Папье-маше

Непривычно длинная пауза между гонками, которая на бумаге выглядела идеальным окошком для отдыха, восстановления и приведения мыслей в порядок, развернулась совершенно иначе от того, как он предполагал. Жалел ли об этом Макс? Вероятнее всего, даже под страхом смерти он бы не ответил, что да. Хотя изначальный план был до смешного здравым и чётким. Разобраться, что именно между Шарлем и Карлосом. Просто чтобы появилась ясность. Просто чтобы не продолжать бесконечно гадать, почему Шарля внезапно не оказалось рядом с ними на Гран-при Сильверстоуна. Просто чтобы наконец опираться на факты, а не на догадки и слабые надежды. Пункт про «получить ответ» закрылся подозрительно быстро — ему даже не пришлось толком задавать прямой вопрос. Формально это упрощало картину: теперь он знал. Но в моменте легче не становилось совсем. Потому что это означало: вроде как Шарль был свободен, и вроде как у Макса больше не было официальных причин не делать шаг. И всё равно подталкивать к чему-то человека, который прямо сейчас проходил через расставание, казалось поспешным и неправильным. И тут его аккуратно выстроенные планы и мысли очень быстро пошли под откос. Макс и раньше почти не сомневался, что, возможно, Шарль испытывал к нему что-то созвучное его собственным чувствам. Просто эта конструкция казалась слишком шаткой. Всё-таки тот выкарабкивался из затянувшихся, завязанных на зависимости отношений, а такое почти всегда переживалось чуть легче, если невольно перевесить симпатию на кого-то ещё. Значит, спешить точно не стоило. Макс это себе повторял как мантру. Проблема была в том, что он оказался совершенно не готов наблюдать, как Шарль откровенно прижимал к лицу его толстовку и с каким-то самозабвением вдыхал его запах. Макс мог сколько угодно перечислять себе разумные доводы и держать рамки, пока человек напротив эти рамки тоже соблюдал. Но это уже было откровенно слишком. И всё равно он ухитрился пересилить себя и удержаться. Цена у этого, правда, нашлась моментально. На то, чтобы тогда не дёрнуться к Шарлю, не схватить за плечи, не встряхнуть со словами «ты вообще понимаешь, что сейчас делаешь, и как это выглядит?», а потом, не дослушав, поцеловать, ушли буквально все запасённые силы. Макс не сделал ни одного из этих шагов. Только выругался по-голландски — и на этом оборвал собственный рывок. Кто же знал, что после этого Шарль додумается вывалить на него всё то, что вывалил, да ещё и на французском. С какой стати тот с такой уверенностью решил, что Макс не поймёт ни слова, оставалось загадкой. Конечно, они никогда отдельно не обсуждали, что Макс с детства жил в Монако, где бóльшая часть людей как раз и говорила по-французски. Но помимо этого, он был врачом. Представлять, что он работал в монегасской клинике, не владея хотя бы базовым уровнем языка, было, мягко говоря, странно. Другое дело, что сам Макс с Шарлем по-французски до этого не разговаривал. Даже тогда, когда принимал его после незапланированного поцелуя лбом со шлагбаумом. Ему просто привычнее было говорить на английском: на нём он думал, общался чаще и в целом почти во всех ситуациях опирался именно на него. На французский с пациентами переходил только тогда, когда его об этом прямо просили после первых фраз на английском. Если же язык был не принципиален, Макс оставался на английском. Поэтому, когда Шарль выдал весь свой монолог — и про кофту, и про запах, и про возбуждающие руки, и про то, что он хотел, чтобы это было свидание, — первая реакция Макса была честной: он решил, что тот по какой-то странной логике решил над ним пошутить. Но стоило увидеть выражение его лица, особенно после прямого подтверждения «я говорю по-французски», как стало очевидно, что ужас в глазах Шарля был абсолютно настоящим. Он говорил ровно то, что думал, и совершенно не рассчитывал, что его поймут. Когда эта простая мысль наконец дошла до Макса, внутри как будто щёлкнул переключатель. Сил сопротивляться не осталось. Все доводы, цепочки и предосторожности разом обесценились. Просто потому, что Шарль хотел, чтобы это было свидание. Отказать ему в этом Макс не мог. Потом выяснилось, что не только в этом. Вообще во многом он не мог отказать Шарлю. Да и, по-честному, не особенно хотел. Слишком долго он со стороны наблюдал, как Карлос откровенно не считался ни с сомнениями, ни с желаниями, ни даже с самыми простыми потребностями Шарля. И слишком давно внутри гудело желание это исправить. Показать, что на самом деле должно быть по-другому. Что его мысли, чувства и «хочу» вообще-то имели вес. Что внимание не нужно выпрашивать, не нужно идти на лишние уступки, чтобы его заслужить. Что внимание дорогому человеку вполне нормально давать просто потому, что он дорог. Это не работа, не сложность и не неудобство, а что-то естественное — то, что можно делать с лёгкостью и удовольствием. Макс с радостью закрывал те дыры, которые в Шарле оставили годы нехватки. По утрам он писал ему «доброе утро», интересовался, как тот спал, успел ли позавтракать, какие планы на день. Вечером, если днём у Шарля были дела и они не виделись, обязательно спрашивал, как всё прошло, не вымотался ли, и перед сном желал спокойной ночи. Для самого Макса это были мелочи, жесты на уровне рефлекса. Шарль был важен — значит, легко всплывал в голове и утром, и днём, и вечером. Всплывал — и логичным следующим шагом было потянуться туда, куда тянулись мысли: к Шарлю. А вот для самого Шарля, явно отвыкшего даже от такой простой переписки, все эти сообщения каждый раз становились небольшим событием. Он реагировал на них очаровательно живо и искренне — и от этого Максу хотелось делать всё то же самое только чаще и больше. Когда у обоих появлялось свободное время, Макс предлагал встретиться. Это почти всегда превращалось в отдельный квест: пригласить его просто в кино или в ресторан было практически невозможно. Официально разрыв с Карлосом ещё не объявили, а Шарля — особенно в Монако — слишком легко могли узнать. Конечно, они иногда просто гуляли — но и с этим приходилось быть осторожными, избегая людных улиц и привычных мест. Зато они могли без проблем встречаться у Шарля или у Макса — чем и пользовались, когда хотелось тихой, по-настоящему защищённой обстановки. Если встреча проходила у Макса, он почти всегда что-то готовил, старательно притягивая Шарля поближе к кухонной суете. Заранее уточнял, какой фильм тому был бы интересен, предлагал варианты музыки — мелочи, но для него они собирались в ощущение правильного вечера. И всё равно Максу этого казалось мало. Просто потому, что запирать старт отношений в четырёх стенах выглядело почти преступлением. Начало — это всегда что-то особенное, тем более, когда этот этап случался, по