Папье-маше

В Остин Макс в итоге действительно полетел — Дэн накапал на мозги достаточно основательно. Макс упирался до самого утра. Несколько раз брал телефон, открывал чат с Элен, набирал первые слова сообщения о том, что «вынужден прекратить сопровождение», стирал, начинал заново. На третьей попытке Дэн просто конфисковал телефон до момента «пока до тебя не дойдёт, что Шарль просто запутался». Это «просто» на деле тянуло за собой целую вереницу идиотских решений, кривых выводов и, возможно, чужих вмешательств, но в одном Дэн был упрямо непреклонен: запутаться мог любой. И Шарль, скорее всего, сам толком не понимал, как оказался в точке «я снова с Карлосом», а не в каком-нибудь более логичном и вменяемом месте. От Макса он при этом ничего сверхъестественного не требовал. Ни героического жеста, ни стояния с цветами и бумбоксом под балконом, ни признаний. Только одного: вести себя так же, как он вёл себя, когда только начал кататься с мистером Сайнсом ещё весной. Это всё ещё была его работа. Контракт. Обязательства, в которых был не только пункт «перелёты на Гран-при», но и пункт «ответственность за пациента». Разорвать всё одним письмом означало не только хлопнуть дверью, но и запустить целую волну последствий, которые пока даже сложно было просчитать. Да, личное примешалось так плотно, что иногда казалось, будто именно оно и было основным. Но Макс уже проходил через похожие узлы. Он справился с тем, чтобы остаться опорой для Келли, несмотря на всю неидеальность их истории. Был готов снова пробовать ради Лили, даже когда всё между ними как у пары уже не сложилось. Почему Шарль, совершивший кучу глупых, но не злонамеренных шагов, не заслуживал хотя бы того, чтобы рядом с ним просто стоял человек, которому на него не всё равно? Правильно, заслуживал. Такие формулировки голосом Дэна теперь упрямо крутились в голове. В той самой голове, которая отпускать Шарля вообще-то и не планировала изначально. Которая всё ещё хотела понять, как он вообще пришёл к этим решениям. Путешествия с мистером Сайнсом в таком раскладе скорее становились инструментом. Способом не убежать, а разобраться — хотя бы для себя. И Дэн ночью перечислил такое количество «за», что Макс вполне мог бы составить отдельный список. Список «против» выглядел сравнительно жалко: всего два пункта — «мне больно» и «я не хочу его ни к чему принуждать». Макс был нейрохирургом. Он слишком долго жил в системе, где решения принимались после оценки рисков и потенциальной пользы. Когда на одной чаше весов лежало «мне сейчас будет очень хреново», а на другой — «ему, возможно, это поможет не закопать себя живьём», логика, какой бы циничной она ни казалась, всё равно делала выбор понятным. С Дэном пришлось согласиться. Но в самолёте по пути в Остин с ними снова не было ни Карлоса, ни Шарля. Частный джет гудел ровно, мягко покачиваясь в воздухе. За иллюминатором тянулась бесконечная серая вата облаков, внутри Рейес увлечённо листала журнал, мистер Сайнс изредка что-то тихо говорил ей. Макс просматривал записи в ноутбуке, делал пометки по анализам мистера Сайнса — и всё равно боковым зрением фиксировал одно и то же: кресло, в котором обычно сидел Карлос, пустое. Место, где чаще всего располагался Шарль, — тоже. Это казалось странным. Значило ли это, что Шарль категорически решил больше не пересекаться с ним в самолёте? Макс не знал. Но вполне допускал подобный вариант. Ровно так же поначалу он даже допускал, что теперь им не придётся делить один и тот же номер. Так откровенно было бы проще всем. Проверить это сразу не получалось. В номер они заселились рано утром: стандартный набор — общая зона с диваном, креслами, маленьким столом, телевизором, а вокруг всё также расходились коридоры в разные стороны, и в крыле Макса всё же была ещё одна спальня, которая обычно отходила Шарлю и Карлосу. Параллельно в голове крутилась одна мысль: спальня вполне могла быть только