Папье-маше

Наутро Макс проснулся уже полностью оплетённый Шарлем — руками, ногами, тёплым тяжёлым весом за спиной. Это не удивило ни на грамм. Несмотря на то, что когда он засыпал, Шарль ещё ёрзал где-то позади и никак не мог угомониться, именно такого финала Макс и ожидал после их ночного разговора: что рано или поздно того всё равно потянет ближе, и он доползёт, прижмётся и наконец успокоится. За ночь каждый вывернул наружу слишком много. Шарль поделился подробностями, о которых Макс прежде даже не подозревал. Сам Макс наговорил ему вещей, которые почти довели Шарля до слёз — и это было последним, чего он хотел добиться. Он вовсе не ставил себе целью накинуть сверху ещё один слой вины, не мечтал о том, чтобы тот ещё сильнее загнал себя в чувство «я всё сделал неправильно». Максу нужно было выговориться, расставить акценты, но точно не добивать. Он и так видел достаточно ясно: Шарль повёл себя как полный идиот, да, но это не было выбором человека, которому хотелось сделать больно и поставить точку. Это было «сделал, потому что казалось, что так надо». Люди вообще часто творили такую чушь, искренне веря, что действовали «правильно». К тому же Макс слишком хорошо знал на своей шкуре, каково это — шагать на новую дорожку с ощущением, что за порогом тебя никто не ждёт. Что весь мир от тебя отвернётся, потому что планы на тебя были совсем другие.  Его отношения с отцом и раньше-то с натяжкой можно было назвать тёплыми, а после принятого когда-то давно решения и вовсе пошли под откос. В тот момент, когда Макс окончательно отказался идти в автоспорт, первым, что он услышал, было даже не «уверен, что именно этого хочешь?», а то, что «сыном» он больше не считался и «отца у тебя теперь нет». Потом, конечно, первая жгучая волна схлынула. Они как-то продолжили общаться — ровно настолько, насколько это было возможно. Но каждый раз, когда они виделись, Макс всё равно ловил на себе тот самый взгляд, полный разочарования, будто он выбрал не профессию, а поставил крест на всём роде сразу. Про отношения Шарля с родителями он знал немного. Маму видел полтора раза: один нормальный; половинчатый — тот самый, где из проведённых в её присутствии двух минут половину времени провёл без штанов и точно не был в состоянии рассматривать тонкости её реакции. Но даже в эти крохи было видно: она насторожена. Сдержанна. Смотрела на него не враждебно, но так, как вообще-то положено смотреть любому родителю на нового партнёра ребёнка — с долей скепсиса и проверкой «а ты кто такой». Макса это почти не задевало. В конце концов, это её право. Хотя где-то на краю мысли оставалась и более неприятная версия: что дело было не только в «новом человеке», а ещё и в том, какое место занимал этот человек в мире, рядом с их витринной жизнью. Он не делал здесь никаких окончательных выводов, оставляя многоточие.  Разве что один вывод для себя всё же сделал решительно и намертво: ухажёров Лили он собирался кошмарить по полной. Всех. Без разбора. Будь то официант, доктор наук или президент мира — под одну гребёнку, под один суровый отцовский взгляд. А довольным этот взгляд станет только тогда, когда Макс сам убедится: Лили счастлива, её любят и о ней заботятся. До этого момента — кошмарить, определённо каждого, кто к ней приблизится. Как было у Шарля, он не знал. Мог только примерять к чужой ситуации свой опыт. Он прекрасно помнил, каким на ощупь было то решение — про медицину. И даже при всей уверенности, при всей логике, при том, что он был подростком с ещё пластичным мозгом и дурью в голове «я всё могу», это не было лёгким. Но ему повезло — рядом был Дэн. Тот, кто, несмотря на привычные подколы про «я вообще-то ждал тебя на стартовой решётке», всё равно повторял: «хочешь сопливые носы лечить — на здоровье; мне только лучше — свой бесплатный карманный доктор». И плевать, что эта «бесплатность» в его случае была чистой шуткой, а не насущной необходимостью. К моменту, когда решение окончательно оформилось, Максу даже восемнадцати ещё не было. Это само по себе значило меньше лет привычки, меньше успевшего срастись насмерть. Чем раньше решаешь свернуть, тем легче: ты, твои реакции, твои мысли ещё