сути, один раз. Потом уже с тёплой улыбкой можно отсчитывать годы вместе, а вот первые месяцы всегда казались ему отдельным миром. Насидеться дома они ещё успеют — сейчас же ему по-настоящему хотелось ухаживать за Шарлем и радовать его. Поэтому он тщательно продумывал, куда они всё-таки могли бы выбраться и что сделать такого, чтобы потом в памяти остались не только поцелуи на диване перед выключенным телевизором. Он катал Шарля по Франции — в небольшие городки неподалёку, где было тише и где каждый второй не узнавал его с первого взгляда, как в Монако. Там можно было спокойно гулять и целоваться где-нибудь за маленьким домиком, прячась от случайных прохожих. Однажды он вытащил его на устричную ферму в крошечной деревушке у моря: они наелись уже на одной дегустации, но всё равно увезли с собой пару килограммов домой. В другой раз Макс арендовал на день небольшой частный пляж, зажатый между двумя скалами, где они могли валяться на тёплом, хоть и жестковатом песке и купаться вдвоём, не оглядываясь. Ещё одна ночь ушла на то, чтобы протащить Шарля на закрытую смотровую площадку, потом — снять маленький зал под кино, а как-то раз он даже вытащил его «в поход» с палаткой: не всерьёз, а просто посидеть вечером, укутавшись в пледы у костра и жаря маршмеллоу, как полагалось на таких мероприятиях по инструкции. Была и велопрогулка по тем же французским окрестностям. И отдельная история — как Макс уговорил Дэна пустить их на крышу его пентхауса, где устроил уже почти образцовый романтический ужин. Шарль каждый раз по-детски широко распахивал глаза, искренне удивляясь всем этим затеям, а Макс всё больше удивлялся этому удивлению. Ему казалось очевидным: при тех суммах, что наверняка проходили по счётам Карлоса, подобные свидания не должны были выглядеть чем-то из ряда вон. Карлос, по идее, мог позволить себе куда более грандиозные вещи, но чем больше Макс всматривался в реакцию Шарля, тем отчётливее приходил к выводу, что даже если свидания с Карлосом и были дороже по формату, по сути они оказывались гораздо проще. Ресторан. Выезд на яхте. То, что для Шарля и так всегда было чем-то обыденным. Макс, конечно, понятия не имел, что весь их конфетно-букетный период с Карлосом тоже проходил тихо и скрытно, вдали от лишних взглядов, но вместо каких-то продуманных свиданий чаще сводился к тому, что того просто где-то зажимали и проводили время немного иначе. Когда дело дошло до официальных выходов в рестораны и прочей классики, плещущих эмоций там уже не осталось. Да и догадка про формат по сути была верной — свидания были вполне стандартные.  Сейчас же в Шарле каждый раз будто рождалось что-то почти по-детски восторженное от идей Макса. Вместе с этим всплывала и привычная суетливость: лёгкая спешка, азарт, будто он пытался успеть взять всё и сразу. Макс ненавязчиво переучивал его никуда не торопиться. Просто потому, что Шарль, видимо, по старой привычке иногда в самых обычных вещах хватал чуть резче, цеплялся чуть сильнее, спешил, хотя момент располагал к плавности. Словно хотел как можно быстрее ухватить то, что Макс и так спокойно и щедро предлагал, будто в следующий миг это могли отнять. Макс оставался размеренным и спокойным. И рядом с ним Шарль постепенно тоже выравнивался. Похоже, и тело, и голова быстро и без сопротивления привыкали к новой, удивительно простой норме. Норме, где его не пытались прижать к первой попавшейся поверхности, потому что «есть всего пять минут, а потом могут заметить». Норме, где каждое движение было не случайным и не нервным, а аккуратным и продуманным — просто чтобы показать, что его ценили. В какой-то момент у Шарля, конечно, точно так же стало зудеть внутри желание сделать что-то уже для Макса. То, сколько тот вкладывался, он давно перестал пытаться считать — довольно быстро стало ясно, что это бессмысленное занятие, потому что список только рос. И на этом фоне всё происходящее казалось ещё более перекошенным: Макс, как и обещал, действительно ухаживал за ним, не торопил, не пытался галопом проскакать все важные моменты, а аккуратно превращал начало их отношений в какую-то до неприличия счастливую сказку, от которой у самого Шарля на каждой новой странице перехватывало дыхание. Это было лишь вопросом времени прежде, чем он вспомнил: Макс ведь прямо говорил, что и он, Шарль, вполне мог ухаживать в ответ, если только хотел. И Шарлю действительно хотелось. Хотелось удивить Макса так, чтобы тот улыбался не от отражённого восторга — когда ему просто нравилось, как сияли глаза Шарля, — а потому что уже сам Макс был поражён и доволен. Хотелось сделать что-то, после чего именно у Макса не получилось бы спрятать улыбку, а Шарль уже радовался бы этому. Проблема была только в том, что последний раз он вообще за кем-то ухаживал, кажется, лет семь назад, а за парнями — и вовсе никогда. Да и тогда, когда дело касалось девушек, там всё шло по довольно стандартной, отрепетированной схеме. Букет — само собой. Потом какие-нибудь серьги или украшение с драгоценными камнями. В одном случае дело дошло даже до машины.  У Макса же машина была, и Шарль очень сомневался, что такой жест тот воспринял бы как что-то действительно приятное. Скорее как странную попытку купить что-то побольше, потому что денег слишком много. Макс казался до болезненности самостоятельным человеком, который именно этой самостоятельностью дорожил и точно не нуждался в подарках из разряда «посмотри, как я могу». Украшения тоже отметались моментально: Макс их не носил, уши у него проколоты не были, и впихивать в его жизнь что-то подобное казалось отдельным насилием. Цветы оставались самым логичным и безопасным пунктом из привычного списка, но и тут всё упиралось в странное ощущение несоответствия. Слишком банально, слишком «по инструкции», и как будто не очень про Макса.  