Папье-маше

Шарль вылетел из номера с громким хлопком двери. Он влетел в коридор почти на полном ходу, сердце стучало где-то в горле. Где-то там, в глубине, всё ещё теплилась смутная надежда: Макс не успел уйти далеко. Что его получится перехватить у лифта, в холле, у стеклянных дверей — где угодно, прежде чем тот окончательно исчезнет из поля зрения. Чтобы… На этом месте мысль просто обрывалась. Шарль сам не мог ответить себе, зачем он так рванул. Попытаться объясниться? Звучало нелепо — объясняться за то, что он целовался — да какой целовался, это Карлос целовал его — со своим парнем. Извиниться? Ровно настолько же нелепо и по той же причине. Любая попытка поговорить об этой сцене казалась странной хотя бы потому, что он уже давно расстался с Максом. «Расстался» в его голове вообще-то звучало неправильно. Не было никакого честного расставания. Он просто одним утром встал, нацарапал записку, оставил её на подушке и ушёл. Это куда честнее подходило под «бросил». Теперь Макс прекрасно знал, что Шарль снова с Карлосом. И в этом раскладе Шарль с трудом мог придумать хоть один внятный вариант, что он мог бы сказать Максу. Уж точно не спрашивать, как тот себя чувствовал и «ничего ли страшного», что он только что обжимался у него на глазах с другим мужчиной. Мозг тут же его одёрнул: со своим парнем. Но в внутри всё равно лучше ложилась формулировка «с другим мужчиной». Учитывая, что даже в мыслях он не мог сложить нормальное предложение, расставить чёткие определения и направления, в каком-то смысле даже к лучшему, что по пути Макса он так нигде и не встретил. Лифт показал нулевой этаж, холл был пуст, у входных дверей — только портье. Зато взгляд зацепился за стойку регистрации — за девушку в тёмном пиджаке, с аккуратной причёской, которая, заметив его, приветливо улыбнулась. В голове наконец сложилась понятная схема действий, и он шагнул к ней. — Я хотел бы снять номер, — выдохнул он. Улыбка у девушки чуть потеплела; она кивнула, развернула к себе монитор и быстро что-то просмотрела в системе. — Остались только стандартные номера… — она на секунду замолчала, глянула на экран, потом снова на него. — Есть забронированный сьют, и если в него не… — Не нужно. Стандартный номер меня устроит, — перебил её Шарль и кивнул, уже вытаскивая из кармана паспорт и кредитку. Девушка аккуратно приняла документ и карту, ловко внесла данные, пару раз щёлкнула мышкой и аккуратно вскрыла конверт с карточкой от номера. Вернула ему паспорт, карту и пододвинула ключ-карту. Коротко объяснила, на какой этаж ему теперь, в какую сторону от лифта повернуть и как не промахнуться мимо нужного коридора. Шарль поблагодарил её с лёгкой усталой улыбкой — просто за то, что эта маленькая бюрократическая миссия оказалась хоть чем-то, что можно было назвать «сделано», а главное сделано успешно.  А потом аккуратно развернулся и взял курс к бару на первом этаже, куда удобно было спуститься прямо из лобби.  Бар после такой зрелищной картины действительно звучал как хорошая идея. И Макс мыслил примерно теми же категориями, что и он. Только Макс в отеле задерживаться не собирался. Он вышел почти сразу, как хлопнула за ним дверь номера: привычный путь через коридор, лифт, холл, стеклянные двери. Изначальный план был простой — найти где-то в городе тихое, неприметное место, забраться за столик в углу и дать голове выдохнуть под один-два крепких напитка. Но ни одно из мест, что попадались по пути, его не зацепило. В одном было слишком шумно, в другом — слишком многолюдно, в третьем — музыка лезла под кожу неправильным ритмом. Макс в какой-то момент сам себе махнул рукой на эту идею с баром и решил, что просто послоняться по вечерним улицам может сработать даже лучше. По крайней мере, разум не окажется затуманен алкоголем. Будет шанс спокойно ещё раз прокрутить всё в голове и переосмыслить, насколько вообще хорошей идеей было позволять Дэну втянуть его в эту невнятную авантюру. Он прекрасно понимал: никто не обещал, что после одного уикенда что-то изменится. Он и сам на это не рассчитывал. Ровно как и не рассчитывал, что одной розой удастся добиться чего-то конкретного. Скорее наоборот — сейчас он был уверен, что этим жестом только ещё сильнее сбил Шарля с толку. Но того, что ему придётся увидеть такое в коридоре по пути в свою комнату, Макс точно не закладывал ни в один сценарий. Даже раньше, когда он только начал с ними путешествовать, и между ним и Шарлем ещё не было ровным счётом ничего, они не вели себя так. Вся их «открытая страсть» с Карлосом вылезла на всеобщее обозрение лишь однажды на пляже в Майами. В остальное время, если до поцелуев и доходило, это было настолько быстро и незаметно, что моргнёшь — и всё, момент уже прошёл. Теперь же вот это демонстративное прижатие к стене, когда они стояли посреди коридора, где в любой момент могли появиться и мистер Сайнс, и Рейес, и, разумеется, Макс, который вообще жил в том же крыле, — явно не относилось к разряду благоразумных действий. Учитывая, как быстро Шарль оттолкнул Карлоса, и как смотрел потом на него, Макс был почти уверен: инициатором таких прилюдных лобызаний он точно не был. Но и делать что-то заранее, чтобы этого не случилось при ком-то, он тоже не стал. Макс, честно говоря, всерьёз его не винил. Но и легче от этого не становилось. Даже если Шарль не хотел целоваться с Карлосом в коридоре у него на глазах, факт оставался фактом: Макс всё это увидел. И эта сцена добавила ещё один пункт в список «против» — потому что он прекрасно знал, что видеть подобное снова он совсем не хотел. Даже если сейчас он был здесь не затем, чтобы вернуть Шарля себе, а затем, чтобы вернуть Шарля ему самому — это не означало, что он обязан спокойно смотреть на такие картинки. Прохладный ветер Остина немного успокаивал. Воздух был сухой, с лёгким запахом пыли, бензина и поздних закусочных, где ещё дожаривали что-то для редких посетителей. Макс шагал по тротуарам, слушал, как под подошвами шуршал мусор, как вдалеке шумели машины. С каждой новой петлёй вокруг кварталов мысли чуть расправлялись, а сцена из коридора — хоть и проигрывалась снова и снова, как заевшая пластинка, — переставала так отчаянно бить по нервам. Он прошёл один квартал, потом свернул, прошёл ещё несколько, снова повернул — получилась кривоватая змейка вокруг отеля. В какой-то момент он поймал себя на том, что пальцы на руках начали неметь от прохлады. Толстовка, в которой он выскочил из номера, явно не была рассчитана на то, чтобы долго наматывать круги по городу поздним осенним вечером. Телефон мельком показал время: до полуночи оставались минуты, и стрелки уверенно стремились к следующему дню. Он решил, что пора возвращаться. Завтра днём — самолёт, долгий перелёт до Ниццы, весь привычный набор. Ходить дальше, ещё и подмерзая, было уже перебором. К моменту, когда он дошёл до отеля, войдя через стеклянные двери назад в холл, экран как раз мигнул новой датой. Макс поднялся наверх, открыл дверь номера, и не успел толком даже разуться, как на него налетел Карлос, почти впечатывая в полотнище двери. — Какого… — вырвалось у него. — Где он? — пальцы Карлоса сжимали ткань толстовки у него на груди. Без особой, действительно угрожающей силы, но достаточно, чтобы Макс отчётливо почувствовал, что его держали. Взгляд сам по себе сполз вниз — к чужим рукам — и стал недовольным, холодным. — Отпусти, — голос прозвучал неожиданно низко и жёстко. На многие вещи он был готов закрывать глаза. На недовольные взгляды Карлоса. На то, что тот почти не общался с ним — отделывался сухим «привет» с явно недружелюбной интонацией. Даже на сомнительные сцены, что тот разыгрывал для него в коридоре. Но это уже переходило все границы. Макс не собирался терпеть такое, а тем более отвечать на какие-то вопросы, когда другой человек решил, что может вот так в него вцепиться — даже если просто в ткань кофты и без откровенного рукоприкладства.  — Где Шарль? — Карлос не отступил, будто был абсолютно уверен, что Макс знал и был обязан дать ответ. Макс только коротко выдохнул. Перехватил его левое запястье, пальцы легли точно, без лишних усилий, на мягкую складку ладони между большим и указательным — там, где совсем поверхностно проходил срединный нерв. Нажал коротко и прицельно, ровно с той силой, чтобы боль прострелила ладонь, будто её кольнуло током. Реакция последовала мгновенно: пальцы дёрнулись, хватка распалась, Карлос шумно втянул воздух сквозь зубы. Кисть на секунду словно потеряла послушание — не по желанию, а потому что мозг выбрал сначала убрать боль, а уже потом удерживать силу. Правая рука разжалась почти автоматически. Макс шагнул чуть в сторону, освобождая себе пространство, и посмотрел на ещё более раздражённого Карлоса. — Больше так не делай, — спокойно предупредил он, наблюдая, как тот, скривившись, потирал ладонь. — И я не знаю, где Шарль, — после паузы всё-таки добавил он. — Поправь, если ошибаюсь, но когда я ушёл, он остался с тобой. Карлос наконец отпустил свою «раненую» руку, уголок губ дёрнулся почти в усмешке. — А потом рванул за тобой следом. Макс только пожал плечами. Шарля он действительно не видел. Никакой «погони следом» не заметил. — Ты ему писал? Звонил? — спросил он. — Ты меня совсем за идиота держишь? — Карлос вскинул брови. — Не знаю, — Макс снова пожал плечами и с каким-то странным лёгким удовлетворением отметил, как у того на это сжались кулаки, но новой попытки нападения он на этот раз не предпринял. — Пробовал искать его? — Мотаться по всему городу? — Карлос недовольно хмыкнул. Макс только в очередной раз выдохнул, уже разворачиваясь к двери. Шарль болтался чёрт знает где. Вероятнее всего — злой, расстроенный и с головой, забитой клубком своих беспорядочных мыслей. Это в любом раскладе звучало не очень. С его историей, честно говоря, больше всего не хотелось, чтобы он снова впечатался в какой-нибудь шлагбаум — а потом собирай его по кускам. — Пойду поищу его, — коротко бросил Макс и, не дожидаясь ответа, выскользнул в коридор. Направился к лифту, нажал кнопку вызова. Двери разъехались почти сразу, будто лифт за это время так никуда и не ездил с той секунды, как пару минут назад привёз наверх его самого. Макс