не заросли окончательно асфальтом. С возрастом всё замедлялось — шаги, гибкость в голове, готовность пробовать. Быстрее летело только время, собирая в охапку дни, месяцы, годы, пока ты всё никак не решаешься хотя бы попробовать выскочить из привычного круга. Макс слишком хорошо понимал, насколько Шарлю сейчас сложно. Насколько ему страшно, насколько всё вокруг и у него в голове перепутано. Слишком многое откликалось. Он сам когда-то почти передумал, почти остался в картинге. Думал, что ну его, эту медицину, зачем ломать всё, что и так хорошо получалось. Пока Дэн не вмешался по-настоящему. Без фирменных шуточек, без лёгкой подачи, без попыток убедить в каком-то конкретном пути. Просто посадил его, как взрослый сажал ребёнка, на стул напротив и говорил, пока Макс не услышал главное: значение имело только его собственное желание. Всё и все вокруг не должны влиять на его жизнь — потом-то с этим жить ему, а не им. Сейчас эта мысль казалась до неприличия простой, почти банальной. Но тогда… Тогда, если бы не Дэн, вполне могло бы получиться, что Макс сейчас гонялся бы за титулом. В этом сезоне, в прошлом или ещё раньше — просто потому, что поддался бы всем этим «должен», «обязан», «не подведи». Но это у Макса был Дэн. А у Шарля был только Карлос, который его не то что не останавливал, а подталкивал в ту сторону, где картинка выглядела красиво и правильно. Для всех, кроме него самого. При этом даже для Макса, у которого была поддержка, всё это не было лёгкой прогулкой. В карте он сидел с четырёх лет — руки, ноги, тело знали там всё до последнего поворота, до последнего болтика. Он садился за руль, и машина становилась продолжением его самого. С медициной так не было — не сразу. Это было интересно, захватывающе, но и страшно: новое, неизведанное, с кучей неопределённостей. И это одновременно завораживало и заставляло идти шагом, а не с разбега. Не в омут с головой, а с осторожной проверкой глубины — чтобы не захлебнуться и не рвануть назад туда, где уже знал, как держать руки, даже с закрытыми глазами. Шарль свою красивую картинку тоже знал. И умел в ней стоять. Даже лучше, чем Макс в карте — потому что Максу, по-честному, гоняться хотя бы нравилось, просто не на всю жизнь. А Шарлю, казалось, не нравилось вообще ничего из того, что требовалось для этих идеальных кадров: маски, позы, короткие, выверенные фразы. Во всяком случае Максу так виделось со стороны. Только Шарль всё равно упрямо это делал. Вставал. Натягивал улыбку. Поворачивался «рабочей стороной» — и через какое-то время этот тщательно вылепленный образ смотрел с глянцевой обложки: безупречный костюм, правильный свет, идеальный разворот плеч. И глаза, в которых вместо живого выражения — аккуратная, кукольная пустота. Максу до зубного скрежета хотелось подойти, встряхнуть его и просто увести оттуда за руку. Сорвать с этой сцены, тычком выбить из декораций. Но ничего хорошего это бы не дало. Ни ему, ни самому Шарлю. Такие решения должны приниматься самим человеком, иначе они не удержат вес. Если сейчас Шарль сам не был готов ответить себе, на что он согласен пойти ради собственного «хочу», никто не имел права делать это за него.  Макс мог только одно: стоять ровно. Держать горизонт, чтобы у того не заваливалась картинка, пока он внутри пытался разобраться, куда ему вообще смотреть. Что он будет делать дальше — когда Шарль, в конце концов, своё решение примет, — он не знал. Если к окончанию контракта с мистером Сайнсом Шарль так ничего и не сделает, вряд ли Макс станет дальше сам к нему лезть. Осознанно искать встреч, писать, тянуть к себе. Ситуация уже давно перестала быть той спокойной статикой, какой была ещё месяца четыре назад — ещё до расставания с Карлосом. Если Шарль к этому моменту всё ещё останется там же, где стоял, значит, очень вероятно, что это «там» уже навсегда. Если же он рискнёт что-то изменить — тут Макс терялся ещё сильнее. Снова довериться Шарлю выглядело безумно опрометчиво. Он сейчас хотел помогать, потому что не хотел, чтобы тот чувствовал себя одиноко в этом подвешенном состоянии. Хотел, чтобы тот знал: если он шагнёт из привычного мира, там будет кто-то, кто встанет