Папье-маше

Сказать, что Сингапур начался неловко, — ничего не сказать. Просто потому, что Шарль перед этим принял целый набор откровенно дурацких, опрометчивых решений. Формально он исходил из тех карт, что лежали перед ним на столе. Но то ли правил игры не понял, то ли все вокруг играли в Uno, а он — в дурака. Даже слишком буквально. И Макс, если бы знал, что у того творилось в голове, с этим бы, скорее всего, согласился. Глупо было тогда, в его день рождения, промолчать. Глупо — надеяться, что они не столкнутся в паддоке.  Очень, очень глупо. Утро Макса перед вылетом началось на удивление ровно. Совсем не так, как в тот самый первый раз, когда он собирался лететь с мистером Сайнсом ещё весной. Тогда он проснулся за пару часов до будильника, трясся над дорожной сумкой, по кругу проверял документы, рюкзак, карманы. Сейчас всё было отработано до автоматизма: он проснулся почти ровно с будильником, заварил кофе, по пути в душ на ходу проверил зарядку у ноутбука — и ни разу не полез пересчитывать шприцы и ампулы. Полгода жизни на чемодане сделали своё дело. Сборы превратились в набор движений без отдельной схемы в голове. Дорога тоже была знакомой до боли. К мистеру Сайнсу он ездил в Монако чаще, чем куда-либо за последние полгода: осмотры, контроль давления, проверка неврологического статуса — как раньше, так и сейчас, после ревизии шунта. Его сегодняшние действия даже не казались чем-то особенным. Просто ещё один выезд: приехать, поговорить, осмотреть, при удачном раскладе поставить подпись под перелётом — формальным кивком, а потом уже вместе с ним и, возможно, Рейес доехать до Ниццы. Там — самолёт, ещё один длинный перелёт, отель, где он, скорее всего, опять окажется в общем номере со всем семейством, и уже потом думать о том, как бы сделать так, чтобы в паддоке не пересечься с Шарлем. Если смотреть снаружи, после дня рождения всё вообще выглядело почти удивительно спокойно. Они погуляли с «семьёй» Макса, потом вдвоём по набережной, съели мороженое, пожелали друг другу доброй ночи и разошлись. По такой сжатой версии даже не скажешь, что где-то между строк была дыра размером с галактику. Просто у этой ровной картинки были нюансы. Первый и самый очевидный: Шарль узнал про Лили. Узнал вот так, на улице, лицом к лицу. И да, тогда он не закатил сцену, не задавал вопросов, не повышал голос. Но Макс не имел ни малейшего понятия, что у того происходило внутри. Лили не появилась вчера. Ей было почти полтора года. И он имел полное право считать, что Макс должен был сказать ему об этом сразу. До того, как всё рухнуло. Шарль так ни разу и не спросил «почему ты мне не говорил». И Макс не знал, придумал ли тот себе какое-то объяснение или просто махнул рукой: поздно, уже неважно. Второй пункт — его вопрос-предположение про Келли. «Девушка? Жена?» — как будто он пытался перекрыть одно слово другим, лишь бы попасть хоть в одну правильную ячейку. Сам факт, что Шарль вообще мог допустить, что у Макса параллельно была женщина, сидел неприятным занозистым чувством. Да, чисто логически это можно было списать на шок и то, что ребёнка он правда скрывал. В моменте мозг легко склеивал кривую комбинацию: «не говорил, скрывал — значит, обманывал». И мало ли о чем ещё мог тогда врать — даже про ту же девушку. Макс мог пережить и это. Мог признать за ним право додумать любой идиотский сценарий, когда картинка перед глазами была именно такой. Тяжелее всего было не это — был ещё третий пункт.  Тяжелее — тот момент следом за разъяснением семейного статуса, когда Шарль после неловкой шутки про ревность попытался уйти. Макс видел, что тот не обиделся, не разозлился — просто хотел поскорее выйти из ситуации, пока её совсем не перекосило. И он сам так до конца и не понял, что им двигало, когда рука перехватила его запястье быстрее, чем мозг успел сказать «не надо». Наверное, просто за месяц в нём накопилось столько тупой, выжженной тоски по любому физическому контакту, что тело сработало раньше. Не дать уйти. Не дать снова просто развернуться и исчезнуть. Он очень хорошо помнил, как тогда держал Шарля. Как пальцы вцепились в его шею, утонули в коротких волосах на затылке. Как близко были эти чёртовы губы. С каким трудом пришлось дёргать внутренней стоппер и тащить себя за шкирку в сторону джелатерии вместо того, чтобы просто притянуть его к себе и почувствовать их вкус — впервые за месяц. В тот момент целовать Шарля казалось одновременно самым правильным и самым неправильным решением. Правильным — потому что по глазам напротив было видно: тот стоял на грани, готовый либо умереть на месте, либо, наконец, почувствовать его губы. Никакие сомнения там не читались, только открытая голая тяга. Неправильным — потому что месяц назад этот же человек оставил ему записку и ушёл. Не поговорил. Не написал. Не попросил времени. Просто «надо так». И Макс отказывался быть тем, кто своими руками размажет эту тонкую, но очень конкретную границу. Потому что в моменте это могло значить всё, а через неделю — ничего. А возвращаться на ту же цикличную дорожку из «хочу» и «передумал» он не был готов. Шарль уже принял решение. Уже не выбрал его. И у Макса просто не было ни одного внятного аргумента