Тот, конечно, и сам приносил ему розы — не один, и не два раза, он делал это, кажется, почти каждый раз, — но в его исполнении это всегда выглядело как небольшая приписка к чему-то ещё. Маленький знак, штрих к основному жесту. Всегда одна красная роза, аккуратно вложенная в ситуацию — и ни разу не так, как мужчины дарили женщинам огромные букеты «как положено». У Макса цветок был именно украшением, а не главным событием. Да и в голове у Шарля ухаживания давно уже не сводились только к подарку. Макс показывал это на практике каждый раз: придумывал новые активности, выдумывал по сути отдельные миры под каждую встречу, чтобы она запомнилась не как очередной пункт в череде коротких свиданий, а как самостоятельный, отдельный день. Естественно, Шарлю хотелось сделать что-то в том же ключе — не просто «подарить вещь», а организовать время, которое вспоминалось бы само по себе. Фантазии, правда, сначала хватило только на самое очевидное — на собственную яхту. Это было первое, что пришло в голову, когда он начал перебирать варианты: где они могли бы провести время не дома, но при этом так, чтобы их никто не увидел вместе и они могли побыть только вдвоём. На яхте всё было слишком просто: достаточно выйти вечером в море и уйти подальше от берега — и ни один случайный объектив их не поймает. Да, сам его приезд в порт гарантированно поднимал волну внимания, но и это решалось. Макса можно было отправить на борт заранее, а самому появиться позже, отдельно, чтобы, даже если кто-то что-то и приметит, то только его самого, а не их двоих на фоне. Потом в списке вариантов мелькнула мысль о какой-нибудь уединённой вилле на островах. По сути, тот же принцип яхты, только в другом антураже: снимаешь дом, заботишься о том, чтобы вокруг никого не было, и получаешь полностью закрытое пространство на двоих. Но тут начинались сложности практического характера. Во-первых, Максу всё ещё нужно было регулярно осматривать мистера Сайнса, и «просто так» уехать из Монако на недельку было не так-то просто — ехать на день-два не имело смысла, они бы больше потратили на дорогу. Во-вторых, даже если бы с выходными всё сложилось, сама идея вот так сразу вывозить его куда-то далеко казалась слишком громоздкой. Не для Шарля — он-то как раз привык летать и упаковываться хоть завтра. Скорее, он представлял, как это могло бы выглядеть для Макса. Совместная поездка «на острова» звучала как шаг, который обычно принято делать не в первые недели отношений. И всё же мысль с виллой казалась ему честнее, чем вывезти Макса на собственную яхту. Не то чтобы яхта была чем-то плохим — просто это ощущалось чересчур предсказуемым для его жизни жестом, слишком «по-Шарлю». Будто он тянул Макса в ту же витрину «да, у меня есть яхта, поехали туда, потому что могу», а не придумывал что-то действительно под них двоих. А вот идея с отдельным домом, спрятанным от всех, уже была ближе к тому, что ему хотелось. И именно она толкнула его дальше — к более спокойной, приземлённой мысли. Макс ведь и так возил его во Францию. Близко, знакомо, логистически просто: достаточно взять выходной на день. Значит, Шарль мог сделать то же самое, что и с виллой на островах, только чуть иначе. Снять хороший номер в отеле с собственным маленьким бассейном, договориться, чтобы кровать украсили лепестками роз, организовать ужин при свечах. Получалось что-то достаточно классическое, но при этом без громкого «да, я могу арендовать целый остров» или «да, у меня есть яхта». Может, в плане креатива это и уступало разнообразным идеям Макса, зато выглядело честнее и спокойнее. Первым в списке на «подумать» всплыл Majestic в Каннах — по привычке. Он там бывал, знал, что персонал умел держать язык за зубами и работать со знаменитостями — на уровне сервиса это было идеальное место. Но стоило вспомнить улицу снаружи, как идея посыпалась. Круазет почти всегда забита людьми: туристы, гуляющие, папарацци, те, кто просто вышел пройтись с телефоном в руках. Даже если заехать через приватный вход, всё равно оставалась дорога перед отелем, машины, шевеление — достаточно одной случайной фотографии, одного «узнавания» силуэта. С точки зрения полной невидимости это было слишком слабое звено, и он вычеркнул этот вариант практически сразу. Следующей строчкой в голове оказался Кап-Ферра. Тише, спокойнее, территория закрытая, комплекс, куда посторонние просто так не попадали. Людей там значительно меньше, чем в Каннах, и те, кто приезжали, чаще всего ехали прямо к своим виллам или сьютам, не бродя толпами по территории. Но и там не было ощущения полного покоя: кто-то обязательно ходил по саду, кто-то гулял к бассейну, кто-то задерживался с бокалом на террасе. Не толпа, но постоянное лёгкое движение. В девяти случаях из десяти можно было бы остаться незамеченными — но ему хотелось не «скорее всего», а «точно». Он понимал, что в пределах отеля им обеспечат конфиденциальность, но сама внешняя оболочка казалась слишком «живой», чтобы рискнуть появиться там вдвоём. И только потом всплыл Эз — место, куда он уже много лет собирался выбраться, но так и не доехал, потому что в своё время Карлос отмахнулся от этой идеи как от странной. На фоне Канн и Кап-Ферра Эз резко выделялся. Каменная деревушка на склоне, куда случайно практически не попадали; узкие переулки, где нет бессмысленного потока прохожих; отель, буквально встроенный в скалу, — сьюты там расползались по разным уровням, ступенями, и не просматривались друг из друга. Компактно, укрыто, очень приватно. Плюсом было и то, что всё там не выглядело как демонстрация богатства. Да, сьют большой, со своей террасой и собственным бассейном, но весь антураж — камень, тёплый свет, тихий, чуть старомодный комфорт, без блестящих акцентов. Для Макса, который сам не тянулся к откровенно роскошным, кричащим местам, это выглядело не как бессмысленный шик, а как спокойное красивое пространство на двоих. Для самого Шарля — как единственная точка, где шанс, что их увидят вместе, стремился к нулю. Когда он наконец определился, дальше всё пошло по отработанной схеме. Забронировать номер было вопросом пары звонков. Тут же — список чётких инструкций для персонала. Те самые лепестки роз на кровати, которые он заранее себе представил. Плюс — сразу уточнить меню: что именно подать, к какому времени принести рум-сервис в номер. Почти за пять месяцев он уже прекрасно изучил, что Макс любил, от чего отказывался, и решил, что логично будет взять это на себя, не перекладывая ответственность — он всё же организовывал свидание-сюрприз.  К еде добавились свечи — обязательный пункт. Вечер хотелось собрать так, чтобы Макс с первого взгляда понял: его привезли не просто «в классный отель с хорошим номером», а в тщательно продуманный сценарий. В рестораны они сейчас выйти не могли, поэтому ужин должен был быть не просто «не как дома», а именно особенным — даже если по сути это было почти как заказать блюда в доставке, только поданные на их стол и подсвеченные огнём, о котором Шарль позаботился заранее. Как выяснилось позже, это была сравнительно простая часть. Сам отель, номер, бассейн, почти сказочный пейзаж вокруг и ужин — всё это было «для них». Для двоих сразу. Но чем ближе подходил согласованный день, тем отчётливее у Шарля зудело ещё одно желание: придумать что-то отдельно для Макса. Отдельный жест, который был бы адресован не им обоим, а именно ему. И тут всё снова начинало усложняться. С одной стороны, казалось, что он уже довольно неплохо знал Макса. Знал, что тот точно так же, как и он, с удовольствием смотрел «Stranger things», с интересом проглотил «Wednesday», мог спокойно обсуждать