для Карлоса. Шарль, возможно, благоразумно решил не оставаться с ними на выходные в одном пространстве. Если быть точным — не с «ними», а с ним, с Максом. Раз по реакции Шарля тогда, в самолёте перед Сингапуром, Макс был абсолютно уверен: тот точно так же не имел ни малейшего понятия, что на борту окажется Макс, то логично было предположить, что теперь, когда он осведомлён о формате поездок, он сделает всё, чтобы пересекаться с ним по минимуму. Ни в самолёте, ни в отеле, ни в общих коридорах паддока. На практике Макс видел его лишь изредка — на экранах, где временами мелькала трансляция из боксов. Пара кадров: Шарль в гарнитуре, с планшетом, рядом механики, знакомый логотип на груди. Обычно он так долго не торчал всё время в боксах, находя повод вынырнуть в общие зоны, в гостевые, даже просто банально в сторону подышать — но сейчас казалось, что Шарль буквально прилип к своей команде. Как будто любая попытка выйти «в сторону» автоматически повышала вероятность наткнуться на Макса, поэтому проще всего было не двигаться. И всё же, к его собственному удивлению, уже после второй практики, когда они с мистером Сайнсом и Рейес вернулись в номер, стало довольно быстро ясно: Шарль, судя по всему, похоже планировал там оставаться. Причиной этому стала аккуратно сложенная футболка Ferrari на краю дивана. Чистая, свежая, аккуратный прямоугольник, жёлтый логотип, чётко видно сразу из дверей. Представлять, что она могла принадлежать кому-то, кроме Шарля, было уже слишком натянутым сценарием. Макс задержал на ней взгляд чуть дольше, чем стоило, но так и не решил для себя, оставил ли её Шарль случайно или нарочно. То ли заехал перед практикой, переоделся и бросил футболку как попало. То ли действительно намеренно оставил её так, на виду, чтобы самым безопасным способом сказать: «я здесь, живём вместе». Разбираться в этом он не стал. Важен был сам факт: так или иначе, Шарль будет где-то поблизости. Будет шуршать по этому ковру, проходить мимо этого дивана, забирать эту футболку, по полчаса гипнотизировать холодильник, выбирая сок или газировку — существовать не в параллельной реальности, а буквально в нескольких шагах. Не то чтобы это означало, что Макс теперь обязан был весь подобраться и начать прокручивать в голове подробный план, который пытался навязать Дэн. От любого чёткого плана он отказывался категорически. План подразумевал конечную точку — цель, к которой он сознательно шёл. Такой цели у него сейчас не было. Он и поехал только потому, что Дэн слишком убедительно вбил в голову одну мысль: если Шарль где-то по пути запутался, то просто спокойное, стабильное присутствие Макса рядом могло помочь ему из этого клубка выбраться. Не тянуть из болота за шкирку, не вытаскивать силой, не ставить ультиматумы. Просто быть. Чтобы у Шарля было ощущение, что даже если он уже успел принять кучу сомнительных решений, даже если ему казалось, что перед ним одна-единственная линия развития событий, на самом деле всё не так однозначно. Что ошибаться — можно. И мир от этого не рушился. Шарль со всеми своими «так правильно» имел все шансы загнать себя в состояние, где каждый следующий шаг автоматически превращался в катастрофу — в его голове, в расписанном по пунктам сценарии, где финал всегда был один и тот же, с самыми худшими последствиями. Макс мог только служить противоположным полюсом — тихим напоминанием, что люди вокруг могли смотреть на всё иначе. Что можно просто стоять рядом, не требуя ничего взамен. Вот только после практики Шарль не появлялся. Прошёл час, второй. Рейес ушла в душ, потом вернулась, устроилась с ноутбуком за столом. Мистер Сайнс, уставший, расположился в кресле, уже пробегая глазами по какому-то отчёту или заметкам. Макс лишь изредка выглядывал «на разведку», но в основном сидел у себя в комнате, и его нога выдавала то, чего он сам вслух признавать не собирался, чуть подёргивалась, выбивая тихий, но упрямый ритм. Карлос уже успел вернуться — перекинуться парой фраз с отцом, что-то уточнить у матери, при пересечении в коридоре бросить Максу короткий нейтральный кивок и так же быстро исчезнуть. А Шарль так и не появился. В какой-то из возвращений после очередной быстрой вылазки Макс всё-таки не выдержал и полез за телефоном. Экран вспыхнул знакомой перепиской — с чужой стороны ряд ржущих смайликов в ответ на какой-то прошлый мем. Он быстро набрал сообщение, пальцы двигались почти сами.  «Его опять не было в самолёте. Видел в паддоке, в общем зале его футболка, но он до сих пор не пришёл в номер». Отправил — и тут же начал допечатывать продолжение, будто мысли наконец прорвались наружу: «Может, он решил избегать меня? А футболку бросил Карлос просто мне назло?» Он опустился на краешек кровати. Локти упёрлись в колени, ладони чуть сжимали корпус по бокам. Он смотрел на экран и ждал. Ответ пришёл довольно быстро — мягкая вибрация в пальцах, короткое движение на экране от сместившихся сообщений. «Карлос бы не додумался», — высветилось первое сообщение со знакомым смешным смайликом. Следом прилетело второе: «Думаю, они просто уезжали до этого на длинное празднование, а сейчас просто совпадение, что его нет». Макс машинально перечитал слово «празднование», брови чуть сошлись. «Празднование?» Ответ не заставил себя ждать. «У Шарля же вчера был день рождения. Ты не знал?» Он ещё пару секунд тупо смотрел на экран, как будто текст мог поменяться, если моргнуть достаточно часто. Потом ровно напечатал: «Не знал». Палец едва коснулся кнопки отправки — и в ту же секунду он уже поднялся на ноги. Телефон снова завибрировал, но он даже не посмотрел, что там. Засунул его в карман, на автомате проверил, на месте ли ключ-карта, и резким шагом вышел сначала из спальни, потом из номера. Не то чтобы у него внезапно нарисовался грандиозный план. Он прекрасно отдавал себе отчёт: дату он уже пропустил. Сам день рождения прошёл. Сюрприза не получится. Даже банальное «вовремя» не выйдет — сегодняшний вечер был явно не «вчера». И всё же мысль «не делать ничего» не ложилась вообще. Скребла изнутри, как неправильно поставленный диагноз. Пустой коридор отеля встретил ровным светом и мягким ковром под ногами. Двери с одинаковыми карточными замками тянулись в обе стороны, сигнал лифта лениво звякнул на другом этаже. Макс нажал кнопку вызова, отсчитал по привычке вдох-выдох — и уже внизу вдохнул прохладный ночной воздух, который пах асфальтом, чуть влажной пылью и поздним городом. Он понимал, что вряд ли сейчас сможет придумать что-то действительно стоящее и «идеальное». Времени было мало. На улице уже стемнело, неоновая подсветка и жёлтые пятна фонарей делали всё вокруг чуть игрушечным, а добрая половина магазинов наверняка уже закрылась. Но сидеть сложа руки он не мог. Хотелось пройтись, проветрить голову и хотя бы подумать, что он в состоянии сделать. Хотелось не столько «подарком» поздравить Шарля с днём рождения — хотя это тоже. Главное было другое: дать понять, что несмотря на всё, что уже случилось и продолжало происходить, Макс не нажал внутри никакую кнопку «вычеркнуть». Шарль не перестал быть важным просто от того, что принял идиотские решения.  Это не было бы правдой. Конечно, Максу было по-прежнему чертовски больно и паршиво. Он остро чувствовал каждую сцену — самолёт, руку Карлоса, взгляд Шарля. Но от мысли, которую тогда бросил Дэн — «он же останется с ним» — внутри становилось ещё хуже. Представлять, что мало того, что между ними всё уже разрушено, так Шарль ещё и останется в этом «правильном» мире, где он совсем уже не он, было почти физически невыносимо. Макс был уверен: даже если Шарль считал своё решение правильным, больно ему было не меньше. И если теперь он, с этим своим правильным решением, всю жизнь будет не собой, не Шарлем Леклером, а просто красивым приложением к Карлосу Сайнсу, это казалось Максу отдельной