рядом, а не отвернётся. Но если Шарль в какой-то момент захочет большего, чем просто «рядом»? Если захочет обратно того уровня близости, который был до записки? Был ли он готов это дать — он не знал. Никаких гарантий, что всё не пойдёт по той же круговой, не существовало. Но, честно говоря, их не было и до этого. Их вообще никогда ни у кого не было. Ни брак, ни дети, ни штампы, ни клятвы не давали никаких «навсегда». Хоть держи человека под дулом пистолета — он всё равно в любой момент волен выбрать пулю, а не тебя. Люди друг другу просто верили. Или нет. Верил ли он Шарлю? Это ему ещё только предстояло выяснить. Не сегодня. Не в этом номере и не с этим гудящим от недосыпа и эмоций мозгом. Пока он знал только одно: сейчас нужно было осторожно выбраться. Он аккуратно высвободил одну руку — сначала слегка шевельнул запястьем, чтобы не дёрнуть резко. Пальцы Шарля во сне чуть сжались, потом расслабились, и Макс мягко разжал их, освобождая себя. Потом столь же осторожно выскользнул из под его ноги, перекинув одеяло обратно так, чтобы не оставить того на холодном воздухе. Поднялся с края кровати, на секунду задержался, прислушиваясь: дыхание за его спиной оставалось ровным, глубоким. Макс поправил съехавшую на подушке прядь, чтобы та не лезла Шарлю в лицо, и только после этого на цыпочках направился к двери. Замок щёлкнул почти беззвучно, и он выскользнул в коридор — из чужих цепких объятий, из тёплой, мягкой темноты комнаты — навстречу прохладному утру и тем решениям, которые обоим ещё только предстояло принять. Закономерным образом в то утро Шарль проснулся один. Он какое-то время лежал, уткнувшись носом в угол подушки, и даже не сразу открыл глаза — просто прислушивался к тому, как тихо гудел кондиционер, как едва слышно шуршал где-то за стеной персонал, как в щель между шторами пробивался свет. Тепла перед ним уже не было. Руки и ноги, которыми он ночью буквально обвил Макса, теперь лежали в пустоте, на остывшей простыне. Немного обидно, но совсем не неожиданно. Если быть честным до конца, он почти с самого начала знал, что Макс не останется, когда проснётся. Что он аккуратно выберется из его хватки, поправит одеяло и уйдёт. Они поговорили, многое друг другу сказали, но от этого ничто волшебным образом не исправилось. Ничто само собой не вернулось «как раньше». Он даже не извинился. Не потому, что не хотел — потому что совершенно не понимал, как это вообще должно было выглядеть. «Да, ты рассказал, как у тебя было раньше, да, теперь я знаю, что я долбанный мудак, которому ты доверился, а я только разворошил старые раны»? Никакое «прости» не перекрыло бы того, что уже произошло. Не стерло бы из Максовой памяти ни Келли, ни те же самые ощущения «не дотягивал», в которые Шарль в итоге попал вторым заходом. Да и едва ли Макс мог всерьёз принять любые извинения от человека, который продолжал благополучно засыпать и просыпаться рядом с Карлосом. Самое отвратительное во всём этом заключалось даже не в том, что он сделал, а где он в итоге оказался. Оставаться с Карлосом он, если быть честным с собой, совершенно точно не хотел. И каждый раз, когда он пытался проследить цепочку решений, честное удивление перемешивалось с отвращением к самому себе: как он вообще до этого докатился. Даже если признать, что он сбежал от Макса из собственных страхов — не соответствовать какой-то воображаемой картинке, не «дотянуть» до планки, — всё равно это не объясняло, почему финальной точкой оказался именно Карлос. Побег от Макса по логике просто должен был вернуть его в его привычную жизнь. Дом. Команда. Его собственные маршруты.  