сериалы, мемы и сюжетные ходы. Видел, как Макс любил читать: Шарль с трудом вспоминал хоть один уикенд, чтобы на Гран-при у того не было с собой книги. И эти страницы определенно интересовали его куда больше, чем машины, наматывающие круги по трассе. Но именно тут и упиралось всё в тупик. Он толком не знал, что именно Макс читал. Пару раз замечал обложки — что-то очень похожее на околонаучную литературу: то ли исследования, то ли что-то научно-популярное, то ли строгая фантастика на грани с реальными теориями — по обложке не разберёшь. В другой раз он держал у себя классическую книгу — кажется, что-то из Оруэлла. На таком фоне книга казалась слишком рискованным вариантом. Макс читал много и явно предпочитал определённые жанры — значит, можно легко промахнуться: либо не попасть в его вкус, либо купить то, что у него уже было и, возможно, перечитывалось. Параллельно в голове всплывало и другое наблюдение: Макс любил сам готовить. Только в выборе подарка это не помогало от слова совсем. Зато это, если по-честному, для Шарля было, мягко говоря, отдельным видом пытки. Каждый раз наблюдать, как тот уверенно орудовал ножом, как точно двигались пальцы, как он спокойно и автоматически собирал на доске ровные, аккуратные ломтики — и при этом, кажется, даже не задумывался, что делал что-то сложное. Просто делал, потому что умел. У Шарля от этого внутри каждый раз ощутимо подкипало. Он совершенно не преувеличивал, когда сказал Максу, что его руки его заводили. От этого, собственно, и родилась идея с лепестками роз на кровати. Мягкий, ненавязчивый намёк: может быть, уже пора использовать эти самые руки по прямому назначению. Получилось, что Макс, как тогда и сказал, что они никуда не торопились, так буквально никуда и не торопился. Как пообещал ещё поухаживать, так и продолжал ухаживать: без ускорений, без резких манёвров в сторону «а теперь давай приспустим штанишки и…». Шарль, честно говоря, перестал понимать, чего именно тот ждал. На момент, когда идеи со свиданиями уже почти две недели как реализовывались одна за другой, Макс всё равно ни разу не завёл разговор в сторону «дальше». Шарль тоже тему не поднимал, решив, что Макс сам сделает шаг, когда «наухаживается». В его голове это изначально выглядело как ещё одно-два свидания, не больше. Но нет. Счёт пошёл дальше, а Макс всё так же аккуратно держал дистанцию. В какой-то момент в голову закралась мысль, что теперь, возможно, уже Макс чего-то ждал от него. Всё-таки если один человек ухаживал, логично вписывалось и то, что в какой-то момент второй должен был как бы подтвердить: да, я согласен на следующий шаг. И Шарль на этот шаг был согласен, по правде говоря, ещё после свидания на скалах, но теперь, возможно, Максу было комфортнее именно так — дождаться от него явного сигнала, что он всё ещё хотел продолжения. Шарль очень хотел. Поэтому и лепестки роз — именно ненавязчивый подсвет. Не требование, не «мы обязательно должны», а мягкий маркер: если Макс готов, он увидит. Если нет — ничего не сломается, просто останется красивая картинка. Хотя, если честно, он очень надеялся, что тот был готов. Потому что сам уже давно ходил на одних нервных окончаниях. Потому что после каждой встречи с Максом он откровенно заебался дрочить то в душе, то в спальне, а то и вовсе прямо на диване, вспоминая, как ещё недавно чувствовались на коже чужие пальцы, как ложилось дыхание к шее, как приятно дрожали мышцы от случайного прикосновения. Организм на эту историю смотрел куда проще всех рассуждений про темп и аккуратность и требовал своего — чем дальше, тем настойчивее. Потому отель он в действительности забронировал оперативно и организовано — организм уже откровенно требовал развязки. Теперь же Шарль судорожно ломал голову, что ещё мог бы сделать именно для Макса. Перед глазами раз за разом всплывало собственное запястье с красной нитью-талисманом — подарком Макса. Таким продуманным и точным, что Шарль до сих пор иногда не до конца верил, что вообще получил что-то подобное. В ответ хотелось подарить не просто «что-то», а вещь с таким же весом — чтобы было видно, как сильно он ценил Макса и как часто о нём думал. По итогу на всё про всё у него в запасе оставался один день. Следующим вечером Шарль, как и полагалось человеку, который звал на свидание, уже сам подъехал за Максом. Это, строго говоря, вообще был первый раз, когда они куда-то ехали на машине Шарля. Не то чтобы они особенно разъезжали на машине Макса — пару раз выбирались во Францию и на этом список почти заканчивался, — но опыт всё-таки был. А вот одну из машин Шарля Макс видел сейчас впервые. Он наклонился, заглядывая внутрь салона, и, едва успев устроиться на пассажирском сиденье, с забавой хмыкнул: — А вот и багажник спереди. Шарль возмущённо фыркнул, щёки тут же слегка напряглись, как у надутого кота. Внутри уже разгонялся вполне аргументированный протест, но взгляд по инерции скользнул вперёд — и он, к собственному раздражению, понял, что Макс ведь не шутил. Багажник у него действительно был спереди. Пришлось сжать губы, принять поражение и просто запустить машину, решив, что романтический вечер явно важнее дискуссии о том, у кого что и где находилось — пусть даже шуточно. Дорога заняла около пятнадцати минут. Они почти не разговаривали — не из неловкости, а потому что обоим хватало самого факта «мы едем вместе». Макс, устроившись поудобнее, большую часть пути был занят тем, что кончиками пальцев разглаживал несуществующие складки на свободной ладони Шарля. Тот держал вторую руку на руле и честно смотрел на дорогу, как и положено человеку, ответственному за то, чтобы они вообще доехали. Они поднимались к Эзу со стороны Ниццы. Серпантин уходил всё выше, и через лобовое стекло картинка менялась незаметно, но ощутимо: справа внизу открывалось море, тёмно-синяя полоса с мягкими бликами огней, слева тянулась стена скалы и вросшие в неё каменные строения деревни. Фары выхватывали из темноты куски старой кладки, металлические решётки, растения, пробившиеся между плит. Машина остановилась у небольшого бокового входа в отель — с улицы он выглядел как просто арка в каменной стене, ничего особенного. Едва они подъехали, как снаружи уже ждал сотрудник: быстро открыл дверцу, вежливо поприветствовал обоих по имени и жестом пригласил следовать за ним, не задерживаясь ни на секунду. Внутри оказался короткий коридор — узкий, каменный, с мягким, почти золотистым светом от бра на стенах. Пахло чуть влажным камнем, свежими цветами и чем-то еле уловимо травяным. Через пару шагов они уже входили в маленький лифт — тот явно был встроен в старое здание, подъём занимал всего несколько секунд. Лифт поднимал не на привычный «следующий этаж», а на один из террасных