катастрофой. Его воротило от одной только картинки, что когда-нибудь, не сейчас, а через годы, он откроет статью про очередную свадьбу мечты и увидит их фото. Уже даже без личного ощущения упущенного, а с мыслью, что Шарль в очередной раз подписал себе приговор. И всё это, просто потому что когда-то давно Макс был слишком обижен, чтобы просто встать рядом, по-человечески. Не требуя, не вырывая, а просто присутствуя. Он достаточно хорошо знал себя, чтобы понимать: те самые мысли, которые озвучил Дэн, всё равно догнали бы его — хоть он расторгнул бы контракт, хоть нет. По какой-то нелепой внутренней логике, даже если человек причинил тебе боль, никакие чувства это не выключало как по волшебству, особенно когда речь шла о будущем этого человека — а возможно, и правда о всей его дальнейшей жизни. Шарлю он всё равно желал только счастья. Это была рациональная часть — та, которая умела складывать «за» и «против», прикидывать риски и последствия, как перед операцией. Была и другая — иррациональная. Её Макс старательно глушил, потому что вот она орала слишком уж громко и слишком эмоционально. Эта часть хотела не просто стоять рядом, а буквально вырвать Шарля из всей этой ситуации. Встать между ним и Карлосом, хоть грудью заслоняя, и никогда больше к Шарлю его не подпускать. Не чтобы «отвоевать себе трофей» — нет. Чтобы отвоевать ему самому право на выбор, сделанный без чужого давления и без всех этих навязанных «так правильно». Но всё, что он мог себе позволить сейчас, было очень скромным: найти для него что-то живое, человеческое, просто показать «я помню о тебе», и вручить так, чтобы не загнать его в угол. На его счастье, бродить, как он ожидал, долго даже не пришлось. Через пару кварталов от отеля, за поворотом, обнаружился небольшой круглосуточный магазинчик: витрина, ярко подсвеченная изнутри, пара людей у кассы, автоматическая дверь, пахнущая кондиционированным воздухом и чем-то сладким. Макс остановился на секунду, глядя на светящееся пятно на фоне тёмной улицы, и довольно быстро понял: этого вполне достаточно. Не для «великих жестов», не для драматичного «вернись ко мне». Только бы напомнить Шарлю о главном: даже если они расстались, Макс никуда не исчез. И Шарль не превратился для него в очередное неудобство по работе, в помеху на маршруте «пациент — трасса — самолёт». Вернувшись в отель, он уже отработанным движением в полумраке общей гостиной опустился на диван и принялся ждать. Свет в зоне отдыха горел только у стены — бра давали мягкие жёлтые пятна, всё остальное тонуло в тенях — Макс от этого чувствовал себя немного лучше, словно приглушённые тона помогали расслабиться. Если Шарль всё же решил жить с ними в номере, рано или поздно он должен был появиться. Вопрос только времени. С этим у Макса было нормально — терпеливо ожидать он умел. Даже сидел почти неподвижно, только иногда менял позу, сцепляя пальцы в замок или наоборот расправляя ладони. Откуда-то из глубины номера доносился приглушённый шум — видимо, Рейес ещё не легла, несмотря на поздний час. Мистер Сайнс же согласно режиму, который назначил Макс, должен был видеть уже десятый сон.  Когда часы на телефоне перевалили сильно за полночь, терпение наконец окупилось. Входная дверь тихо щёлкнула, и Макс почти инстинктивно поднялся с дивана, шагая вперёд, и буквально возник перед Шарлем из полосы тени между гостиной и коридором. — Шарль, постой, — он выдохнул коротко. — Я хотел поговорить. Шарль дёрнулся и остановился, будто упёрся во что-то невидимое. Напряжение в нём читалось с первого взгляда: плечи приподняты, пальцы чуть сжимали края худи, взгляд чуть исподлобья. Вся спина вытянулась как по струнке — он прекрасно понимал, что ничего хорошего предстоящий разговор ему не сулил. Как будто и без того вокруг было сплошное крошево из решений и последствий, разваливающееся прямо у него в руках, а теперь к этому добавлялся ещё и Макс, который явно не просто случайно оказался в гостиной посреди ночи. Макс ждал его. Чтобы поговорить. Значит — серьёзно. Значит — вполне могло стать ещё хуже. Все эти две недели, на которые Карлос увёз его «отмечать день рождения» на Сейшельские острова с белым песком и открытками вместо видов из окна, Шарль, если совсем по-честному, был мягко говоря не в духе. Не то чтобы сам факт отдыха казался чем-то ужасным. Просто события аккурат перед ним буквально перечёркивали и воду, и виды, и любой положительный настрой.  