верить, что это вдруг резко поменяется — не на два уикенда, а по-настоящему. Поэтому видеть его в паддоке он был не готов. Совсем. Узнав, что Рейес полетит с ними, Макс, честно, вздохнул с облегчением. Это означало, что ему не придётся всё время сидеть над мистером Сайнсом, как над фарфоровой вазой, прямо на виду у всех. Можно будет заныкаться поглубже в боксах, нырнуть за экран ноутбука, сливаясь с местностью. Чтобы даже если Шарль по какой-то причине заглянет к McLaren, взгляд скользнёт по лицам — и не найдёт его. План получался не то чтобы элегантный, но рабочий. Продумать детали он собирался уже по дороге. Сначала нужно было сделать свою рутинную работу. Осмотр мистера Сайнса был предельно стандартным. Давление, пульс, неврологический статус, жалобы. В целом картинка была стабильной. И это было именно то, что Макс меньше всего хотел увидеть. Где-то в глубине сознания тихо прыгал подлый чертёнок: придумай показания, запиши в карте «рекомендован покой, перелёт нежелателен» — и всё. Пусть сидит дома. Никуда не летит. Ты тоже. Никакого паддока. Никакого шанса встретить его там, где ты не сможешь просто развернуться и уйти. Но это было нечестно. Не по-человечески. Не по-врачебному. Макс так поступить не мог. Он закончил осмотр, ещё раз быстро пробежался по распечаткам, взвесил риски так, как его учили, и всё-таки коротко кивнул.  С этого момента он уже не должен был на что-то надеяться. И всё равно в машине до аэропорта ловил каждое движение мистера Сайнса с какой-то дикой, почти суеверной настойчивостью. Не на что-то серьёзное — не на проблемы с шунтом, не на приступ — нет. На что-то мелкое. На головную боль, лёгкую тошноту, скачок давления, который можно было бы потом легко снять таблеткой. Любая мелочь, за которую он мог бы логично зацепиться: «риск слишком велик, перелёт придётся отменить». Но мистер Сайнс выглядел слишком спокойно: смотрел в окно, о чём-то лениво перекидываясь фразами с Рейес. Никаких «зацепок». Ни одной. Они привычно миновали все коридоры, где обычные пассажиры стояли в очередях, прошли напрямую к самолёту. Макс всё это время продолжал сверлить мистера Сайнса взглядом, отслеживая даже то, как у того под воротником чуть шевелились мышцы шеи, пока подъёмник медленно поднимал коляску к дверям самолёта. Мог ли он выдать это за «слишком сильную одышку»? Нет. Могло ли это считаться «ухудшением состояния»? Тоже нет. Времени оставалось всё меньше. Самолёт, как только поднимется в воздух, уже никто разворачивать не будет — особенно не из-за головной боли и лёгкой тошноты. В воздухе у него будет аптечка, знания и пара десятков способов купировать симптоматику. Сейчас — был шанс не оказаться там вообще. Поэтому он так упорно и таращился на макушку мистера Сайнса, когда тот сидел в коляске — благо у него глаз на затылке не было. Конечно, ничего не случилось. Они спокойно въехали внутрь. Макс краем глаза тут же отметил у прохода Карлоса. Тот ему кивнул, Макс ответил таким же коротким кивком и снова уткнулся в седоватый затылок впереди. Он повёл коляску дальше по проходу, где их уже ждала Рейес, поднял взгляд — и вдруг с совершенно трезвой ясностью понял, что вместо того, чтобы продолжать выдумывать несуществующие симптомы мистеру Сайнсу, куда охотнее всадил бы себе пулю в лоб. Рядом с Карлосом сидел Шарль. Карлос держал его за руку. Большим пальцем медленно, по кругу, водил по карамельной коже — всё тем же знакомым, до боли домашним жестом, который Макс уже видел. Когда-то раньше. У себя на диване. Под своим пледом. И тёплой кожи касался он сам.  На миг показалось, что ему даже пистолет не понадобится. В голове так резко, так болезненно прострелило, будто в него действительно выстрелили и этого должно было хватить, чтобы сердце споткнулось, мир поплыл, а сам он по ощущениям просто должен был уже сложиться на месте. Без крови, без драмы. Просто закончиться. Ничего подобного, разумеется, не произошло. Вместо этого его взгляд встретился с глазами Шарля. Тот смотрел на него примерно с тем же ужасом — как человек, который внезапно обнаружил, что у земли был край, и он стоял у самого обрыва. Шарль дёрнулся. Так, будто хотел инстинктивно спрятать и себя, и свою руку где-то под подлокотником. Макс этого уже не видел. Он оторвал взгляд, как будто обжёгся. Вцепился вниманием в мистера Сайнса: помог пересесть в кресло, проверил, удобно ли тому, поправил ремень. Улыбнулся Рейес — какой-то автоматической, дежурной улыбкой, от которой внутри даже не шелохнулось. Рейес мягко поблагодарила, скользнув рукой по его плечу, как это делала всегда, когда хотела без слов сказать «ты молодец, всё нормально». Нормально было только в её картине мира. Макс развернулся и, не задерживаясь ни на секунду, ушёл в самый дальний угол салона. Туда, где можно было спрятаться за перегородкой, сделать вид, что его крайне занимал список препаратов в ноутбуке, и где была минимальная вероятность снова встретиться с этим взглядом через проход. Пусть Карлос держит его за руку столько, сколько захочет. Главное — чтобы до конца перелёта Макс этого больше не видел. И Макс действительно не видел — он сделал всё, чтобы отгородиться: сел в самый хвост, спрятался за перегородкой и ноутбуком — но до конца полёта Карлос так больше и не держал его за руку. Потому что Шарль не позволил. Стоило Максу отвернуться обратно к мистеру Сайнсу, как Шарль дёрнул кисть так резко, будто его обожгли. Пальцы Карлоса соскользнули с его кожи, он сам не до конца понял, кто именно выругался вслух — он или панический голос у него в голове. В ушах набатом долбилось одно-единственное слово.  