Может, тело за последние пять лет условно записало «привычную жизнь» как «жизнь рядом с Карлосом»? И когда тот опять замаячил на горизонте, пару раз мягко, почти привычно, улыбнулся, а потом ещё наложилась история с его отцом, из-за которой Шарль просто физически не мог сказать Карлосу: «лучше бы тебе сейчас не быть рядом» — всё как-то само собой сложилось в прежнюю конфигурацию. Этот пункт он для себя считал худшим. И самым идиотским решением. Но это было только с позиции его собственных чувств — отталкиваясь от того, что он чувствовал к Максу. Но он с самого Зандворта виртуозно игнорировал свою эмоциональную часть. Вместо того, чтобы признать, что его где-то просто тянуло, где-то ломало, он пытался всё до упора рационализировать и делать «как надо». Как будто была какая-то индексная инструкция, как правильно жить. Шарль правда пытался вбить себе в голову только одну знакомую истину: перед глазами — планка, как перекладина в спортзале, до которой нужно тянуться. «Ты уже сделал выбор. Всё уже сложилось так, как должно было. Правильно. Теперь вот так. Ты с Карлосом. Ты с самого начала знал, что это та самая идеальная картинка». Только с каждым днём эта «идеальная» картинка звучала всё слабее. Она размывалась от воспоминаний, которые не были «идеальными» кадрами. Они не были красиво выстроены, там никто не ставил свет, не дотягивал до лучших ракурсов. Фотографии, снятые на полароид, получались неровными, пересвеченными, с пятнами и полосами. Но именно те совместные снимки, что он хранил, неизменно возвращали его туда. Напоминали, как там было. Слишком часто — совсем не идеально. С разлитым вином на чужой толстовке и на белой худи. С собственной неловкостью, с чужими дурацкими подколами про «принцессу Шарлотту», от которых он внешне поджимал губы, а внутри всё равно смеялся. С пустым пляжем, на котором не нашлось ни одного нормального лежака, а песок оказался настолько усыпанным ракушками, что нормально развалиться на нём было невозможно — и всё равно валялись, потому что он был только для них двоих.  С крышей, на которой он мёрз, несмотря на то, что Макс старательно кутал его в один плед, во второй, в третий, а потом махнул рукой и сказал, что рассвет можно посмотреть и из окна, главное — чтобы у Шарля зубы не стучали. Со смехом, который вырывался не красивой, кинематографичной линией, а неровными, сбивающимися скачками, с придыханием и слишком живыми звуками, от которых в груди становилось теплее, даже когда снаружи было объективно холодно. Во всём этом было непомерное количество изъянов, недочётов, вещей, о которых никто заранее не подумал. Что-то не доехало, что-то пролилось, что-то пришлось отменять по ходу. И всё это не стоило сотен тысяч евро. Иногда оно не стоило и тысячи. Боже, очень многое вообще ничего не стоило. Оно тихо носило в себе совершенно другую ценность. Такую, которую он нигде больше не находил. Какими бы до блеска вылизанными ни были кадры с Карлосом, на каждом из них висел очень конкретный ценник. Наряд. Локация. Отполированные декорации. И каждый раз, когда он входил в нужную композицию — правильно одетый, с уложенными волосами, с тяжёлым браслетом, за который и руку могли отрубить, с безупречной улыбкой — ни радости, ни, тем более, счастья он от этого не испытывал. Хотя со стороны это и правда выглядело как картинка мечты.  Кто угодно, глядя снаружи, мог бы позавидовать: рядом красивый, успешный, богатый мужчина. Вокруг яхты, дорогие отели, машины с багажником спереди. Нужно только стоять в кадре правильно: чётко по центру, под прожекторами, под сотней чужих глаз и камер. Тогда картинка действительно становилась идеальной. Вот только Шарль внутри неё ни вдохнуть, ни пошевелиться нормально не мог. Эти мысли ходили по кругу, как поезд по замкнутому кольцу: от «Макс — лучшее, что со мной случалось» до «лучше бы я его никогда не встречал». Лучше бы никогда не знал, каково это — жить не в идеальной картинке, а просто жить. Потому что теперь старый мир перестал вмещаться в него целиком, а новый он так и не решился выбрать. Из Остина он улетел один. Он даже не потрудился предупредить Карлоса. Только Макса. Коротким сообщением: «С вами не полечу». Секунду посмотрел на экран, потом почти сразу дописал следующее: «Увидимся в Мексике». Он дождался, пока семейство Сайнсов в сопровождении Макса покинуло номер. Когда по коридору прокатился звук лифта, и стало понятно, что металлические двери закрылись, а следом где-то неподалёку зашуршали горничные, он тихо выбрал момент и юркнул внутрь. Замок щёлкнул, когда он приложил к считывателю свою карту — никто, разумеется, не озаботился тем, чтобы искать его и забирать. Чемодана не было. Разбросанных по комнате футболок тоже. Карлос, видимо, забрал