Первая неделя без преувеличения прошла под постоянные скандалы. Шарль срывался снова и снова на одно и то же: «какого чёрта ты мне не сказал, что Макс снова будет ездить на Гран-при?». Карлос отбивался паршивыми отмазками: «не подумал», «забыл», «всё из-за нервов за папу» и прочее в том же духе. Шарль не верил ни единому слову. Нужно было быть совсем пришибленным, чтобы не подумать о том, что людям, только что расставшимся, нужно хотя бы вскользь намекнуть, что на выходных они будут фактически жить в одном пространстве. Поэтому он упрямо злился. Слонялся по вилле, выходил подышать на террасу, цеплялся пальцами за перила, швырял полотенца в ванной, срывался на короткие колкие фразы. Их общение большую часть времени напоминало хождение по минному полю — только мины, даже уже сработавшие, продолжали детонировать. На второй неделе он просто выдохся. Ругаться с одной и той же силой уже не получалось. Голос осип, внутри не осталось того объёма ярости, который был в первые дни. Он всё ещё был недоволен, всё ещё считал, что его — да и Макса — откровенно подставили, но пыхтел уже тише. Срывался не на каждое слово, а только на самые уж откровенные глупости. Как-то по дороге к концу этих двух недель ему почти удалось убедить себя, что «ладно, так тоже можно жить». Потерпит. Сделает вид, что ничего страшного. А потом он увидел Макса. Совсем издалека, в паддоке — ещё до того, как успел свернуть к своим гаражам Ferrari. Макс шёл где-то в общем потоке людей, даже не глядя в его сторону, совершенно не заметил. Зато Шарлю хватило одной секунды, чтобы понять: нет, ни хрена, это никакое не «нормально» — это всё ещё пиздец, и другого слова просто не было. Его всего повело только от одного вида этого силуэта, походки, знакомой линии плеч. Он боялся даже представить, что мог чувствовать Макс от всей этой ситуации. Себя он теперь считал не только идиотом, но и, по хорошему счёту, самым настоящим извергом. Мало того, что натворил дел, о которых теперь жалел больше, чем о чём-либо, так ещё и умудрился сделать это так, что Макс всё увидел своими глазами. В лучшем случае Шарль мог надеяться на одно: что Макс хотя бы понимал, что сам он, Шарль, понятия не имел, что тот снова будет с ними ездить, что это не была заранее продуманная жестокость. И что теперь ему удастся больше не попадаться Максу на глаза. Просто чтобы не мучить никого из них. Особенно Макса — потому что он точно не заслужил смотреть в прямом эфире, как Шарль падал всё дальше и дальше от хоть сколько-нибудь ровной линии. В самом Шарле ничего ровного и правда не осталось. Сплошная каша в голове. Паутина, которая, кажется, не поймала бы ни одной нормальной мухи: сплетена настолько криво и дыряво, что все адекватные «жертвы» — мысли — просто проскакивало мимо. В этой паутине путался только он сам, дёргаясь между нитями и не понимая, куда выбраться — хотя бы в такую точку, где каждый следующий шаг не заставлял его жалеть о предыдущем ещё сильнее. Но Макс, как водится, не мог просто стоять в стороне и делать вид, что ничего не произошло. Ему нужно было поговорить. И теперь Шарль жалел, что вообще согласился оставаться ночевать там, где ему по его нынешнему положению и полагалось — в номере семьи Сайнс. Потому что это автоматически значило: где-то там же был и Макс. — Я сегодня узнал, что у тебя вчера был день рождения, — для Шарля этот переход от собственных мыслей к чужому, реальному голосу и фактам ощущался, как пропущенная ступенька на лестнице. — Я, к сожалению, не успел купить тебе подарок, но всё равно с днём рождения. Прошедшим.  