Пиздец.  Других формулировок для происходящего у него не было. Ни умных, ни аккуратных. Он уставился куда-то в спинку кресла впереди, словно там была вмонтирована камера, которая могла перемотать всё назад, вернуть их на несколько недель раньше и выкинуть к чёртовой матери весь сентябрь. Ничего, разумеется, не происходило: самолёт продолжал гудеть, салон наполнялся привычным шорохом ремней, шагов, чужих голосов. У него же в голове всё это накладывалось поверх совершенно другого шума — утреннего. Того самого утра, когда он проснулся в постели с Карлосом.  Тогда он злился на всех сразу. На себя — за то, что вообще допустил такое. На Карлоса — за то, что тот ловко подсуетился в нужный момент. На Макса — за то, что «врал». На ситуацию, на собственные решения, на август и записку, на жизнь. Пакет оптом. Проснуться голым в чужой кровати с бывшим — в теории можно было бы списать на банальное «двое людей напились и переспали». Оба взрослые, оба свободные, ничего такого. Но его мозг упорно отказывался класть это под пометку «ничего такого». Даже после расставания это ощущалось как предательство. Как будто он изменил Максу. Не формально — они ведь расстались, — но вот по внутреннему ощущению — определённо.  Макс об этом никогда не узнает, напоминал себе Шарль. У него не было ни причин, ни возможности узнать. Только мозг упрямо подкидывал фантазии, будто Макс стоял где-то рядом, молча смотрел и всё видел. И уже всё знал. От этого легче не становилось. В ту первую секунду, когда он понял, где находится, он хотел сделать ровно одно: исчезнуть. Сбросить с себя чужое одеяло, собрать одежду в охапку и уехать с максимальной скоростью, желательно на другую планету. Он даже начал это делать: рывком сел на краю кровати, невзирая на слабость в теле, стиснул пальцами простыню, выдохнул сквозь зубы. Но Карлос, разумеется, проснулся. Тёплая ладонь легла ему на плечо.  — Эй… подожди… И понеслось. Карлос не давил. Не орал, не обвинял, не пытался пристыдить. Он говорил мягко, осторожно. Слова складывал так аккуратно, что ими хотелось подпереть криво стоящую опору или завернуться как в плед. Фразы шли парами: «мы же взрослые люди», «так бывает», «ничего страшного не случилось». Про Макса — ни слова. Как будто его никогда и не было. Шарль сидел, сбившись под одеяло и сжимая край ткани пальцами, и чувствовал себя загнанным щенком. Страх, стыд, злость — всё в одном коктейле. На чистом рефлексе он попытался сбежать: вскочил, начал лихорадочно собирать вещи, бросил через плечо какое-то «мне надо». Вышло, но не до конца. Потому что часть сказанного всё равно зацепилась. Карлос напоминал ему, как когда-то давно им было хорошо. Не в формате «ты обязан вернуться», а в формате «мы же были нормальной парой, такое не выбрасывается». Звучало это, к его собственному отвращению, не полностью лишённым смысла. Если бы он всё ещё был с Максом — нет, смысла не было бы ни на грамм. Но он уже ушёл. Сам. Оставил записку. Решил, что их миры слишком разные, что всё это неправильно, непрофессионально, опасно для репутации и прочей чуши, которую аккуратно разложил по полочкам ради приличного вида. И параллельно был абсолютно уверен, что у Макса — другая жизнь. Другая «семья». Лили, Келли, Пи, всё вот это. Было кристально ясно, что с Максом ничего не получится, это крутилось как мантра. Всё, точка. На фоне такой «ясности» слова Карлоса, как ни противно было это признавать, начинали потихоньку просачиваться внутрь. Медленно, не сразу, через сопротивление — но просачивались. Даже несмотря на то, что в то утро он всё равно сбежал. Выскочил из квартиры почти бегом, застёгивая рубашку уже в лифте. Дверь хлопнула, воздух в коридоре был прохладный, пах чужой жизнью. Он спустился вниз, сел в машину и уехал. Только мысли уехать не успели. Они остались сидеть рядом. Напоминали: Карлос ему когда-то нравился. Нравился не абстрактно, а очень конкретно. Пять с лишним лет жизни бок о бок, совместные отпуска, дом, семейные ужины. Рейес — которая всегда к нему тепло относилась, интересовалась, спрашивала о нём, словно о своём. Мистер Сайнс, который тоже давно не воспринимал его как чужого и всегда крепко трепал по плечу. И это он ещё молчал о том, как его собственная мама любила Карлоса, будто тот был каким-то волшебным принцем — по понятным причинам из всего вышеперечисленного для Шарля это имело самый большой вес.  