зашёл внутрь, нажал «0». Дверь в конце коридора в этот момент открылась, и оттуда вышел Карлос, зашагав к лифту быстрее. Макс посмотрел на него, сделал вдох. Не отводя взгляд, спокойно протянул руку к панели и нажал на кнопку. Закрыть двери. Створки послушно сошлись прямо перед тем, как Карлос успел сократить расстояние. Лифт мягко дёрнулся и поехал вниз. Ещё в лифте Макс достал телефон и, пока кабина мягко тянулась вниз, набрал короткое сообщение: «Где ты?». Без приветствий, без пояснений — сейчас важнее было понять локацию и найти его, пока тот не начал целоваться с тем самым воображаемым шлагбаумом, который Макс уже живо представлял. Ответ прилетел почти сразу, только в три захода: «Зпбри» «Зпберм» «Забери» Три уведомления высыпались одно за другим, пока Макс выходил из лифта и пересекал лобби. Следом пришло ещё два: «Мння» «Меня» Брови Макса тут же съехались. На два слова — пять ошибок, а потом ещё две попытки попасть по буквам. И при этом вполне конкретная просьба «забери». Судя по всему, Шарль, в отличие от Макса, до бара всё-таки добрался. Оставалось только надеяться, что хотя бы сообразит сказать, где именно он сидел. Макс на ходу перебрал, какие бары он видел во время своей прогулки: вывески, террасы, огни. Прикинул, где было ближе всего, потому что едва ли Шарль протащился бы через полгорода за выпивкой, и уже шагнул к стеклянным дверям, ведущим на улицу, когда в голове всплыла гораздо более простая мысль: в отеле же тоже был бар. Вполне мог оказаться там и никуда дальше не уходить — было логично в первую очередь проверить именно его.  Он резко сменил траекторию, развернулся и двинулся в сторону лестницы из лобби, которая вела вниз, к бару при отеле. Спустился, вышел в полутемный зал: тёплый приглушённый свет, мягкая музыка из колонок, за стойкой что-то тихо звякало стеклом, пару столиков были заняты. В углу, за небольшим столом у стены, действительно сидел Шарль и посасывал через крохотную трубочку какой-то розовый коктейль в широком бокале. Макс оказался рядом почти сразу — несколько шагов, и он уже стоял у стола. Шарль поднял взгляд чуть растерянно, будто это был не он сам, кто пару минут назад писал просьбу забрать его. — А ты чего тут делаешь? — широко заулыбался он, и Макс собрал в кулак всё терпение, какое у него оставалось. — Ты сам попросил забрать тебя. Я пришёл забрать, — просто пояснил он. Глаза Шарля распахнулись в искреннем удивлении. — Я же не написал, где я, — он нахмурился, — ты меня как нашёл? Мм? Мелкий гадёныш был достаточно трезв, чтобы строить логические цепочки, и прекрасно понимал, что формально Макс не обязан был его «вычислить». Но одновременно достаточно пьян, чтобы не сообразить очевидное: он даже из здания не вышел, для начала. И если понять, что Шарль пил, искать его особо и не приходилось. — От сообщения несло твоим клубничным дайкири, — бросил Макс, чувствуя, как уголки губ предательски дрогнули от самого вида: пьяный, слегка растерянный Шарль пытался сложить в голове, как это Максу удалось его рассекретить. Макс потянулся к бокалу, перехватил чужой напиток и сделал небольшой глоток. Вкус подтвердил догадку: клубничный дайкири, сладкий, с лёгкой кислинкой. Совсем крошечная улыбка всё же прорвалась наружу. — Пойдём, — он наклонился чуть ближе, бережно перехватывая его за локти и подтягивая вверх. Шарль не сопротивлялся. Послушно позволил поднять себя, встал с диванчика, немного поморгал, привыкая к смене положения. Стоял довольно ровно, уверенно, и Макс осторожно прикинул, что тот выпил прилично, но всё ещё мог нормально идти сам. И всё же руки убирать не стал: наоборот, приобнял его за талию, фиксируя, и повёл в сторону лифтов. — А куда идём? — всё ещё с довольной улыбкой спросил Шарль, чуть облокачиваясь на Макса больше по привычке, чем из реальной необходимости. — В номер. Карлос тебя потерял, — спокойно ответил Макс. — Нет, нет, нет, — тут же встрепенулся Шарль, почти мгновенно трезвея в этом месте. — Только не туда. Я не хочу. — И что предлагаешь? — Макс зашёл с ним в открывшиеся двери лифта. Шарль потянулся к панели и поспешно ткнул кнопку — не их этажа. Макс чуть нахмурился, но спорить не стал. Лифт мягко дёрнулся и поехал. Они приехали на другой этаж. Двери разъехались, и Макс отметил, что этот коридор выглядел чуть иначе: дверей было больше, номера тянулись длиннее, ответвляющихся коридоров тоже оказалось заметно больше. Шарль немного покрутился на месте, будто сверял реальность с устными инструкциями, которые ему давала девушка на ресепшене, и наконец выбрал направление. Макс снова не стал вмешиваться и просто пошёл следом. Шарль бегал глазами по табличкам с номерами, отсчитывая нужный, и в какой-то момент остановился перед одной из дверей. Достал из кармана карту, приложил к считывателю. Замок щёлкнул, лампочка мигнула, и он едва заметно улыбнулся краем губ. Дверь распахнулась, они вошли внутрь. Шарль почти сразу опустился на кровать, чувствуя, как ноги — после вроде бы не такой уж длинной прогулки, но поверх нескольких крепких коктейлей — настойчиво требовали сидячего