Макс протянул ему красную розу. Так, как делал уже много раз до этого — простое движение запястья, лёгкий наклон головы. Стебель, аккуратно обрезанный, зелёные листья, плотные тёмно-алые лепестки — слишком узнаваемый жест. Шарлю от этого стало только хуже. Он был готов к чему угодно. Он ожидал разборки, жёстких вопросов, обвинений. Ожидал претензий, тяжёлого разговора, может быть, впервые за всё время — действительно повышенного тона. Не криков, конечно — всё же это Макс. Но хотя бы явного недовольства, обиды, расстройства — чего угодно, только не привычного тёплого голоса с поздравлением и снова, уже почти классической для Макса, красной розой. — Спасибо, — благодарность вышла неловкой и скомканной. Он перехватил стебель пальцами, аккуратно, почти бережно, словно боялся сломать ненароком, и, по сути, сбежал. В буквальном смысле — сделал шаг назад, развернулся и быстрым шагом ушёл в сторону спальни. Той самой, которая теперь была снова общая у них с Карлосом. Сердце колотилось где-то в горле, и, где он собирался прятать этот цветок, он не знал. Здесь не было ни отдельного шкафа «под себя», ни личной полки. Но не взять его он не мог. И выбросить — тоже. От самой мысли выкинуть в корзину розу, подаренную Максом, внутри всё сжималось. Карлос уже спал: на своей половине кровати, лицом к двери, ровное дыхание, тусклый, ненавязчивый свет от огней из окна едва подсвечивал линию плеча. Шарль тихо прикрыл за собой дверь, подождал пару секунд, прислушиваясь — не шелохнётся ли, — и только потом на цыпочках подошёл к своей тумбочке. Вытащил оттуда какой-то толстый каталог — то ли отеля, то ли очередной глянцевый буклет — чуть разжал его посередине и почти засунул розу между страниц. Стебель лёг вдоль сгиба, лепестки слегка прижались, и он поспешно закрыл каталог обратно, убрал в тумбу. Щёлкнула дверца. Только тогда выдохнул — коротко, почти бесшумно. И мысль догнала его наконец. Какого чёрта? Что это было вообще? Макс просто вёл себя как Макс — вежливо, по-человечески, по инерции? Или это значило что-то большее, чем сухое «с днём рождения»? Макс никогда не дарил ему цветы просто так — Шарль знал эту простую истину очень давно. Роза для Макса всегда была приложением к чему-то, лёгким дополнительным жестом внимания. Вишенка на торте, если угодно. Тогда к чему он добавил её сейчас? Шарль ничего не понимал. Он был уверен, что, во-первых, Макс вряд ли вообще ещё чего-то от него хотел. Особенно после той сцены в день рождения самого Макса, когда они почти поцеловались. Тогда Макс сам первый отступил, и Шарль довольно чётко для себя определил: это была минутная слабость. Макс просто поддался тому же притяжению, что и он, но вовремя включил голову. Ему это всё было не надо. Шарль уже от него ушёл. И Макс совершенно не выглядел человеком, который стал бы вот так легко направо-налево раздавать вторые шансы. Он всегда был ровным, понятным, стабильным. Ему рядом нужен был такой же — не тот, кто в один день мог строить планы, а на следующий написать записку и исчезнуть. Тот, кто вот так вдруг мог уйти, оставив после себя только вопросы, очевидно, не вписывался в категорию «надёжный партнёр». Во-вторых, после того, как Макс увидел их с Карлосом в самолёте, Шарль окончательно поставил крест на всей этой истории. Не то чтобы он до этого всерьёз собирался что-то менять — он же сам выбрал, сам говорил и себе, и ему про разные миры и статусы. Но внутри где-то ещё оставалась тонкая дорожка «а вдруг когда-нибудь». И вот её он на всякий случай перекрыл до конца: ушёл, даже не поговорив, а потом, видимо, для пущей убедительности ещё и вернулся к Карлосу. Чтобы уж точно назад пути не было. А теперь Макс протягивал ему эту розу. Что это вообще значило? В голове всё окончательно