Карлос, который последние недели вдруг стал другим. Более мягким, внимательным, терпеливым. Словно и правда сделал какие-то выводы за время, что они были порознь. Он не поддавался сразу. Но потом мистеру Сайнсу снова стало хуже. Карлос пришёл к нему с тем же выражением лица, с каким когда-то приходил после неудачных гонок: усталым, с неровно поджатыми губами, с тревогой, которая не влезала в аккуратный костюм. И Шарль, при всей своей собственной катавасии, не мог на это не отреагировать. Он автоматически стал делать то, что сам, в отличие от Карлоса, которого помнил, всегда умел делать лучше всего — поддерживать. Ездить, подставлять плечо, быть рядом. И как-то так получилось, что через какое-то время он обнаружил себя в их пространстве уже практически постоянно. В больнице, когда знал, что Макса там не было, дома у Сайнсов, в квартире, которую когда-то называл их общим домом. Рядом с Карлосом. Никакого отдельного момента «давай снова будем вместе» он вспомнить не мог. Словно всё само собой скатилось в знакомую траекторию: вот они уже обедают вдвоём, вот Карлос вроде бы после обычного «в гости на полчасика» остаётся ночевать у него, вот его рука снова лежит на спинке дивана за его плечами. Шарль смотрел на это со стороны и убеждал себя: разве не ради этого он расставался с Максом? Он же сам сказал, что их миры слишком разные. Что он должен вернуться «в свой» — туда, где всё понятно: Формула-1, Ferrari, статус, фамилии, деньги, сценарий, который одобрил бы любой совет директоров. Карлос идеально ложился в эту схему. Только внутри было странно пусто. И вот теперь он сидел в самолёте. Летел в Сингапур. Рядом сидел Карлос и нежно гладил его по руке. Большим пальцем рисовал круги по коже, иногда подносил руку к губам и едва касался костяшек поцелуем. Жест, который, по идее, должен был успокаивать. Не успокаивал. Особенно в тот момент, когда на борт заехала коляска мистера Сайнса. А следом — появился Макс. В секунду, когда Шарль увидел его в проходе, мир по ощущениям должен был просто рухнуть. Так, по-хорошему — в сериале про их жизнь последний эпизод именно здесь должен был трагически закончиться.  Он не знал, что Макс летел с ними. Карлос не сказал ему ни слова. И очень сложно было поверить, что Карлос сам этого не знал. Их взгляды встретились — и Макс буквально замер в проходе. По выражению лица не нужно было даже угадывать: Макс тоже не имел понятия, что Шарль будет здесь. Для него всё происходящее было той же самой подставой, только с другой стороны. Это был не тот случай, когда «ну да, неловко пересеклись». Во Франции, на день рождения Макса, всё выглядело иначе. Там у Шарля хотя бы была фора. Он заранее знал про Келли и девочек — по рассказам Карлоса, по фотографиям, по тем самым злосчастным статьям, что он начитался. Благодаря этому он отчасти был готов увидеть Макса с «семьёй». Достаточно, чтобы держаться ровно, не показать лишнего. По факту реальность развернулась иначе  — Макс с Келли не были вместе. Просто растили детей. И это даже отчасти облегчало итоговую картину. Сейчас было совсем иначе. Потому что сейчас Карлос знал. Определённо знал. И не предупредил никого. Не сказал ни ему, ни Максу.  Просто бросил их друг в друга, как в лобовое столкновение. Если быть честным, Шарль понимал, что даже для него самого картинка сейчас выглядела логичнее, чем для Макса — он знал, что мистеру Сайнсу делали операцию. Знал, кто её проводил. В глубине сознания хотя бы теоретически мог допустить мысль «а вдруг Макс снова будет сопровождать его на Гран-при». Да, его тоже не предупредили. Но чисто логически, с большим натягом это можно было хотя бы краем разума предположить. У Макса не было даже этой опции. У Макса было только то, что Карлос с Шарлем расстались ещё давно, в начале лета. Потом сам Шарль, с ним, бóльшую часть лета. Потом — записка. Потом — месяц тишины.  И их случайная встреча в Париже. Где Шарль сам стоял перед ним с глазами полными какой-то нелепой надежды, где между ними было расстояние в несколько сантиметров, и если бы Макс только приблизился, всё могло повернуть вообще в другую сторону. Шарль помнил тот момент до мельчайших деталей. Как Макс держал его, пальцами в волосах, ладонями на шее. Как близко были его губы. Как он физически чувствовал тепло дыхания. Как мысленно уже готовился, что сейчас — вот сейчас — если только эти губы коснутся его, он просто развалится и выложит всё. Вообще всё. Про то, как Карлос летом сказал ему про Келли и девочек, как он накрутил себя до чуть ли не до нервной истерики, выстроил в голове псевдологичную схему «у Макса вторая семья, я вмешиваюсь». Про то, как метался, как лез в интернет, как считал себя идиотом, но всё равно верил в эту картинку, разворачивая её в ещё большие домыслы и про картинг, и про Формулу, и про правильные решения.  Про то, как в итоге от отчаяния доверился Карлосу только потому, что тот был знакомым, давно известным элементом системы. Как напился в усмерть, пытаясь залить пустоту от расставания, как проснулся голый и даже не помнил, как переспал — изменил, слово так и напрашивалось — с Карлосом.  