его вещи. Хотя бы не выкинул — уже плюс. Но Шарль пришёл не за чемоданом. Он быстро пересёк комнату, опустился на корточки у знакомой тумбочки, потянул дверцу на себя. Каталог, хрустнувший краешком, выехал чуть вперёд. Между страниц всё ещё лежала роза — заметно примятая, с чуть потемневшими и подсохшими по краям лепестками, с мягкой серединой и тонким стеблем, оставившим на бумаге бледное желтоватое пятно. Он осторожно вытащил её тремя пальцами, будто боялся повредить, расправил стебель, насколько это было возможно, и только потом выпрямился. Теперь же она находилась у него дома. Зажатая между двумя толстыми книгами на полке, чтобы окончательно высохла ровно и аккуратно, без заломов. Терпеливо ждала Шарля уже из Мексики.  За прошедшую неделю он почти каждый день садился с блокнотом и заново составлял список «за» и «против», про который впервые подумал ещё в Остине. Пункты «за» появлялись легко, будто сами лезли под ручку. Их было много — настолько, что всякий раз, когда он думал, что вспомнил всё, находилось ещё что-то. Пункты «против» каждый раз оставались одни и те же: короткий столбик, больше похожий на пару заметок на полях, чем на весомый аргумент. Казалось бы, если уж ориентироваться по-простому — на количество плюсов против минусов — всё должно было стать очевидным почти сразу. Но здесь жили две большие проблемы. Первая была в том, что большинство пунктов «за» формально были пунктами «за Макса». «За» то, каким он был, как Шарлю с ним было хорошо, как рядом с ним менялось ощущение самого себя. А выбирать исключительно так, ориентируясь на другого человека, казалось опасным. Всё это не имело смысла, если отказаться от «идеальной» картинки он был готов только в обмен на Макса. Если его отказ становился разменной монетой: «я уступлю витринную жизнь, а ты будешь рядом». Этот выбор должен был в первую очередь быть для него самого. Если он решится перевернуть эту страницу, он должен быть готов идти по ней, даже если на ней никого больше не окажется. Даже если Макса там не будет — по любой причине. Не из-за того, что «взамен есть за что держаться», а потому что он больше просто не мог жить в прежней схеме. Эту мысль нужно было принять, а уже потом — думать, было ли в этой новой реальности место для кого-то ещё. Но даже если представить себе маловероятное чудо и допустить, что Макс вообще был способен когда-нибудь принять его назад, прежде всего нужно было быть уверенным в себе. В том, что он сам настроен серьёзно. Что не испугается, когда мир вокруг действительно изменится. Что не побежит обратно только потому, что кто-то посмотрел не так, кто-то написал что-то в газете, кто-то из близких нахмурился. Что он выдержит мысль «я не идеальный, каким меня всю жизнь учили быть» — и не побежит срочно заштукатуривать трещины, которые отсвечивали в чужих глазах. И тут вылезала вторая проблема. Разрушить картинку как таковую ещё как-то укладывалось. Даже если было страшно, но логически это можно было проговорить: да, эталонной по статусу обложки больше не будет. Но вот уложить, что это могло разочаровать его семью, было куда тяжелее. Представить, что даже мама могла бы не принять его выбор. Что дальше их общение фактически могло свестись к дежурным звонкам по праздникам и редким визитам на чьи-то дни рождения. Что за фасадом «мы всё равно семья» могли остаться только аккуратные, вежливые беседы, в которых настоящего становилось бы всё меньше. Это казалось слишком. Почти непереносимо. Поэтому весь уикенд в Мексике Шарль снова провёл с блокнотом в руках — только в этот раз он уже не пытался честно балансировать «за» и «против». Страницы постепенно заполнялись списком фактически только «за». И не абстрактным, а самым конкретным: «за Макса». Он буквально конспектировал всё, что про него помнил. И то, что всплывало из прошлого, и то, что видел сейчас, в процессе уикенда. Например, то, что выяснилось с его вещами. Он был уверен, что чемодан забрал Карлос, но оказалось, что это сделал вовсе не он — Макс. Ходил по номеру, подбирал его футболки с кресел и пола, складывал их, закрывал замок на чемодане. Просто потому, что к моменту выезда Шарль так и не