положения. Макс остался стоять перед кроватью, окидывая комнату коротким взглядом. — Ты снял номер, — зачем-то проговорил он вслух очевидное. Комната была самой обычной: небольшой входной закуток, сразу спальня с двухместной кроватью, прикроватные тумбы, напротив — телевизор на стене, справа дверь в ванную. Ничего лишнего. Но для того, чтобы переночевать перед вылетом, этого было более чем достаточно. — Я пойду. Доброй ночи, — он уже разворачивался к выходу. Шарль дёрнулся, вскинул руку и вцепился пальцами в его запястье, остановив. — Не уходи. Посиди со мной, — осторожно попросил он. Будь он трезвый, ничего подобного с губ, скорее всего, не сорвалось бы. Но сейчас трезвым он явно не был, и просьба, хоть и тихая, аккуратная, всё равно беспрепятственно прорвалась наружу. — Хорошо, — Макс кивнул без особого сопротивления и шагнул ближе, присаживаясь на край кровати. Сопротивляться он и не собирался. В этом, по сути, и был смысл того, что он вообще оказался здесь: оставаться рядом, если Шарлю это требовалось. Да и честно говоря, он по Шарлю безумно скучал. Провести с ним лишние пять, а если повезёт — десять минут, просто так, сидя рядом в номере, где их точно никто не тронет, казалось слишком заманчивым, чтобы отмахнуться. У Шарля на лице снова расправилась немного глупая улыбка — глупая от алкоголя, но от этого не менее искренняя. Рядом с Максом ему нравилось слишком сильно, чтобы не радоваться. Даже если потом он вспомнил бы этот вечер с очередным привкусом сожаления. — Рад, что Оскар теперь лидирует? — он чуть склонил голову, внимательно вглядываясь в Макса. — Рад, наверное, — Макс немного расслабился. — Дэн так рад, что я не мог не порадоваться тоже, — уголок губ дрогнул. Разговор вроде бы держался на безопасной территории, а в дебри лезть как раз не хотелось. — А ты? — вопрос сорвался сам, и в тот же момент Макс ощутил себя немного идиотом: если не считать пилотов Ferrari, логичнее всего было бы ожидать от Шарля, что он болел за Карлоса. А имя Карлоса автоматически притягивало к себе те самые дебри, куда он пока не планировал идти. — Лучше бы Жюль, — честно ответил Шарль. Макс почти удивился тому, как тот ловко обошёлся без Карлоса в ответе. Следом из Шарля посыпались какие-то истории про команду, длиннее и теплее — про Жюля. Он вспоминал, как тот работал с ребятами, какие у него были привычки, как к нему относились в паддоке. Голос местами спотыкался, иногда уезжал в детали, которые, может быть, не имели никакого значения снаружи, но для него явно были важнее всего. Макс по большей части просто слушал. Иногда мягко уточнял детали, задавал короткие вопросы, когда хотел докрутить картинку в голове. Порой вставлял пару слов, если чувствовал, что разбирался в техническом моменте или в контексте. Но в целом молчал, позволяя Шарлю выговориться. Ему казалось, что этого сейчас было более чем достаточно. Шарль выглядел расслабленным, плечи опустились, губы время от времени растягивались в улыбке. Взгляд не метался к дверям, не цеплялся за воспоминание о коридоре и тех самых прилюдных лобызаниях. Он явно в этот момент не зацикливался на произошедшем. И это уже было хорошо. Напряжение отпускало даже Макса, но Шарль обычно был куда более впечатлительным, поэтому особенно радовало, что тот не застрял в сцене, которая могла бы выжигать ему мозг ещё долго. — А ты знаешь, что на Сейшелах океан ночью светится? — вдруг спросил он. Вопрос прозвучал настолько неожиданно и настолько мимо предыдущей темы, что Макс на секунду опешил. Только что тот увлечённо рассказывал про гонки и пилотов — в основном Жюля — и вот теперь внезапно выдал факт про Сейшелы. Макс моргнул пару раз, переваривая резкий переход. — Не знал, — признался он, чуть улыбнувшись. Шарль оживился, придвинулся ближе, словно собирался показать что-то на воображаемой карте. — Да-да, — он закивал с важным видом. — Это из-за планктона. При движении воды он выделяет биолюминесцентное вещество, — язык заметно спотыкался на терминологии, местами цепляясь за слоги, но Макс всё равно понял, о чём речь. — И волны немного начинают светиться. Я на день рождения видел, правда. Он ещё пару раз кивнул, будто подкрепляя собственные слова. Но кивки постепенно замедлились, как будто мысль внезапно повернула в другую сторону. Вспомнился сам день рождения. Сейшелы. Карлос. То, что из всего дня больше всего радости принесла именно эта светящаяся вода. Этот чёртов планктон, а не человек рядом. И параллельно где-то под грудиной болезненно кольнуло понимание: будь с ним тогда Макс вместо Карлоса, плевать бы он хотел на светящийся океан. На все эти Сейшелы. Он бы с радостью променял и «райский остров», и биолюминесценцию на то, чтобы просто увидеть Макса в свой день рождения. Получить от него ту самую розу, которая теперь сбивала с толку, как ничто другое, но от этого казалась только ещё более драгоценной. — Макс, — имя сорвалось тихо, почти с выдохом. — А зачем… зачем ты подарил мне ту розу? Пока алкоголь давал ему чуть больше смелости, чем следовало, не спросить казалось откровенной глупостью. Но нервы всё равно