Про то, как каждый день после этого чувствовал себя всё бóльшим и бóльшим идиотом, который по цепочке совершал одну глупость за другой. Про то, как хотел бы отправить Карлоса к чёрту, если бы только был хоть один реальный шанс вернуть Макса. Если бы тогда, на набережной, Макс сделал этот чёртов шаг вперёд и поцеловал его — Шарль, скорее всего, правда выложил бы ему это как на духу. Извинился бы. Объяснил. Просил ещё один шанс для них. Но Макс не поцеловал. Вместо этого он сделал вдох, сдержался, отпустил его шею и сказал про джелатерию. Они пошли есть мороженое, как два нормальных человека, которые «просто гуляли». И шанс ушёл. До этого полёта у него ещё оставалась какая-то зыбкая, слабо оформленная надежда — на уровне бреда: вдруг когда-нибудь, где-нибудь, если звёзды встанут, они всё-таки смогут поговорить по-настоящему. После того, что произошло в салоне самолёта, эта надежда рассыпалась до осколков, которые теперь резались — такие не подберёшь. Он смотрел вперёд, не моргая, ощущая, как челюсть сводило от напряжения, и понимал: после такого Макс его больше не поцелует никогда. Макс сидел в другой части салона и точно так же смотрел строго вперёд. Экран ноутбука светился открытым документом, курсор лениво мигал в углу, но он не видел ни строки. Челюсть была сжата так крепко, что в висках глухо стучало. Он просто сидел и пытался хоть как-то уложить в голове то, что только что увидел, и чем больше пытался, тем сильнее всё внутри разъезжалось в одну большую, отвратительную кашу. С тем, что Шарль решил: «мы слишком разные», — Макс ещё мог худо-бедно смириться. Разные по статусу, по положению, по картинке, по всему тому набору слов, что тот аккуратно сложил в записке, — окей, даже не новость. Больно, обидно, но хотя бы логика присутствовала, если смотреть снаружи, не углубляясь.  Но в этой картинке он никак не ожидал, что снова нарисуется Карлос.  Он даже не знал, откуда начиналась эта дорожка. Может, Шарль вообще изначально ушёл не «в никуда», а конкретно обратно к нему. Может, после расставания с Максом просто стало так невыносимо, что он потянулся в самые понятные, привычные руки. Какая, по сути, разница. Видеть это всё сейчас, вот так, живьём — было больнее, чем любой из вариантов звучал в теории. Если бы он заранее знал, что Шарль не просто будет в паддоке, а, судя по всему, снова войдёт в полный пакет «Карлос плюс один», он бы не согласился. Ни за какие деньги. Ни за какие уговоры. Смотреть на него издалека, из боксов, из-под кепки, на экранах, мимоходом — с этим Макс мог примириться. Но не с тем, что они снова окажутся на одном борту, в одном самолёте, а дальше, очень вероятно, ещё и в одном номере отеля, за стенкой — это было явно выше его сил. Мысли пытались зацепиться за каждую мелочь. За звук двигателей за тонкой обшивкой, за жужжание кондиционера, за лёгкую тряску кресла под спиной. Он ощущал запах сухого воздуха, чуть отдававшего химией и кофе, и параллельно представлял, что впереди, ближе к носу самолёта, буквально через несколько кресел, Шарль сейчас смеялся над шуткой Карлоса, или привычно оборачивался на его голос, или льнул к рукам как тогда, в первую встречу на этом борту. Каждый раз от этой картинки под рёбра будто вкручивали холодный ржавый болт. Весь уикенд в Сингапуре превратился для него в мутное, липкое пятно. Дни официально были расписаны по минутам — перелёт, отель, трасса, паддок, возвращение обратно, — но по ощущениям всё слилось в один длинный серый коридор. Макс почти не фиксировал, какая была сессия, кто в какой раз давал интервью перед камерами, кто на какие места приезжал.  Единственное, на чём он позволял себе фокусироваться, был мистер Сайнс. Давление, пульс, самочувствие, контрольные вопросы, ещё раз проверка неврологии, дорога до трассы, обратно — он буквально пристыковался к нему, как к единственной законной точке в мире. Держался рядом так, словно чуть в стороне начиналась та самая зона, куда заходить было нельзя: там были Шарль и Карлос. Стоило кому-то из них мелькнуть в поле зрения — краем глаза, отражением в стекле, силуэтом в проходе — он разворачивался и уходил. В медцентр, в бокс, в любую подсобку, в которую можно было спрятаться, лишь бы не ловить эту картинку ещё раз. Не слышать их смех, не видеть их рядом, не разглядывать пересекающиеся взгляды. Просто нет. Организм на это категорически не был согласен. В номере было на удивление проще — из своей комнаты он не выходил вообще. Только к мистеру Сайнсу, только когда сопровождал его «на выход». Остальное время запер сам себя и просто сидел.  Выходные растянулись до абсурда. Формально — три дня. По факту — изнуряющая, бесконечная смена декораций с одним и тем же привкусом во рту. На счастье Макса, где-то посередине мозг просто переключился в защитный режим. Он настолько выпал, что потом с трудом мог вспомнить, в какой день недели была квалификация, а в какой — гонка, хотя дни для них из Гран-при в Гран-при были фиксированы. Только вылет, посадка, Сингапур — и снова самолёт. Обратно в Ниццу они летели уже без Карлоса и Шарля. Макс даже не стал уточнять, куда те направились дальше — домой, по каким-то рабочим делам, на ещё какие-то активности. У него не было ни сил, ни малейшего желания это выяснять. Единственное, чего он хотел по возвращении, — набрать Элен и спокойно, без истерик, сообщить, что продолжать эту работу не сможет. Однако, когда самолёт сел, когда они вытянулись через привычные коридоры до машины и доехали до Монако, на часах уже было позднее вечернее «слишком». Голова гудела от смены часовых поясов, от духоты Сингапура, от напряжения последних дней. В квартире его встретила только тишина и привычный полумрак. Макс постоял посреди гостиной пару секунд, глядя на телефон в руке, нашёл в списке вызовов номер Элен, большой палец лёг на экран… и так и не нажал. Экран погас. Телефон отправился в карман. Минут через двадцать он просто стоял перед дверью Дэна и с тем же самым упрямым нажимом давил большим пальцем уже на кнопку звонка. Открыли почти сразу. Макс выглядел настолько откровенно паршиво, что Дэн даже не поприветствовал его. Не было ни обычного хлопка по плечу, ни привычной шутки, ни едкого подкола, ни очередного саркастичного комментария про «первые тяжёлые выходные» — ничего. Он только коротко вскинул брови — больше от фиксации факта, чем от вопроса — и без лишних слов втянул Макса в квартиру.  