уровней комплекса. Двери открылись, и они вышли на открытую каменную площадку. Ночь накатила почти полностью, но тёплый воздух всё ещё держался. С площадки путь уходил вбок — узкая галерея вдоль стены, пару шагов вперёд, свет от маленьких светильников ложился мягкими пятнами на плитку, дальше — ещё одна дверь и ещё один крошечный лифт. Он снова поднимал всего на один уровень вверх: комплекс был собран ступенями, как лестница, а не ровными этажами. Макс всю эту дорогу смешно вертелся, то заглядывая в окно, то запрокидывая голову, чтобы рассмотреть каменные своды над лифтом, то останавливая взгляд на каких-то декоративных деталях. Шарль, шагая рядом, только краем губ удерживал улыбку — казалось, Максу действительно нравилось происходящее, и от этого внутри становилось ещё теплее. После нескольких таких коротких подъёмов и небольших переходов их вывели к отдельной двери сьюта. Выше — уже только небо, рядом — никого, никаких соседних номеров и случайных людей, которые могли бы проходить. Шарль быстро открыл дверь и, вполне осознанно, чуть театрально, галантно пропустил Макса вперёд. Тот шагнул через порог — и на долю секунды просто застыл. Свет в номере был приглушён. Не полная темнота, но и не яркое освещение: отдельные зоны подсвечены мягче, другие оставались в полутени. Основной акцент шёл на стол у окна — там уже горели несколько свечей, освещая белую скатерть и сервировку таким образом, что всё вокруг чуть тонуло по краям. На столе стояли тарелки, бокалы, приборы; в центре — пара накрытых металлическими колпаками блюд. По договорённости с отелем их должны были принести буквально за несколько минут до их прихода — всё выглядело так, будто они опоздали ровно на одну вздохнувшую свечу. Рядом, на высокой подставке, стояло металлическое ведёрко, в котором покоилась бутылка вина, поблёскивая стеклом в отсветах огня. Макс медленно заулыбался, всё ещё осматривая помещение, а потом развернулся к Шарлю. Тот успел закрыть дверь, и в следующую секунду руки Макса уже легли ему на талию, притягивая ближе. — Ухаживаешь? — голос прозвучал ниже обычного, мягко, бархатным оттенком довольства. — Ухаживаю, — без колебаний подтвердил Шарль, наклоняясь и мягко касаясь его губ. — Пойдём. Он чуть подтолкнул его в сторону стола, подошёл следом и спокойно отодвинул стул, останавливаясь сзади — жест получился таким, каким он сам не раз видел у Макса. Макс на секунду растерялся — не столько от самого стула, сколько от того, как всё это выглядело в сумме. Но почти сразу хрипло хмыкнул, подошёл ближе, аккуратно опустился, и Шарль плавным движением придвинул стул к столу. — Так вот как ты себя ощущаешь, — выдохнул Макс, с некоторым удивлением отмечая, что у него вдруг слегка вспотели ладони. С ним такого не происходило с тех пор, как на школьном балу его внезапно пригласила на танец девочка, которая ему нравилась. — Как «так»? — отозвался Шарль, перехватив бутылку за дно, упирая пальцы в углубление, и аккуратно наполняя бокалы. Он прекрасно знал, как чувствовал себя сам, когда Макс устраивал для него подобные вечера, но хотел услышать формулировку вслух. — Волнительно? — Макс чуть вопросительно выгнул бровь. — Немного смущённо. Очень приятно. — И голова кружится, — добавил Шарль с лёгкой улыбкой и опустился на свой стул напротив. — Ага, — Макс медленно выдохнул, опуская взгляд на стол, словно собирая мысли в кучку. Ощущения были слишком непривычные. Когда Шарль позвал его на свидание, он согласился легко, с той же интонацией, с которой обычно говорил «да» на ночное дежурство или звонок Келли после смены, — будто делал так каждый день. На деле оказалось, что довериться кому-то вот так, целиком, позволить себя вести, а не вести самому — совсем не так просто, как это выглядело со стороны. Быть по другую сторону таких жестов казалось менее привычным, чем организовывать всё самому, но в этом не было ничего неправильного. Просто новое, непротоптанное. Тем не менее сбивчивый ком ощущений постепенно начал распутываться. Вечер плавно перетёк в более понятную плоскость — еда, неторопливые разговоры, вино, мягкий смех через стол. Такого опыта у обоих было уже достаточно, чтобы в какой-то момент всё стало очень простым и очень своим. Показалось, что его наконец отпустило. Внутри всё только более-менее улеглось, и Макс поймал себя на мысли, что дышать снова стало привычно, когда Шарль вдруг поднялся из-за стола. — Я на минуту, — только и сказал он и скрылся за поворотом комнаты. Макс проводил его взглядом и на пару секунд просто застыл, с лёгким удивлением отмечая сам факт, что Шарль внезапно исчез из вида, но меньше чем через минуту Шарль действительно вернулся. В руках у него появилась аккуратная чёрная коробка с туго завязанной синей лентой. Подарок для Макса он всё же успел подготовить. Ради этого ещё днём заезжал сюда один — заранее оставить его в номере.  Тащить подарок при Максе было бы уж слишком. Заодно в планах было подготовить кое-что ещё, что не доверил бы персоналу. Макс машинально поднялся, стул тихо цокнул ножками по полу. Он сделал пару шагов навстречу и замер прямо перед ним, всматриваясь в коробку, а потом — в лицо Шарля, с немым вопросом «серьёзно?» во взгляде. — Это тебе, — Шарль протянул коробку. Макс аккуратно принял её в ладони, чуть потяжелевшими от внезапного напряжения. Крышку даже не тронул, только пальцами коснулся ленты. — По какому поводу? — он неловко улыбнулся. Внутри уже знакомым, волнующим коктейлем сплелись смущение, радость и странная лёгкая паника. И, как очень верно заметил сегодня Шарль, голова действительно чуть закружилась. — По поводу того, что ты замечательный, — слова сложились сами, почти без фильтра. На долю секунды перед этим в голове расправилась пустота от неожиданности вопроса, но язык успел среагировать раньше, чем растерянность взяла верх. Макс снова смутился, взгляд стал мягче. — Спасибо, — он качнулся ближе, собираясь поцеловать его, но Шарль упёрся ладонью ему в грудь, слегка придерживая. — Ты же ещё даже не открыл, — напомнил он. — Это не важно. Что бы там ни было, уверен, мне понравится, — Макс говорил без притворства, абсолютно честно. — Вот и открывай тогда, — поторопил его Шарль — чем дольше Макс тянул, тем сильнее у него самого поднималась волна нервного ожидания. Спорить Макс не стал. Осторожно поддел пальцами узел, развязал ленту, откинул её в сторону и медленно приподнял крышку. Настолько медленно и аккуратно, что у Шарля пару раз чуть не дёрнулась рука — хотелось сорвать её одним резким движением и уже пережить этот момент. Внутри, на маленькой светлой подушечке, лежала полароидная камера. Макс посмотрел на неё, потом снова поднял глаза на Шарля, явно пока не до конца успевая связать всё в одну