брали своё: язык заплетался, мысли норовили разойтись в стороны, и вместо того, чтобы дождаться ответа, он продолжил сам, почти сбиваясь. — Я просто… я ничего не понимаю, — он машинально сжал пальцами край одеяла у себя под ладонью. — Я не понимаю, зачем ты мне её подарил. Я же повёл себя просто как полный идиот, когда поверил словам Карлоса, написал тебе ту записку и… — То есть? — Макс выдохнул коротко, не давая ему договорить. — В каком смысле «поверил словам Карлоса»… когда писал записку? В дебри Макс всё ещё лезть не хотел, но эта формулировка прозвучала слишком неожиданно, чтобы сделать вид, будто он её не заметил. Смущало не столько само признание, а то, как именно Шарль это сформулировал: он поверил Карлосу, поверил в какие-то конкретные слова. Записка настойчиво говорила о «разных мирах» и о том, что «так будет правильно» — и это никак не стыковалось в голове Макса с образом Карлоса как источника подобных идей. Как минимум потому, что сам Шарль и без всякого Карлоса в эту концепцию верил ещё задолго до записки. Именно поэтому так долго и держался за старую жизнь, за их «правильную» картинку. Макс никак не мог уложить в голове, что такого мог сказать Карлос, чтобы Шарль вдруг начал мыслить этими категориями не как своими давними страхами, а как чем-то, во что нужно было именно «поверить» — будто раньше подобной мысли у него вообще не существовало. — Ещё летом, незадолго до Зандворта он… — Шарль сделал небольшую паузу, глухо втянул воздух, словно собираясь с силами. Внутри всё шло мелкой дрожью, от которой чуть немели пальцы — пришлось сильнее вдавить их в простыню, чтобы хоть за что-то зацепиться. — Рассказал мне про Лили. И про Келли с Пи, — он отвёл взгляд в сторону, к стене, точно не готовый в этот момент ловить на себе реакцию Макса. — Показал фотографии, как вы гуляли по Парижу. Сказал, ты после Бельгии улетел на день рождения к Пи. И я… Он осёкся, глотнул воздух, но в горле неприятно защипало — сухо, терпко, как от слишком горького вина. Где-то там, в самой отправной точке, и начиналось всё остальное. С того самого момента, как Карлос аккуратным, почти будничным тоном положил ему в голову мысль о том, что у Макса была семья. Настоящая, со всеми атрибутами: дети, мать этих детей, общие фотографии, дни рождения. А потом так же легко положил рядом следующую: будто Макс выбирал себе людей рядом, связанных с Формулой-1, просто потому, что сам когда-то туда не пошёл. Как странное компенсирующее притяжение — держаться ближе к тому миру, через людей, которые в нём жили. И теперь, проговаривая это вслух уже самому Максу, Шарль остро понимал: его собственное поведение после той беседы было не просто идиотским — оно ещё и было не до конца честным. Даже перед самим собой. Все те причины, которые он потом себе называл «главными», не были прямой ложью. Другая семья, желание не вмешиваться, не ломать жизнь детям, не выдёргивать человека из роли чужого парнёра — всё это оставалось причиной. Но удобной. Такой, за которую легко прятаться. Гораздо удобнее, чем признавать собственные страхи. Он ведь тогда мог сделать по-другому. Мог не сидеть ночами, раскручивая в голове чужие слова до уровня приговора. Мог поговорить с Максом. Задать прямой вопрос. Спросить, как всё устроено на самом деле, где у этой истории границы, что она для него значила. Но он не сделал ни одного из этих шагов. Потому что очень боялся услышать ответ. Боялся, что Макс скажет ровно то же, что уже сказал Карлос — и все его, Шарля, сомнения окажутся не выдумкой, а подтверждённым фактом. Что семья действительно была, но он был не таким хорошим человеком, как казалось Шарлю, и врал всем подряд. Ему действительно в каком-то смысле хотелось тогда услышать хоть какое-нибудь другое внятное объяснение — которое в итоге и получил уже в день рождения Макса. Но была и другая сторона. Он боялся и противоположного ответа. Того, при котором Макс разрушил бы красивую, «благородную» версию про «не рушить семью» как основную причину. Потому что тогда ему пришлось бы столкнуться лицом к лицу с тем, от чего он упрямо бежал: с собственными мыслями о том, что Макса рядом с ним никто и никогда не счёл бы «подходящим» и «правильным». Что даже родители всегда смотрели бы на него, как на кого-то хуже Карлоса. Как на выбор «ниже планки», не вписывающийся в идеально выстроенный образ золотого мальчика, который должен был, по всем негласным правилам, связать свою жизнь с кем-то такого же уровня, из такого же круга. А он хотел не этого. Он хотел видеть рядом Макса. И от этого будто сам становился «неправильным» — тем, кто выбирал не то, что положено, а то, к чему тянуло. Так же, как раньше, как всю жизнь до этого, а особенно за последние пять лет, прожитые с Карлосом, его собственный страх не соответствовать блестящей обложке подавил всё остальное. И заставил его в какой-то момент позорно отступить. Не красиво отойти в сторону, договорившись, а именно сбежать: спрятаться за запиской, за оборванным утром. И прикрываться хотя бы перед собой тем, что он якобы «не хотел рушить чужую семью», было сильно