Тёплый воздух квартиры пах чем-то домашним — пряным соусом, кофе и чуть-чуть стиральным порошком. В коридоре тускло горела только одна лампочка. Дэн молча прикрыл дверь, положил ладонь Максу на плечо, без нажима, но достаточно уверенно, и повёл в гостиную. Там тоже было полутемно. Свет из кухни и тусклая лампа торшера вытягивали на диване тёплое пятно. Дэн усадил его туда, сам опустился рядом, немного развёрнутый к нему, уперевшись локтями в колени. Не спешил ни с вопросами, ни с версиями. Макс сидел, глядя куда-то мимо, кажется, на собственные руки. Кожа на лице казалась натянутой, под глазами залегли тени. Дэн вдруг поймал себя на странной мысли: если бы он не знал, что Макс только что вернулся с Гран-при, решил бы, что тот наблюдал какую-то семейную трагедию — такого уровня, где «вырезали до пятого колена» было бы не гиперболой, а фактическим отчётом. О том, что именно произошло, он мог только гадать. Знал он немногое, но достаточно, чтобы переставить пару фигур на доске, и выходило одно и то же: Шарль. В паддоке. Пересечение. Разговор. Что-то, сказанное тем тоном, после которого даже такого, как Макс, вырубало по полной. Проблема была в том, что Дэн плохо представлял, какие именно слова смогли бы его до такого довести. Макс почти всегда оставался тем, кто всё удерживал: себя, ситуацию, ещё пару человек вокруг. Он умел отстраняться, не позволял эмоциям рулить. Таким разбитым Дэн видел его всего пару раз за всю жизнь. Первый — после разговора с отцом, когда Макс пришёл и сказал, что уходит из автоспорта и пойдёт в медицину. Тогда у него тоже был этот выжженный взгляд. Второй — когда они с Келли уже знали о Лили, знали, что ребёнок будет, но понимали, что снова «вместе» не получалось уже никак. Сейчас к этим двум точкам явно добавилась третья. И Дэн очень слабо верил, что всё это было просто результатом «каких-то там слов» Шарля. Но Шарль в этой связке точно стоял. Они просидели так в тишине несколько минут. В гостиной мягко тикали часы, где-то из кухни тихо гудел холодильник, и воздух чуть резался их дыханием.  Макс чуть разжал губы, будто пробуя на вкус первое слово. — Виски, — произнёс он. В тоне не было вопроса. Не было даже намёка на «не хочешь ли выпить». Сухая, отточенная команда, такой же короткий запрос, как в операционной «скальпель» — и инструмент должен уже быть в руке. Виски оказался на столе примерно так же. Дэн молча поднялся, прошёл на кухню. Макс слышал, как звякнула дверца шкафа, как стекло бутылки стукнуло о край, как в нижнем ящике слегка зазвенели друг о друга тяжёлые стеклянные стенки роксов. Через минуту он вернулся с бутылкой и двумя широкими стаканами, поставил всё на низкий столик и сел обратно. Макс взял ближайший рокc, даже не посмотрел на цвет — привычный янтарь — и спокойно, без тоста, предупредил: — Я планирую нажраться. Голос звучал хрипло, но ровно. — Понял, — так же сухо кивнул Дэн. Они обменялись быстрым взглядом — просто чтобы зафиксировать, что договорились об одном и том же, — и синхронно опрокинули по первому. Обжигающая жидкость полоснула по языку, скатилась по горлу, оставив тяжёлое, согревающее тепло в груди. Дэн тут же плеснул ещё. Макс не тянул паузы, выпил второй почти так же быстро, как первый. Дэн повторил движение — не потому, что ему самому очень хотелось, а потому что если Макс в таком состоянии пил, он пил с ним. Третий раз виски легло в стаканы, но хотя бы не сразу в горло. Оба оставили роксы на столе, и жидкость чуть дрогнула от поставленного стекла. Дэн снова молчал. Макс держал ладонь на холодном боку стакана, водил пальцем по мокрому следу от конденсата и, судя по всему, собирал в кучу мысли, которые до этого только бессвязно крутились в голове. Дэн терпеливо ждал — он умел выдерживать паузы. После третьего глотка, когда виски уже ощутимо размазало края нервов, что-то внутри, кажется, чуть сдвинулось. Макс посмотрел на остатки в стакане, сделал короткий вдох и произнёс: — Я откажусь от работы. Сказал не как идею, а как уже принятое решение. Дэн только сильнее утвердился в собственной догадке: дело было в Шарле. — Что он сделал? — спросил он сразу, без лишних уточнений, без указания пальцем в человека. Имя и так висело в воздухе. Макс неожиданно чуть улыбнулся — коротко, без радости. Больше по инерции, как будто сам над абсурдом усмехнулся. — Вернулся к Карлосу. Тишина в комнате стала гуще. Дэн ожидал, что Шарль что-то выкинул. Что-то из ряда вон — резкое, обидное, даже подлое, — но не это. Это уже выходило в категорию откровенного