линию. — Я прочитал статью про то, как наш мозг фиксирует воспоминания. Про нейронные связи и все такое, что со временем одни и те же нейроны могут записывать разные воспоминания, а старые могут стереться, — Шарль говорил чуть быстрее обычного, по инерции, искренне надеясь, что хотя бы в общих чертах пересказал суть правильно и не нанёс откровенную чушь о работе мозга нейрохирургу. — Я знаю, что ты, вероятно, никогда не занимался фотографией, но ты столько волшебного для меня сделал за последнее время, что я подумал, было бы здорово, если бы это оставалось запечатлено на фотографии? — он нервно сглотнул, стараясь уложить то, что крутилось внутри, в нормальные слова. — Чтобы навсегда. Последние два слова он почти выдохнул, одёрнув пальцы, как будто те могли выдать лишнюю дрожь. Воздух вокруг стал плотнее и тяжелее, как тогда в Монреале, когда Макс завязывал ему на запястье красную нить-талисман. То же странное ощущение: будто в комнате что-то щёлкало и становилось важнее, чем все слова до и после. — Schatje, — тихо выдохнул Макс. Руку с коробкой он отодвинул в сторону, прижимая её к себе, а второй рывком притянул Шарля ближе. Они столкнулись грудными клетками глухим, плотным стуком, от которого по спине побежала волна. — Спасибо, — добавил он уже чуть громче. Губы Макса легли ему на висок, глаза закрылись. Сердце тянуло почти болезненно, странной тяжёлой радостью. Потому что Шарль только что вслух сказал, что хотел бы всегда помнить то, что между ними было, и в подтверждение протянул ему полароид. В отличие от памяти, камера действительно могла зафиксировать момент и не менять его до самого конца — без смазываний, вытеснений и новых ассоциаций поверх. И от осознания, что для Шарля всё это настолько ценно, Максу было почти невыносимо хорошо. — Сделаем первое фото? — прошептал он ему на ухо. От тёплого дыхания по шее у Шарля тут же побежали мурашки, он хихикнул, чуть втягивая плечо. — Второе, — мягко поправил он. — Я когда его проверял, случайно щёлкнул. В ответ раздался тихий, довольный смех. — Хорошо, второе, — легко согласился Макс и аккуратно достал камеру из коробки. — Картриджи ты уже поставил, да? — Ага, там сразу шли в комплекте. И ещё купил пару пачек, они в спальне, — кивнул Шарль. Макс ещё пару раз щёлкнул чем-то, проверяя настройки, затем поднял камеру, нацелив её прямо на всё ещё улыбающегося Шарля. Щёлк. Камера тихо отработала, и картридж медленно начал выползать из щели. Макс ловко подхватил его, вытащил до конца и живо сунул снимок в карман, чтобы тот спокойно проявился в темноте. — Эй, я думал, мы вместе, — возмутился Шарль, но тон был скорее смешливым. — Это только для меня, — довольно хмыкнул Макс. — А теперь — вместе. Он подошёл ближе, притянул Шарля к себе, прижимая к боку и почти впечатываясь губами в его щеку. Шарль невольно засмеялся, голова чуть качнулась к нему, и в этот момент Макс, удерживая камеру вытянутой рукой, снова нажал на кнопку. Щелчок, тихий механический звук — следующий картридж вылез наружу. Макс положил снимок на стол лицевой стороной вниз, оставляя его спокойно проявляться, не ловя лишний свет. — А ты что снял? — вопрос соскочил сам, чтобы заполнить ожидание фотографии. — Да кровать просто. Я фото в спальне оставил, — Шарль чуть пожал плечами. — Посмотреть, что ли, хочешь? — Хочу. Тоже история, — отозвался Макс, а Шарль уже развернулся и шагнул в сторону спальни, махнув ему следом. — Оно правда смазанное немного, в движении получилась, — пояснил он на ходу и, дойдя до дверного проёма, пропустил Макса вперёд. Тот переступил порог — и на секунду словно споткнулся на месте. Взгляд сразу упал на кровать, усыпанную лепестками роз; свет из основной комнаты ложился сюда мягкими отсветами, подчёркивая красные россыпи на белом. Он даже не успел как следует отойти от увиденного, как Шарль, будто ничего особенного не происходило, просто вложил ему в ладонь ту самую первую фотографию. — Вот, смотри, — сказал Шарль, и Макс на автомате просто послушался и опустил взгляд.  Легче от этого, правда, не стало — совсем наоборот. Кровать на фото была той самой, что сейчас стояла перед ними. Только на кровати лежал Шарль. Одна нога чуть приподнята и согнута в колене, упираясь в край матраса, другая — согнута и оставалась на полу, как будто он ещё не до конца «улёгся», а пойман в середине движения. Тело чуть выгнуто в пояснице, голова запрокинута, губы приоткрыты. И при этом на нём не было ровным счётом ничего. Фото действительно было чуть смазанным, как и заявлено — в районе пояса, где пальцы крепко сжимали член и явно двигались, изображение чуть плыло и размазывалось.  У Макса на секунду вылетела из головы базовая функция «дышать». Буквально. Он застыл, не в силах вдохнуть, с пальцами, замершими на краю снимка. Где-то внизу живота потянуло так резко, что челюсть сама по себе сжалась, почти до боли. Только через добрых десять секунд он смог втянуть воздух сквозь сжатые зубы, резко развернулся к Шарлю, фотография выскользнула из пальцев и упала куда-то на покрывало, а он уже хватал его за плечи, притягивал к себе и впивался в губы так, будто мир мог закончиться прямо сейчас. Поцелуй сразу стал глубже, тяжелее. Макс потянул его ближе, и руки сами пошли по привычным траекториям — от плеч к лопаткам, ниже, к поясу, снова вверх, цепляясь за ткань. Рубашка мешалась, собиралась складками под пальцами, и от этого движения получались чуть резче, чем он планировал, просто потому что хотелось добраться до кожи быстрее, и Макс, кажется, впервые по-настоящему поблагодарил свою профессию: если бы пальцы не были настолько привычно ловкими, пуговицы точно бы не выжили. Когда последняя наконец осталась позади, он одним резким движением сорвал рубашку с его плеч. Ткань жалобно хрустнула. — Извини, — выдохнул Макс, немного приведённый обратно в чувства резким звуком, и, спохватившись, на секунду отстранился. — Я не собирался… вот так. Шарль в тот момент был готов, наверное, заскулить от разочарования — во всей ситуации не было ни одного намёка на то, что он хотел, чтобы Макс останавливался хоть на секунду. Но тот, как оказалось, уходить никуда и не думал: просто переключился на собственную одежду. Аккуратно, уже более осознанно расстегнул свою рубашку, сбросил её на пол и только потом снова наклонился к нему, возвращая поцелуй, как будто ничего не прерывалось. Позорный скулёж Шарлю пришлось проглотить до лучших времён. По крайней мере — на ближайшие несколько секунд.  