объявился, а мысль «вдруг там ещё что-то важнее, чем просто одежда» слишком настойчиво крутилась в голове. Чемодан теперь стоял у Макса дома. Он собирался вернуть его как-нибудь на неделе — встретиться, передать, поставить под ноги, выдохнуть. Но ещё до того, как они улетели обратно, Шарль написал, что они увидятся уже в Мексике. И Макс решил подождать. Во-первых, он вполне допускал, что Шарль мог просто не вернуться в Монако, а уехать куда угодно ещё. Во-вторых, если человек сам писал «увидимся в Мексике», это явно означало, что ему нужно было время: не пересекаться лишний раз до этого, не ловить внезапных встреч. Максу было несложно это принять. Шарль сначала даже боялся спросить, как на всё это отреагировал Карлос. Как выглядело со стороны, что Макс собирал чужие футболки и увозил чужой — парня Карлоса — чемодан. Но всё же как-то осторожно вывернул вопрос, и ответ оказался проще, чем он себе накручивал. В то утро Карлоса Макс вообще не видел. Его вещей в номере тоже уже не было. Так что, когда Макс ходил по комнате и собирал то, что типично разбросал Шарль, никто даже не удивился. Никаких сложных взглядов ему ловить не пришлось. Рейес, наоборот, помогла и ловко выудила носок, который каким-то образом умудрился завалиться за батарею. В целом любое пересечение с Максом в паддоке ощущалось для Шарля чем-то привычно мягким и тёплым. Как будто там, среди шума моторхоума, запаха резины и горелых тормозных дисков, всегда оставалось небольшое тихое место, где можно было выдохнуть. Макс держался ровно таким, каким Шарль помнил его с самого начала: спокойным, собранным, не лезущим ни с расспросами, ни попытками поторопить. Скорее наоборот — привычно заботливым со своими вечными аккуратными вопросами, от которых хотелось одновременно и закатить глаза, и упасть ему на грудь. Спал ли он нормально. Ел ли он хоть что-нибудь, кроме кофе и пары сэндвичей на бегу. Вопросы звучали почти буднично, но Макс, видимо, по одному только виду прекрасно считывал, что нет. Что Шарль снова не высыпался и питался как попало. У самого же Шарля на это имелось очень красивое оправдание, которое он, конечно, не собирался озвучивать Максу: он был слишком занят тем, чтобы вбить себе в голову, что картинка с обложки не всегда была правильной. На это уходили все силы — и те, что были, и те, которых уже не оставалось. От Карлоса на протяжении всего уикенда он, по-честному, просто бегал. Паддок давал для этого идеальные технические условия: пока Шарль шатался между моторхоумом, коридорам и брифингами, Карлос либо сидел в машине, либо торчал в гараже, в шлеме и под боком у механиков. Их траектории почти не пересекались, шансы столкнуться лицом к лицу стремились к нулю, и Шарля это более чем устраивало. В конце третьей практики он, кажется, даже слишком расслабился и потерял бдительность. Сессия уже закончилась, новые времена на табло больше не загорались, пилоты один за другим возвращались в боксы. Карлос по всем его прежним наблюдениям не выскакивал из машины за две минуты, поэтому Шарль решил, что у него был небольшой люфт. Хоть издалека, хоть секунду, но посмотреть на Макса, который как раз находился в зоне хоспиталити вместе с мистером Сайнсом и Рейес: сидел в кресле, что-то слушал, иногда кивал, иногда отвечал один-два слова. Он уже почти подобрался ближе, когда периферическим зрением поймал движение с другой стороны. Сначала просто отметил знакомый силуэт, а потом мозг загудел сиренами: Карлос. И не просто шёл «куда-то туда же», а шёл достаточно быстро и, судя по траектории, абсолютно целенаправленно именно в его сторону. Желудок болезненно сжался. Взгляд дёрнулся к Максу — тот уже тоже смотрел на него, чуть приподняв брови. В следующую секунду паника ударила уже в мышцы: Шарль, разворачиваясь, намеревался рвануть в противоположную сторону, просто уйти, пока были хоть какие-то лишние секунды форы, и с размаху вмазался в угол стены, что был позади. Перед глазами вспыхнули искры. Удар сам по себе не был настолько сильным, чтобы валить с ног, но вкупе с адреналином от внезапного испуга его накрыло так резко, что всё внутри словно глухо хлопнуло. Бетон стены неприятно толкнул всё