идиотизма. Их отношения с Карлосом годами были, мягко говоря, нездоровыми, и Шарль всё равно туда вернулся. В ту же точку, из которой с боем вылезал. Дэн медленно выдохнул, чувствуя, как у него самого неприятно стянуло плечи. Он знал слишком много, чтобы не злиться. Он знал про ту чёртову записку — видел её, читал. Слышал, как Макс, почти слово в слово, пересказывал написанное. Знал, как до этого Макс на протяжении двух месяцев буквально окружал Шарля теплом: подстраивался под его график, под его правила, под его мир со всеми его ограничениями. Организовывал эти чёртовы тайные свидания, где они прятались от камер и чужих глаз, как подростки, хотя были взрослыми людьми. Таскал его по тихим деревушкам Франции и закрытым крышам Монако, продумывал детали, о которых любой другой даже не задумался бы. Не ради эффекта и не ради «сделать красиво для галочки», а потому что искренне хотел, чтобы Шарлю было легко и хорошо. Хотел показать ему, что вот это — когда тебя видят, слышат, заботятся, — не продаётся и не покупается за сумму с непомерным количеством нулей. И что для него, для Макса, сам Шарль был ценнее всех этих яхт, машин и увесистых пачек денег. В ответ он получил записку. Записку, из которой следовало: «С тобой хорошо, но яхты, машины и деньги лучше». В которой статус, положение, блестящая картинка «как надо» оказались важнее живого человека напротив. Мало того, что Шарль ушёл, оставив Макса с ощущением, будто он где-то не дотянул, где-то не удержал планку, не соответствовал. Будто бы опять этот пресловутый статус оказался выше. Хотя Макс до сих пор едва ли мог уместить в голове саму идею, что эти статусы что-то значили — для него это действительно не значило ничего. Теперь к этому добавлялось ещё одно: Шарль выбрал не просто «тот мир» как абстракцию. Он выбрал Карлоса внутри этого мира. Карлоса, который годами относился к нему как к дорогому аксессуару, который можно привести, поставить рядом, красиво одеть, привести на очередной «показ», а дальше не слушать. Нацепить на него ещё пару дорогих безделушек, чтобы тот улыбнулся в камеру — и счесть задачу выполненной. Дэн почувствовал, как в груди поднялось очень конкретное желание: найти сейчас Шарля, где бы тот ни был, встряхнуть как следует, а потом дать по роже. Чисто профилактически. Потому что то, что тот творил, уже не укладывалось в категории «ошибся» или «запутался». Это было похоже на откровенный бред. Он слишком хорошо помнил, каким Шарль был с Карлосом. Сначала всё выглядело более-менее терпимо, даже нормально — потом с каждым сезоном становилось только хуже. Больше напряжения, больше усталых лиц, больше ссор, больше этого выжженного взгляда у Шарля, когда тот уезжал один «на пару дней отдохнуть» и не мог нормально объяснить, от чего именно. Рядом с Максом Дэн видел его не так часто и много. Они пересекались всего несколько раз и чаще всего больше по делу: когда помогал Максу с очередной «тайной операцией», чтобы устроить свидание или вытащить Шарля куда-то, где тот действительно мог расслабиться. Но даже этих разов было достаточно, чтобы заметить простую вещь: рядом с Максом Шарль светился. Становился легче. Мягче. По-настоящему живым. Он смеялся, расслаблял плечи, плавился, просто находясь рядом. И теперь, после всего этого, возвращаться к тому, что было «до» — казалось Дэну чем-то вроде попытки добровольно залезть обратно в тесный, скрипящий, неудобный костюм только потому, что по правилам «так надо». Он допускал, что Шарлю могли быть важны статус, положение, фамилии — всё это окружение, в котором тот рос. Но он знал его достаточно много лет, чтобы понимать: он состоял не только из этого.  В нём не было того холодного расчёта, который жил в Карлосе. Карлос в эти рамки вписывался идеально: там, где надо, улыбался, там, где надо, молчал, и всегда понимал, сколько это ему принесёт, в каком виде, через какой срок. Шарль же будто всё время пытался натянуть на себя эту же схему, но никак не мог в неё нормально улечься. То торчало, то поджимало, то где-то мешало дышать. И всё равно он туда упрямо лез — не ясно только зачем.  Дэн первым опрокинул следующий стакан, не давая себе времени на раздумья. Виски обожгло язык, прожгло дорожку до желудка, оставило тяжёлое, тупое тепло где-то под рёбрами. Он со звоном шлёпнул дном рокса о стеклянный стол, звук коротко отдался в комнате, и Дэн чуть подтянул Макса за рукав, чтобы тот повернулся и реально на него посмотрел, а не мимо. — Макс, это какая-то полная хуйня. Макс дёрнул уголком рта, закатил глаза почти лениво, но в этом ленивом было слишком много усталости. Подхватил свой стакан, одним движением добил остатки и только потом ответил: — А то я не догадался. Горло снова обожгло, виски плюхнулось в желудок тяжёлым грузом, но легче не стало ни на грамм. — Я не об этом, — Дэн чуть мотнул головой, будто отряхиваясь. — То, что он делает, это бред. Зачем? Макс усмехнулся короче и злее, чем собирался, поставил пустой стакан на стол, поводил пальцем по мокрому кругу от стекла. — Я, по-твоему, откуда должен знать, зачем? Карлос подходящий, я нет. Нашёл себе кормушку, привычно устроился. Сойдёт за объяснение? Дэн качнул головой уже иначе — медленно, упрямо. От вида Макса внутри всё так и зудело от желания пойти и надавать Шарлю по лицу, желательно не один раз. — Макс, он был с тобой счастлив. Макса словно прошибло током. Плечи подались вперёд, взгляд стал резким, почти злым — как у человека, которому пальцем попали в живое место. — Может, лучше закроем тему? — он ощетинился весь разом, подбородок чуть ушёл вниз, плечи поднялись, будто он пытался физически сжаться.  