съехало. Мысли налезали одна на другую, каждую следующую хотелось оттолкнуть, но она лезла снова и снова. Шарль сидел на краю кровати, глядя на закрытую дверцу тумбы, и понимал только одно: теперь он ничего не понимал. Теперь ему стало ещё хуже, чем было до розы. Но ничьё смятение, разумеется, не отменяло окружающую реальность. Шарль мог сколько угодно крутить в голове сцену в коридоре, разматывать по кругу значение этой розы, что теперь пряталась в тумбочке, и пытаться угадать возможные мотивы Макса — уикенд не собирался ждать, пока он придёт хоть к каким-то выводам. И уж точно не собирался подстраиваться под чужую потребность хотя бы в иллюзии стабильности. Результаты гонки в Остине впервые за долгое время перевернули картинку, к которой все уже успели привыкнуть. Оскар Пиастри обошёл Карлоса Сайнса в личном зачёте и впервые занял первую строчку. На самом деле это давно выглядело как событие из разряда «в любой момент сорвётся». Они шли почти вровень последние несколько Гран-при, буквально нос к носу. После летнего перерыва Оскар довольно быстро начал стабильно набирать очки, а Карлос, наоборот, всё чаще уступал: где-то стратегия, где-то старт, где-то просто не сложилось. И после Остина Оскар наконец дорвал своё — очки сложились так, что именно он оказался лидером чемпионата. Стоило ли отдельно проговаривать, к каким последствиям это приводило, или и так было очевидно? Наверное, и так. Но всё же. Телефон Макса после финиша буквально едва не разорвался от потока уведомлений. Экран мигал, вибрация била по ладони, а в баннерах одно за другим всплывали сообщения, которые редко содержали в себе хоть какую-то внятную мысль. В основном это был парад эмоджи: шампанское, золотые медали, кубки, флаги Австралии, странный набор овощей и фруктов, посреди которых всплесками шли синие брызги с аккуратной подписью в скобках: «давай, Оскар, так его!». Мелькали даже целые эмоджи-истории на полэкрана, но на них Макс довольно быстро сдался — мозг, отработавший уикенд, не вывез попытку расшифровать, что именно имели в виду. Смайлики перемешивались с чрезмерно восторженными текстами капсом, усыпанными опечатками, так, будто печатавший прыгал на месте и одновременно пытался попасть по клавиатуре. Макс по диагонали пробегал по строкам, всё равно половину не мог разобрать и только иногда ухмылялся — чистой, простой радости друга за своего «преемника» было настолько много, что она ощущалась даже сквозь букет из кривых букв и смайлов. Эта реакция резко контрастировала с тем, что происходило вокруг него. Мистер Сайнс чуть поджимал губы, глядя на экран, где мигала таблица результатов, — обеспокоенный, напряжённый. Не катастрофа, ещё не точка невозврата, но поворот явно неприятный. Рейес тяжело вздыхала, листая новости на планшете, иногда бросала короткое замечание о прессе или заголовках. А Карлос… Карлоса Макс, к счастью, толком и не видел. Тот даже до подиума не доехал — финишировал ниже, чем позволяла борьба за титул, и этим только помог Оскару ещё сильнее оторваться по очкам. Так что и посмотреть на него особенно было негде: интервью, коридоры, комната охлаждения для трёх лучших пилотов — всё прошло мимо. В отель они вернулись уже привычным маршрутом: машина, лифт, знакомый коридор, запах кондиционера, ковёр под ногами. Макс по инерции переключился на свои дела — лекарства, заметки, проверка параметров мистера Сайнса, короткий разговор с Рейес о его самочувствии на случай, если ему мистер Сайнс «что-то стоически недоговаривал». Где-то в глубине он надеялся, что к моменту, когда больше-не-первый-в-зачёте доберётся до номера, первичный удар злости уляжется, и Карлос остынет.  