тело, воздух коротко вырвался из груди. Он резко обернулся через плечо. Шаг Карлоса явно ускорился. Тот уже пересёк половину гостевой зоны, брови были сведены, взгляд направлен прямо на него. Шарль снова метнулся глазами к Максу — тот сидел и наблюдал с тем самым выражением, в котором и удивление, и усталое «серьёзно, опять?» смешались поровну. Брови были приподняты, лицо чуть перекосилось так, будто он с трудом сдерживал порыв просто хлопнуть себя ладонью по лицу. Шарль отлип от стены и чуть сместился в сторону, намереваясь всё же довести свою жалкую попытку побега до логического конца. Просто свернуть за ближайший угол, раствориться в коридоре, уйти к своей части паддока. Но по расстоянию было уже ясно: Карлос пересекал гостевую зону слишком быстро. Если он сейчас просто исчезнет за поворотом, тот прекрасно увидит, куда он свернул, и, при желании, легко пойдёт за ним следом. И всё же до него Карлос так и не дошёл. Стоило ему приблизиться к ряду кресел, где сидели мистер Сайнс и Рейес, как Макс резко поднялся, сделал пару быстрых шагов и буквально вышел на его траекторию. Мелькнул ровно перед ним, загораживая проход, и просто… встал. Плотно, уверенно, как живая перегородка. Шарль успел заметить, как у Карлоса ещё сильнее сдвинулись брови, губы недовольно дёрнулись. Дальше он разглядывать не стал. Воспользовался тем, что внимание отвлеклось, оттолкнулся ладонью от стены и на этот раз действительно совершил успешный побег — быстрым шагом, не оглядываясь, пока мышцы не перестали казаться ватными. Уже перед тем, как свернуть за угол, он всё же рискнул мельком глянуть назад. Сцена и правда получилась почти мультяшной. Карлос шагнул немного влево, собираясь обойти Макса сбоку, и Макс тут же сместился в ту же сторону, по-прежнему закрывая ему путь. Потом Карлос попробовал уйти вправо — Макс повторил. Он даже выставил чуть вперёд руку, как будто обозначая границу, и по тому куску профиля, который Шарль видел со своей позиции, было понятно, что он что-то говорил. Спокойно, но настойчиво, явно пытаясь донести мысль. Карлос, судя по всему, слушать не собирался: продолжал фактически «танцевать» с ним, то влево, то вправо, каждый раз упираясь в Макса грудью или плечом. Шарль, уже под прикрытием угла, в очередной раз ощутил, как по спине прошёл холодок. Нервы шевельнулись — на этот раз уже не за себя, а за Макса. Чёрт его знает, во что для того выльется этот маленький барьер впоследствии. И всё равно в тот момент внутри была только благодарность. Говорить с Карлосом он сейчас не мог совсем, ни при каком раскладе. Этот вынужденный мультяшный танец был для него спасением и, разумеется, тоже оказался записан в его блокноте.  Оставшиеся дни он держался в паддоке ещё осторожнее. Планировал маршруты, засекал время, выбирал моменты, когда вероятность столкнуться с Карлосом была минимальной, и старался не провоцировать новых столкновений ни в прямом, ни в переносном смысле. Из Мексики он тоже вернулся отдельно. Никаких общих перелётов, никаких обязанностей лететь с кем-то ещё. Только он и его рюкзак, а в рюкзаке — исписанный блокнот, который он бережно прятал в отдельный внутренний отсек. Этот список он составлял не просто так и уже не только для себя. Листы с «за» и «против» теперь были нужны в первую очередь как аргумент. Он достал блокнот, когда приехал домой. Не в свою собственную квартиру, а домой-домой — туда, где вырос. В дом, где была семья, где в гостиной всё ещё пахло теми же полиролями для мебели, что и в детстве. Где однажды он сидел за столом с мамой и Максом и никак не мог отделаться от мерзкого ощущения, что сделал что-то не так, что-то неправильное. Теперь этот список должен был стать доказательством. Тем самым набором пунктов, который говорил: Макс был замечательным. Настоящим. Что если им когда-нибудь удастся всё между собой наладить, его семье не нужно будет смотреть на него косо, искать подвох или считать его кем-то «не тем». Разумеется, Шарль не собирался садиться напротив, разворачивать блокнот и зачитывать по пунктам, как школьное сочинение. Ему было не пятнадцать, и он не пытался убедить родителей подготовленной презентацией, что уже достаточно