проще. Такая цель звучала благородно — удобно заворачивать себя в неё, как в оправдательное одеяло. Если бы он тогда поговорил с Максом, был очень хороший шанс, что тот бы это одеяло разорвал по швам. Снял бы с него эту маску храброго рыцаря и предложил посмотреть на ситуацию честно. Шарль долго не признавался себе в этом. Тянул до последнего, убеждая себя, что делал всё «из лучших побуждений». До самого дня рождения Макса, пока не услышал от него факты — без намёков, без чужих интерпретаций. Только тогда он по-настоящему признал: желание не рушить семью было искренним… но не первостепенным. Даже если целый месяц он упрямо убеждал себя в обратном. — И ты?.. — Макс свёл брови, словно попробовал сложить в одну картинку все сказанное. — Решил, что тебе не нужен парень с ребёнком? То есть дело в Лили? — голос прозвучал неожиданно жёстко, низко, с хрипотцой, будто где-то внутри что-то резко скребануло. — Нет, — Шарль вернул на него взгляд слишком быстро, так поспешно, что едва удержался от того, чтобы вскинуть руки в какой-нибудь полубессознательный защитный жест. — Нет, не в ней. Лили… чудесная. Губы чуть дрогнули в улыбке — короткой, растерянной, но тёплой. В памяти всплыло, как она сидела у него на руках маленьким тёплым комочком, как слюнявила ворот рубашки, оставляя пятна, на которые ему было абсолютно наплевать. Как смешно болтала ногами, как смеялась, запрокидывая голову. И как Макс смотрел на неё — с тем самым чистым трепетом и абсолютным, безусловным обожанием, от которого внутри у Шарля что-то переворачивалось. — Карлос сказал, что ты всё ещё с Келли. Что у вас семья, — слова будто застревали, но всё равно рвались наружу. — Я не хотел ничего ломать. «Рабочая версия» покорно вылезла первой, как всегда. И от того, что он произнёс её вслух, Шарлю стало от самого себя почти физически тошно. — То есть ты всё-таки на полном серьёзе считал, что я мог быть с тобой, а на выходные мотаться к «жёнушке»? — губы Макса сошлись в тонкую линию. Эту гипотезу ему ещё как-то удавалось терпеть, пока он думал, что Шарль был просто ошеломлён новостями про ребёнка и увидел их с Келли одним кадром — как родителей. Сейчас выяснялось, что он знал задолго до их случайной встречи в Париже. В его день рождения, когда они шли по той набережной, он уже всё это знал — и ровно так же ничего не сказал. Но сейчас речь шла о другом. В Париже, по мнению Макса, у Шарля был от силы час на реакцию. С учетом сказанного теперь — летом у него было время подумать и разложить по полочкам. Макс не знал, в какой именно день Карлос всё это вывалил, но слишком хорошо помнил ту странность в поведении Шарля, какие-то нестыковки в реакциях — и очень вероятно, что причина лежала именно там. А значит, едва ли тот узнал накануне этой проклятой записки и своего побега.  — Почему ты просто даже не спросил меня? — он выдохнул чуть медленнее, чем обычно, но вопрос всё равно прозвучал жёстко. — Я спросил, хочешь ли ты детей, — осторожно напомнил Шарль и в ту же секунду пожалел, что вообще открыл рот. Взгляд Макса потяжелел, словно за ним вдруг опустили дополнительную штору. Пальцы вцепились в одеяло, ткань чуть сморщилась под руками. — Это не вопрос, — он выдавил и на пару секунд прикрыл глаза, будто пытался поймать хоть немного воздуха. — Я не хотел тогда говорить, потому что… В районе солнечного сплетения неприятно бурлило, как от слишком крепкого алкоголя натощак. Макс никак не хотел, чтобы всё это превратилось во вспышку злости, направленную на Шарля. Злость, конечно, вызывал именно он, но кричать на него, швыряться обвинениями и упрёками казалось неправильным. — Потому что я отец, — наконец выдохнул он, уже чуть ровнее. — И в первую очередь я думаю о ней. О том, чтобы её мир оставался в безопасности. Но если бы ты спросил прямо — я бы не соврал.  Шарль слышал это объяснение от Макса впервые, но ещё в тот день в Париже он и сам успел сложить, почему Макс так осторожно держал в стороне Лили от его слишком громкого мира. Слишком много камер, слишком много чужих глаз, лишних мнений, шума. Лили не была игрушкой для красивых постов. Вот только для Макса это не была вся история. Даже с этим он всё равно в какой-то момент познакомил бы их, если бы был уверен, что с Шарлем у них по правде серьёзно. Что это не очередной временный сюжет, не эксперимент, который закончится, как только тот снова вспомнит про «правильные» картинки. А в этом он как раз не был уверен. — Знаешь, мы расстались с Келли, потому что я не дотягивал, — вдруг выдохнул он свою привычную формулировку, за которую его частенько одёргивал Дэн. — Ей нужно было больше, чем я мог дать, — продолжил он, глядя куда-то мимо, в невидимую точку на стене. — Может, это звучит меркантильно, но она так выросла и так привыкла. А я не такой. Я не как её отец, не как твой Карлос, да и кто угодно из вашего мира. Обычно ровный голос Макса теперь едва заметно дрожал, а пальцы всё так же цеплялись в одеяло — будто это был единственный способ за что-то конкретное ухватиться. К такому разговору он не был готов. Тем более здесь, с этим человеком, именно сейчас. Шарль к нему тоже готов не был. В своей записке он старательно уходил от персонализации. Писал не «ты плохой», а «так сложилось, что наши миры разные». Ему казалось, что так он минимизировал ущерб, оставляя акцент на какой-то абстрактной «объективной логике». И слышать сейчас слова Макса было почти невыносимо. Внутри всё заходилось от чистого ужаса, потому что вдруг стало слишком ясно, как это звучало с другой стороны.  