Карлос не остыл. Вернулся взвинченный, злой, недовольный — таким, каким Шарль как раз очень хорошо помнил его по прежней жизни. И от этого, как ни странно, стало даже чуть легче: ту мягкую, почти сиропную маску, которую Карлос последнее время натягивал на себя, пока пытался вернуть Шарля, было порой жутковато видеть. Это хотя бы было привычно. Плохо, но привычно. Дверь номера хлопнула резче обычного, звук коротко прокатился по общей зоне. Карлос пронёсся мимо гостиной, даже не задержав взгляда ни на диване, ни на столе. Макс, судя по приглушённым голосам и тихому хрусту бумаги, был в спальне мистера Сайнса — вероятно, проводил вечерний осмотр перед сном. Рейес, чтобы не мешаться, устроилась в гостиной с журналом, но Карлос не обратил внимания и на неё: пролетел мимо быстрым шагом и свернул в коридор к спальням. И там же едва не врезался в Шарля прямо перед дверью их комнаты. — Карлос? — Шарль удивлённо выдохнул на чистом рефлексе. Он, разумеется, знал результаты гонки: сам видел финиш из своих боксов, слышал по радио, как комментаторы оживленно декларировали, что «борьба за титул обостряется». Просто не ожидал, что Карлос вернётся с медиа-активностей настолько взвинченным. Хотя, если представить, сколько вопросов успели задать Оскару о планах на титул и сколько — Карлосу о том, «как оно — впервые за сезон перестать быть лидером», всё становилось немного понятнее. — Ты чего? — всё равно добавил он, чуть нахмурившись, будто не хотел первым примечать слона в комнате.  — Сам как думаешь? — Карлос шикнул недружелюбно, даже не пытаясь подобрать тон. Шарль только вздохнул, опуская плечи на полсантиметра. — Отыграешься. Это же не последняя гонка. — А если он победит в следующей? — глаза Карлоса вспыхнули почти болезненным блеском. — Всё ещё недостаточный отрыв, чтобы ты не смог отыграться, — Шарль изо всех сил старался держать голос ровным — Карлос едва ли пар из ноздрей не пускал, и это требовало спокойствия хотя бы от него самого. — Шарли, — Карлос как-то резко, рвано выдохнул его имя и вдруг шагнул ближе, практически впечатывая его спиной в стену. — Стой, ты чего… — вопрос не успел оформиться до конца. Слова утонули в поцелуе. Карлос навалился всем корпусом, губы смяли его так резко, что у Шарля на секунду перехватило дыхание. Рука скользнула ему на бедро, пальцы сжали через ткань, потянули на себя и чуть приподняли, вынуждая Шарля обхватить его ногой. Шарль и правда обхватил — скорее рефлекторно, теряя равновесие и хватаясь пальцами за плечи. Он не пытался оттолкнуть его рывком —скорее нервно, сбивчиво, но всё же пытался хоть немного отодвинуть. В голове в одну линию встала лишь одна мысль: «какого чёрта он делает прямо посреди коридора». Сбоку, из-за поворота, послышались шаги. Шарль окончательно упёрся ладонями в грудь Карлоса и толкнул уже всерьёз, разрывая поцелуй. Взгляд дёрнулся в сторону — и он увидел Макса, который стоял в коридоре, буквально застыв на месте. — Я… не хотел мешать, — Макс чуть прочистил горло, взгляд на секунду опустился куда-то к полу. Голос прозвучал тихо, ровно. Он почти сразу развернулся и направился обратно, к выходу из номера, не давая себе ни секунды на ещё один взгляд. Тишина, которая повисла после хлопка двери, была тяжёлой и вязкой. Карлос всё ещё пыхтел, будто только что пробежал марафон, но теперь ему в унисон дышал и Шарль — коротко, сбивчиво, с каким-то острым комом в груди. — Ты сделал это специально! — не выдержал он. — Ты знал, что он пойдёт здесь! Ты. Блядь.  Это. Специально! Взгляд Шарля стал по-настоящему злым. Голова раскалывалась от перегрузки: ему и так хватало собственной путаницы в голове, собственных решений, вины перед Максом, страхом перед будущим. То, что Карлос сейчас намеренно обжимался с ним на глазах у Макса, было последним, что его перегруженный мозг был готов обрабатывать.  Карлос в ответ лишь неопределённо повёл плечом — жест из серии «а что такого, я не могу просто поцеловать своего парня?». Шарль на это только шумно выдохнул, качнул головой и развернулся. Из номера он вышел уже не быстрым шагом, а почти резко, чувствуя, как внутри всё дрожало от злости и от стыда. Ему нужно было выпить. Определённо.