Губы Макса скользнули ниже, к линии подбородка, к шее, туда, где пульс бился ближе всего к коже. Он двигался мягко, без рывков, не спеша, словно заново изучая каждый сантиметр: шея, впадинка у ключицы, линия к плечу, обратно. Там, где задерживался дольше, под кожей отзывающейся волной проходила дрожь. Шарль перестал что-то толком понимать довольно быстро. Дыхание сбилось, мысли крошились на короткие, обрывочные «здесь», «так», «ещё», и тело реагировало быстрее головы — он изгибался навстречу, цеплялся пальцами за плечи, за спину, за волосы, и время от времени из горла вырывался звук, подозрительно несдержанный и скулящий. Макс осторожно повёл его назад, к кровати. Одной рукой поддерживая за спину, другой — направляя, он почти легко уложил его на покрывало, сам навис сверху, опираясь на руки по бокам. На пару секунд просто задержался, глядя сверху вниз — как будто отмечал для себя, что это правда происходит, — и только потом снова опустил голову. Ласки пошли ниже. От шеи — к ключицам, оттуда — к груди. Он касался чуть больше губами, чем руками, при этом ладони всё равно держали, фиксировали, не давая ему ускользнуть даже на сантиметр. Когда язык на пробу задел сосок, Шарль дёрнулся сильнее, чем собирался, плечи оторвались от кровати, пальцы сжались в простыне, и тот самый снова опасно похожий на скулёж звук вырвался уже без маскировки. Макс ответил на это только чуть более уверенным нажимом, снова и снова возвращаясь туда, где тело отзывалось ярче, затем оставляя лёгкие, дразнящие поцелуи ниже, по линии рёбер, к животу. Всё это время его руки не исчезали: одна легла на бок, успокаивающе гладя, другая задержалась на талии, большим пальцем рисуя несуществующие круги по коже. Добравшись до пояса брюк, он ненадолго замедлился, словно давая Шарлю шанс передумать  — или хотя бы выдохнуть. Но тот только сильнее выгнулся навстречу, хватая воздух ртом и цепляясь за его плечи. Пряжка поддалась довольно быстро — пальцы привычно справились и с этим: металлический звук, мягкий шорох ткани, ещё один тяжёлый вдох. Макс провёл ладонями по открывшимся бёдрам, задержался, слегка сжав, и вернулся поцелуями вверх, будто намеренно дразнил, не позволяя сразу перейти туда, где всё уже было «слишком». От этого Шарль только сильнее извивался под ним, местами уже откровенно хныча от нетерпения. Казалось, ещё чуть-чуть — и он просто начнёт просить вслух, не разбирая слов. Макс всё-таки отстранился на короткий момент — настолько, чтобы дать ему вдохнуть чуть глубже и расслабить хотя бы плечи. Но пауза длилась недолго. Он вернулся, поддел пальцами край белья, стянул его вниз единым движением, не оставляя пространства для сомнений, и отбросил куда-то к ногам кровати. Шарль вздрогнул всем телом, когда прохладный воздух коснулся его, и затаил дыхание. Макс наклонился ниже медленно, будто воздух под ним стал плотнее. Тепло его дыхания сначала коснулось только кожи живота — едва, скользя поверхностно, как пробный жест, который сам по себе уже выбивал остатки мысли из головы. Шарль резко втянул воздух, плечи приподнялись, а пальцы на секунду сжались в простыне так, будто он удерживал не ткань — себя. Макс двигался неспешно, слишком осознанно. Сначала проводил губами вдоль линии, где мышцы на животе собирались в мягкий изгиб; затем чуть ниже, оставляя едва заметные, почти воздушные касания. Рука легла на бедро — тёплая, уверенная, удерживающая ровно настолько, чтобы не дать ему уйти от этого ощущения ни на миллиметр. Пальцы гладили неторопливо, скользя по коже вверх-вниз, и от этого движение по телу разрасталось глубже, будто расходилось волнами изнутри. Вторая рука поднялась выше, к талии, затем к груди, и большой палец лениво прошёлся по линии ребра. Когда он скользнул чуть ближе к соску и едва-едва надавил, у Шарля сорвался тихий, резкий звук — неосознанный, лишённый контроля. Тело выгнулось навстречу. Казалось, любое касание стало слишком чувствительным — почти болезненным от внутреннего напряжения. Дыхание Макса сдвинулось ещё ниже, и Шарля по ощущениям будто током прострелило. Тепло. Прикосновение. Снова тепло. Он не видел, что тот делал — только чувствовал: губы, осторожные, нацеленные, будто изучающие; язык, едва касающийся; ритм, от которого всё внизу сжималось до дрожи. Движения были не резкими — глубоко ровными, мягкими, обволакивающими. Каждое скольжение заставляло его запрокидывать голову и хватать воздух ртом. Мысли рассыпались окончательно, оставляя только короткие импульсы. Пальцы сами нашли его плечи, потом волосы, зарылись в них, не чтобы удержать — скорее чтобы быть к нему ближе в каждый момент, когда очередная волна накрывала сильнее предыдущей. Макс не спешил. Он проводил ладонью по бедру, медленно сжимал, затем отпускал; поднимался к животу, поглаживал тёплой внутренней стороной пальцев, будто успокаивал встревоженное дрожащее место под рёбрами. Потом снова возвращался ниже, к точке, где от его тепла всё внутри натягивалось до предела. Шарль сбивчиво дышал, будто разучился делать размеренные вдохи. Звук, который то и дело вырывался из него, стал хриплым, напряжённым — таким, от которого Макс только сильнее заводился, ускоряясь и фиксируя чужие бёдра на месте, как будто держал, не давая ему рассыпаться ещё до того, как это случится по-настоящему. В какой-то момент он почувствовал, что предел приблизился слишком резко. Макс уловил это мгновенно: замедлил движение, потом снова дал ровный ритм, чуть глубже, теплее, будто провёл по грани специально. И этого оказалось достаточно. Внутри что-то сорвалось, взорвалось короткой, ослепляющей вспышкой, и тело выгнулось настолько сильно, что лопатки оторвались от кровати. Пальцы на секунду зарылись в волосы Макса почти болезненно, и из горла вышел звук — глухой, рваный, из глубины груди. Он кончил рывком, без возможности сдержаться, и ощущение эйфории, растекающейся по телу, было почти оглушающим. Макс не отстранился — наоборот, принял всё, остался рядом, пока первая волна дрожи не унялась. Потом ещё пару секунд держал его за бедро, поглаживал большим пальцем, позволяя телу прийти в себя. Только когда дыхание Шарля выровнялось хотя бы немного, Макс медленно поднял голову. Провёл тыльной стороной пальцев по его животу — мягко, успокаивающе. — Макс… — дыхание сорвалось, хрипловатое, едва оформленное в звук. Глаза до сих пор плыли, будто мир вокруг задержался в расплывчатой дымке. Пальцы дрожали, не слушались. Макс поднялся выше, упираясь ладонями в матрас, и накрыл его губы коротким, уверенным поцелуем — таким, что забирал остатки голоса и мысли. Шарль откликнулся сразу, почти с отчаянной готовностью, прижимаясь ближе. Рука Макса случайно съехала чуть под подушку, и он замер. Там было что-то твёрдое. Он нащупал, отодвинул вторую подушку чуть в сторону — на матрасе лежали тюбик смазки и упаковка презервативов. Макс перевёл взгляд вверх. Шарль смотрел на него открыто, честно, без тени игры — будто и не мог иначе. Взгляд вышел почти беспомощным, просящим — из желания, которое перехлестнуло через край. Пальцы сами потянулись, сжали тюбик так, будто это был единственный способ держаться за реальность. Макс медленно накрыл его руку своей — мягко остановил, забрал, не разрывая зрительного контакта. И вернулся губами к его лицу: поцеловал уголок рта, потом саму линию губ, чуть задержался, словно уговаривая дышать ровнее. Он подтянул Шарля чуть к центру кровати и опустился рядом, так близко, что их дыхание смешалось в одном ритме. Ладонь скользнула по бедру — тёплая, уверенная — и мягко подтолкнула к себе. Другой рукой он поддержал талию, уводя внимание туда, где прикосновения были расслабляющими, а не пугающе острыми. Тюбик открылся с мягким, почти приглушённым щелчком. Макс выдавил немного смазки на пальцы, распределил её медленно, разогревая движением ладони, чтобы не было резкого контраста. Пальцы скользнули по ягоднице, коснулись его мягко, бережно. Сначала только прикосновение — осторожное, изучающее, как будто проверяющее, где проходила грань. Он действовал неторопливо, с почти мучительной деликатностью — скользнул одним пальцем, давая телу время принять, адаптироваться, расслабиться. Шарль выдохнул резко, словно воздух вырвало из лёгких. Но следующая секунда быстро принесла другое — тепло, привыкание, расслабление. Макс отвлёк поцелуем — в губы, мягко, почти невесомо, так, будто хотел забрать любой возможный дискомфорт. Потом ниже, на шею; нашёл точку под ухом, от которой, как он уже знал, у Шарля подкашивались колени, и задержался там. Тело отозвалось лучше, глубже — он почувствовал это по тому, как Шарль подался навстречу, доверчиво, как будто почти нырнул в его ладони. Когда первый палец двигался свободно, Макс добавил второй — так же аккуратно, постепенно. Потом так же третий, только после того, как убедился в полной готовности. Движения были медленные, глубокие, но не резкие. И от этого Шарля вело сильнее: глаза закатывались, дыхание сбивалось на каждом мягком толчке пальцев, а руки сами скользили по плечам Макса, короткие ногти цеплялись за кожу, как будто просили ближе. — Макс… пожалуйста… — сорвалось тихо, с придушенной хрипотцой. Он услышал. И отозвался лёгким поцелуем в висок, как обещанием. Когда движения стали совсем лёгкими, а дыхание Шарля — горячим, рваным, Макс выскользнул из него, поднялся на колени и потянулся к своему поясу. Пара уверенных движений — и брюки вместе с бельём соскользнули вниз, падая к его ногам мягким тяжёлым комком. Он отбросил их в сторону и сразу вернулся ближе. Характерный мягкий шелест упаковки прозвучал удивительно громко в тишине. Шарль сглотнул, зрачки расширились, тело само подалось навстречу. Макс вернулся к нему сразу, обнял ладонями за бёдра, потянул ближе. Вошёл медленно — настолько, что казалось, время растянулось между вдохом и выдохом. Шарль резко втянул воздух, но вместо напряжения его накрыло теплом — спокойным, обволакивающим ощущением того, что его держали. Осторожно. Уверенно. Надёжно. Почти сразу Шарль попытался податься вперёд, ускорить темп — привычным, инстинктивным движением, будто тело само знало, куда рваться. Но Макс мягко остановил: ладони легли на талию, фиксируя, не позволяя толкнуться быстрее, чем нужно. Он двигался размеренно, глубоко, сдержанно, давая телу время принять каждый миллиметр, привыкнуть к заполненности, к движению, к теплу. Шарль всё равно снова дёрнулся сам — по привычке — и Макс только глубже поцеловал его в шею, почти успокаивающе. — Тише, — прошептал он губами к коже. И снова задал ровный, медленный ритм. Уже чуть глубже, теплее. Руки постоянно гладили: бедро, бок, грудь. Держали его, направляли, успокаивали, не давая перегореть раньше времени. Темп нарастал постепенно. Естественно. Не рывком — плавным ускорением, которое сначала едва ощущалось, а потом оказалось, что они уже двигались быстрее, чем он успел заметить. Дыхание смешалось — горячее, рваное, нечёткое. Шарль то и дело выгибался, прижимался сильнее, а Макс держал темп ровным, не роняя его. Пока волна не пошла выше. Пока движение не стало глубже, жестче, точнее. Плечи Шарля стукнулись о подушку, пальцы свелись на лопатках Макса, и его почти трясло от ощущения, как ритм заполнял его полностью, вытесняя всё до белого шума в голове. В какой-то момент перед глазами действительно вспыхнули искры, как будто свет ударил слишком резко. — Макс… — на этот раз сорвалось почти беззвучно. Макс считал это быстро. Рука скользнула ниже, между их переплетёнными телами. Пальцы, о которых Шарль грезил, обхватили его член, и ему хватило всего нескольких ритмичных движений. Он кончил — резко, неожиданно, с полной отдачей, как будто вся накопленная волна спустилась за секунду. Тело выгнулось, дыхание сорвалось, руки сами вцепились в плечи. Макс от этой картины под ним последовал почти сразу — короткий, глубокий стон в его шею, крепкая дрожь в руках, тёплый выдох рядом с ухом. Он удержал Шарля до конца, не отпуская ни на миг. Когда тело немного расслабилось, прижался губами к его щеке — коротко, мягко, словно проверяя дыхание. Провёл носом по скуле, задержался у виска, потом коснулся ресниц, где от напряжения собралась тонкая влага. Не слёзы — просто вспышки перед глазами были слишком яркими. — Всё хорошо? — дыхание коснулось щеки. Макс чуть отстранился, чтобы взглянуть на раскрасневшегося и всё ещё тяжело дышащего Шарля. В ответ тот издал какой-то нечленораздельный, но явно утвердительный звук, больше похожий на довольное мычание, и Макс не удержался от улыбки. Осторожно выскользнул из него и приподнялся, упираясь ладонью в матрас. — Стой, куда ты? — Шарль тут же распахнул глаза, рывком приподнимаясь на локтях. — Никуда, — Макс, не уходя далеко, дотянулся до мусорки, бросил туда презерватив и сразу вернулся, наклонился и навис над ним, мягко распластавшись сверху, будто закрывая собой от всего остального мира. Они так и остались лежать, спутанные, тёплые, ленивые, ещё минут десять: дыхание потихоньку выравнивалось, кожа остывала, а желание отползать друг от друга так и не появлялось. Только когда тяжесть приятной усталости чуть отпустила, Макс снова решительно поднялся, на этот раз уже не поддаваясь на недовольные звуки Шарля, подхватил его под бёдра и, как маленькую цепляющуюся обезьянку, понёс в сторону ванной. Скоро за стеной зажурчала вода. Комната постепенно наполнилась мягким паром, запахами тёплой влаги и шампуня, редкими обрывками фраз, которые в какой-то момент сами собой сошли на нет, сменившись знакомым прерывистым дыханием и заглушёнными стонами, тонущими в шуме душа. Телефон, оставшийся на столе, мигнул экраном, вырываясь из темноты. На дисплее всплыло короткое уведомление.  «Надо поговорить». Сверху светилось имя: Карлос.