Макс уже пережил ровно такой же опыт с Келли. Снаружи он держался привычно уверенно, но где-то внутри после той истории намертво засело ощущение «не дотягивал». Их когда-то счастливое «вместе» с Келли развалилось именно потому, что он не был «одним из них», не вписывался в нужный круг. И всё равно он рискнул ещё раз — с Шарлем, который сам пришёл, сам потянулся, сам дал ему эту надежду, а потом просто проехался по чужой попытке катком. — С тобой я не был уверен, — Макс всё-таки продолжил, игнорируя лёгкое головокружение от напряжения, и Шарль едва заметно дёрнулся уже от одной этой формулировки. — Я не был полностью уверен, что ты захочешь остаться со мной, — Макс говорил медленно, будто подбирал слова через силу. — Что не наиграешься и не решишь, что тебе нужно обратно. Чтобы всё было эталонно красиво для обложки очередного журнала. Шарль замотал головой. Не потому, что это было неправдой — как раз наоборот. Макс попадал в самую болезненную точку, и отрицать это было глупо. Просто слушать стало невозможно. Плечи сами подтянулись выше, шея будто втянулась, и он, не выдержав, закрыл лицо руками, продолжая мотать головой из стороны в сторону. Он не хотел это слышать. Не хотел знать, что все те мысли, которые он и сам только что прокрутил, реально жили в голове у Макса с самого начала. Что тот уже один раз видел, как всё рушилось по похожему сценарию, боялся, что история повторится — и всё равно доверился и выбрал его. Всё равно был рядом. Всё равно тогда сказал, что это было свидание и позволил им шагнуть дальше. — Зачем ты подарил мне ту розу? — вопрос, на который он так и не получил ответ, вырвался тихо, приглушённый собственными ладонями. Он всё ещё прятал лицо — не мог заставить себя поднять глаза. Не теперь, когда видел картинку целиком: как он по-скотски просто «поигрался» с ним пол лета, а потом взял и сбежал в свой «подходящий» мир, потому что Макс «не дотягивал». Конечно, в записке он буквально так не написал. Наоборот, даже пытался убедить, что так лучше для самого Макса. Идиот. Формулировки не имели значения. У слов был конкретный адресат. И у него было полное право трактовать их именно подобным образом. Сейчас Шарлю было жизненно необходимо узнать, зачем Макс подарил ему розу. Ему хотелось услышать что-то безопасное: «просто так» или «так принято на день рождения». Чтобы хоть немного выдохнуть. Чтобы не допустить даже намёка, что могла быть другая, куда более серьёзная причина — потому что тогда он бы себя уже никогда не простил. Он и так не понимал, как дальше жить с тем, что сделал. Усугублять это едва ли пошло бы ему на пользу.  — Потому что ты важен, — спокойно ответил Макс, явно не считывая панический хор чужих мыслей, которые умоляли его сказать что-то проще, «на отвали».  Слова в голове не укладывались. Он же за последнее время только и делал, что причинял Максу боль. Зачем тот вообще всё ещё сидел рядом с ним в этом номере и что-то объяснял? Почему не орал? Почему не швырял в него всеми этими фактами, как ножами? Почему в голосе не было ненависти, почему вместо «ты поступил как эгоистичный мудак» звучало «ты важен»? Ну не мог он действительно относиться к нему так. Не сейчас. Может, летом, до Зандворта. Но не после всего. — Почему? — Шарль едва слышно выдавил, чувствуя, как внутри поднимался тугой, рвущийся наружу всхлип. Он сжал ладони сильнее, не отпуская лицо, будто так можно было удержать его внутри. — Я же не робот. Я не могу просто выключить неудобные чувства, — голос Макса стал тише, но дрожь в нём почти ушла, осталась только усталость. — Я не такой, как отец Келли, как Карлос или кто-то из вашего мира, — он повторил ту же линию, что и раньше, только теперь каждое слово будто ложилось на конкретный вес. — Я не могу снять президентский люкс, не могу купить яхту или браслет за полмиллиона, — он чуть качнул головой. — Но если мне кто-то важен, я скажу об этом так, как могу. Я просто такой, schatje. Плечи Шарля всё же дрогнули. Он весь напрягся, пытаясь угомонить эту вибрацию изнутри, собрать себя по кусочкам, но в итоге задрожал только сильнее, когда почувствовал тепло на спине. Ладонь Макса мягко прошлась вдоль позвоночника — не надавливая, не притягивая, просто обозначая присутствие. Здесь.  