Рука потянулась к бутылке, уже почти ухватила горлышко, когда Дэн успел перехватить, вывернул стекло из пальцев и отодвинул подальше, за границу лёгкой досягаемости. — А может, ты перестанешь сопли на кулак наматывать и разберёшься в том, что произошло? — жёстко бросил он. Губы Макса снова сжались в тонкую линию. Он смотрел куда-то мимо, в сторону торшера. — Не в чем разбираться. Он сделал выбор. — Он блядская принцесса, запертая в замке с чудовищем! — рявкнул Дэн, на этот раз вообще без тени шутки. — У него лицо чуть не трещало от счастья рядом с тобой, а потом он сорвался от тебя одним днём. Оставил какую-то паршивую записку. Чёрт знает что делал весь сентябрь, а в твой день рождения едва ли не полез целоваться. Тебе не кажется, что он явно ведёт себя слишком непостоянно для человека, который «сделал выбор»? И с этим стоило бы разобраться? Слова висели между ними так густо, что почти гудели в воздухе. Макс шумно втянул воздух, посмотрел на свои руки — пальцы чуть подрагивали. — Я хочу спокойно спать, а не ковыряться в его голове с надеждой найти там великое объяснение этого долбоебизма, — выдохнул он, уставившись в стол. — Макс, — Дэн подался ближе и чуть дёрнул его за плечи, заставляя повернуться к себе, — он же останется с ним. С Карлосом. — Ага, ну совет да любовь, — Макс резко качнулся вперёд, на этот раз всё-таки ухватился за бутылку и сделал глоток прямо из горлышка. Виски ударило будто крепче, чем из стакана, обожгло так, что на секунду перехватило дыхание. — Макс, блядь! — Дэн снова встряхнул его за плечо, уже ощутимо. В этот раз даже не пытался отнять бутылку — бессмысленно было, да и поздно. — Ты себя слышишь вообще? — А ты себя? — Макс вскинул на него взгляд. — Ты мне что предлагаешь? Кататься с ними дальше? Пытаться понять, в чём дело, и как верный пёс сидеть под его дверью в надежде, что он меня всё-таки подберёт? Он скривился так, словно откусил что-то горькое, сделал ещё один глоток. Тяжёлая стеклянная бутылка почти выскользнула из пальцев, но он удержал. Он мог пойти на разные меры, если чего-то хотел: на разговоры, на честные признания, на риск, на резкие повороты в жизни. Но не на подобное. Не ждать чуда в позе Хатико, глядя в одну дверь. Не уговаривать человека хотя бы поговорить, если тот сам этого не хотел. А Шарль не хотел. И Макс уважал и его, и себя достаточно, чтобы не превращать свою жизнь в бесконечное «подбери меня, пожалуйста». Оставить их с Карлосом в их собственном цирке казалось единственным вариантом, который не делал из него идиота. — Нет, такого я не предлагал, — Дэн мотнул головой, тяжело выдыхая. — Но ты не думал, что он с Карлосом не потому, что сильно хочет? — он чуть прищурился, всматриваясь в его лицо. — Как ты в том карте. Пальцы Макса сжали бутылку так, что костяшки побелели. В помещении и так было полутемно, но эта резкая смена цвета всё равно бросилась в глаза. — Плохое сравнение, — процедил он. — Я вылез из карта и не возвращался. Он вышел из тех отношений и вернулся. — Не все такие, как ты, Макс, — Дэн покачал головой, чуть мягче. — Ему чего-то не хватило. И я сейчас не про твоё положение и статус, вообще не про тебя. Ему, самому ему не хватило чего-то, чтобы не испугаться своих же действий, чтобы не придумать оправданий и не свернуть обратно. Макс откинулся на спинку дивана, закрывая глаза на пару секунд, словно проверяя, не станет ли легче, если картинку выключить совсем. — Тогда я тем более ничего не могу сделать, — наконец сказал он. — Да и не должен. Это его жизнь и выбор. Нельзя свои убеждения вытянуть из кого-то другого. Дэн медленно кивнул, сдерживая очередной порыв выругаться на Шарля уже вслух. Осторожно потянулся к бутылке, на этот раз не вырывая, а словно предлагая — и Макс, после короткой паузы, всё-таки отпустил стекло. Дэн отставил её чуть дальше, между ними, как нейтральный объект. — Ты можешь остаться рядом, — сказал он тише, предлагая совсем осторожно. — Не в слепой надежде на что-то от него, а просто быть. Просто так, как ты делал раньше. Ты ведь его ни на что не подбивал, не говорил расстаться с Карлосом и быть с тобой. Ты делал так, как привык, и за пять лет впервые он решился сделать хоть что-то. Может, и теперь сделает. Только уже по-настоящему — не в неизвестность, а с чётким пониманием, что из себя представляет его жизнь, жизнь Карлоса и твоя. Комната на секунду будто сжалась до звука его голоса и тихого тиканья часов где-то за стеной. Макс поводил большим пальцем по чуть шершавой поверхности дивана, не поднимая взгляда. — Я даже не уверен, что хотел бы его назад, — тихо буркнул он, почти только себе под нос. Дэн чуть улыбнулся — коротко, без радости, но с очень понятным знанием в глазах. — Хотел бы, просто снова боишься. Дэн, как обычно, попал ровно в цель.