Шарль качнулся ближе почти автоматически. Повернулся боком, сдвинулся и фактически свалился на грудь Макса, утыкаясь лбом куда-то в ключицу и крепко зажмуриваясь. Ткань футболки под щекой была тёплой, пахла до боли знакомо, от чего у Шарля всегда чуть перехватывало дыхание. Сердце где-то под ухом стучало ровно, чуть быстрее обычного, но без тех резких скачков, что выдавали бы явную панику. Это было чудовищно нечестно. Нечестно, что он мог так легко сделать Максу больно, буквально раздавить его попытку быть с ним, а тот даже с места не сдвинулся. Не обвинил, не оттолкнул. Продолжал держать его. Несмотря на то, что Шарль запутался, наломал дров и теперь мог только тихо подрагивать в этих руках, упрямо сдерживая слёзы и не имея ни малейшего понятия, как всё это чинить. И можно ли вообще. Макс был рядом. Говорил, что он, Шарль, важен. Но это ещё не значило, что «назад» для него открыто. Не значило, что его там просто возьмут и примут, как будто ничего не было. Да и это было не то решение, которое он мог — или имел право — принимать в таком состоянии. Он был пьян, слишком расстроен и за себя, и особенно за Макса. Где-то над диафрагмой ныло и ёжилось, почти болезненно, как от удара. Сейчас ему больше всего на свете хотелось остаться здесь. В этих тёплых руках. И никуда и никогда не идти. Но это было «сейчас». А завтра? А послезавтра? Через неделю? Через месяц? Если он снова испугается. Снова допустит мысль, что правильная картинка важнее. Что все вокруг с детства от него именно этого и ждали. Он не мог позволить себе ещё раз дать Максу надежду, что теперь всё будет иначе, а потом позорно сбежать, потому что собственной смелости снова не хватило. Он бы и сам хотел, чтобы всё было легко: взять и выбрать Макса. Потому что этого хотелось до безумия. Но он всю свою жизнь жил по-другому. Всю жизнь чувствовал рядом невидимую планку, к которой его тянули — родители, пресса, команда, мир вокруг. И пока — если — он сам не разберётся с этой планкой, с тем, чего хотел он, а не все остальные, — принимать какие-то решения он не мог. Чувства слишком легко туманили голову. Решение нужно было принимать холодной головой. Взвесить «за» и «против». Взвесить последствия. Взвесить риски — насколько он правда был готов к тому, что вся его привычная жизнь могла перевернуться к чёрту. Ответа у него пока не было. И лёгким это точно не казалось. Дрожь постепенно отпускала, но не сразу. Сначала просто перестали вздрагивать плечи, дыхание стало глубже, ровнее. Ладони Макса ещё пару секунд лежали у него на спине — тяжёлые, тёплые, будто фиксировали его в этом месте, не давая окончательно развалиться. Потом пальцы чуть шевельнулись, мягко разжались и поползли ниже: сначала соскользнули к пояснице, потом сдвинулись в стороны, ещё немного — и тепло ушло совсем, оставив после себя слабый холодок на коже, словно кто-то снял с него лёгкое, но всё-таки укрытие. — Тебе лучше ложиться отдыхать. Поздно, и ты пьян, — тихо напомнил Макс. Он сдвинулся, опираясь ладонью о матрас, и собирался подняться. Шарль почти инстинктивно дёрнулся следом, будто его вот-вот могли лишить последней точки опоры, и пальцы сами вцепились в запястье Макса, цепко, почти судорожно. — Останься, — просьба сорвалась раньше, чем он успел её сформулировать в голове. А когда догнал мыслью, стало только яснее: именно этого он и хотел. Чтобы Макс был здесь. Не за стеной, не в другом номере, не на другом этаже, а на расстоянии вытянутой руки. Макс замер, словно проверяя, не ослабнет ли хватка. Не ослабла. Он коротко кивнул. Откинул одеяло, осторожно перелез на кровать с другой стороны, решётка под ним почти неслышно скрипнула. Лёг на край, ближе к стене, развернувшись к ней лицом, и сразу прикрыл глаза. Сейчас просто сон. Никаких посторонних мыслей снова, как уже было раньше — теперь это было ещё более небезопасным.  Шарль нащупал выключатель, щёлкнул, и свет в комнате погас, оставив только мягкое свечение с улицы, пробивавшееся сквозь шторы. Тени стали мягче, очертания размылись. Он забрался под одеяло со своей стороны, по инерции сначала тоже отвернулся в сторону, уставившись в темноту, где угадывалась тумбочка. Но почти сразу снова перевернулся на другой бок — туда, где лежал Макс. Между ними оставалась полоса прохладной простыни. Сантиметров сорок, может, больше — достаточно, чтобы не задевать друг друга даже случайно. Слишком много для этого вечера. Сейчас ему хотелось к Максу.  Шарль осторожно подвинулся ближе — буквально на ширину ладони, потом ещё немного. Матрас под ним еле заметно прогибался, но Макс не шевелился, дыхание оставалось ровным, спокойным. Алкоголь растекался по крови тёплой тяжестью, веки наливались свинцом, тело просило одного — закрыть глаза и провалиться. Но сон означал конец. Щёлк — и утро, в котором Макс вполне мог снова отодвинуться на безопасную дистанцию. Поэтому Шарль упирался изо всех сил, цеплялся за каждую минуту. Он лежал на боку, чуть согнувшись, и мысленно упрямо повторял одно и то же: повернись. Обними. Скажи хоть что-то. Ничего не происходило. Минуты тянулись вязко, Макс не поворачивался ни через пять, ни через десять. Всё тот же размеренный ритм дыхания, всё та же неподвижность. В итоге Шарль приподнялся на локте и осторожно заглянул ему в лицо. При слабом свете от окна было видно достаточно: глаза закрыты, ресницы спокойно лежали на коже, мышцы расслаблены. Ладони прижимали к груди край одеяла, не намертво, просто держали. Он уже не раз видел спящего Макса