взрослый для своей первой машины. Просто ощущение блокнота в руках успокаивало. Твёрдый корешок, чуть помятые края страниц, знакомый вес. Будто маленький кусочек Макса был рядом и молча придерживал его за плечо. Он таскал его с собой весь вечер. Пока мама хлопотала на кухне, стучала ножом по разделочной доске, переворачивала что-то на сковороде, а отец за барной стойкой в гостиной в очередной раз рассказывал про какой-то потрясающий виски, который ему посоветовал Тото. Пока отец отлучился, чтобы ответить на звонок, и Шарль остался один на один с мягким светом над рабочей поверхностью и маминой спиной, наблюдая за ней из-за стойки, лениво крутя в пальцах ручку, в которой уже почти не осталось чернил. Время от времени он задавал какой-нибудь мелкий вопрос: что она добавляла в соус, зачем отдельно обжаривала чеснок, сколько ещё осталось. Просто чтобы слышать её голос. Потом они сидели за столом: тарелки, приборы, тихие домашние разговоры про гонку, про братьев, про то, кто когда приедет. Блокнот лежал на стуле рядом, под его ладонью, когда он иногда опускал руку вниз. Даже когда они переместились в гостиную, где большой мягкий диван и пара кресел полукругом обнимали невысокий столик, а за широкими окнами медленно темнело, — блокнот отправился туда же. Лёг рядом, у его бедра, пока они пили горячий чай из толстых кружек и слушали, как новости вполголоса бубнили что-то на фоне. Просто его присутствие рядом делало вечер чуть менее страшным. Разумеется, долго это оставаться незамеченным не могло. — Милый, а что у тебя там? — мама чуть склонила голову, взгляд скользнул от его лица к блокноту у него в руках. Она всё ещё держала кружку, пальцы обнимали ручку. Небольшой глоток — и чашка мягко опустилась обратно на столик, блюдце тихо звякнуло. — Поди всю гонку законспектировал? — отец хмыкнул, чуть повёл плечами и тоже поставил свою кружку, откидываясь глубже на спинку дивана. — Весь уикенд с собой его таскал. Он улыбнулся краем губ, почти весело. Шарль автоматически попытался повторить этот жест, но вышло хуже: губы только чуть дёрнулись. Пальцы же, наоборот, сомкнулись на кожаном корешке блокнота так бережно, будто тот был чем-то хрупким. — Нет, я… — он перевёл взгляд на маму, задержавшись именно на ней. Это с ней Макс уже был знаком лично, это при ней сидел за этим же столом, смеялся, помогал убирать тарелки. — Я много думал в последнее время. Что если я не на своём месте? — О чём ты, Шарли? — первым отозвался отец. Судя по тону, он приложил сказанное не к личной жизни, а к работе: в его памяти блокнот был крепко связан с Гран-при, брифингами и записями о машине, а не с поэмами про нейрохирурга из соседних боксов. Он подался немного вперёд, локоть лёг на подлокотник, пальцы дотронулись до края стола. — Ты не хочешь работать с Феррари? — уточнил он. — Поступило какое-то предложение? — Нет, дело не в этом, — Шарль выдохнул и снова нервно провёл большим пальцем по корешку блокнота. — Хотя, может, и в этом тоже. Может, и с Феррари не хочу, я не знаю. Он помолчал, слушая собственное дыхание. Не то чтобы до этого он всерьёз задумывался, что ему могла не подходить даже эта часть жизни, но раз уж он начал пересматривать всё, мысль о карьере тоже неизбежно всплывала на горизонте — на попозже. Он ведь был рядом с машинами столько, сколько себя помнил. Но никогда толком не думал ни о каких других увлечениях. Да, он играл на фортепиано, но это всегда было чем-то «дополнительным», внеурочным. Играл не виртуозно, но на стабильную троечку: нормальных занятий не хватало, потому что он вечно мотался по странам вместе с отцом. Сейчас вот внезапно выяснилось, что вроде бы неплохо писал, и описывать распрекрасного Макса во всех деталях ему неожиданно понравилось. Кто его знал, какие ещё увлечения и скрытые таланты у него могли быть, если бы жизнь не была расписана по строкам ещё с самого детства. У братьев в этом плане всё шло спокойнее: они с ранних лет занимались картингом, как и положено. А Шарль — по-настоящему нет. Он помнил себя крохотным, едва дотягивающимся до руля, и помнил, что ему там не нравилось. Отец же довольно быстро нашёл другое применение: раз гонять по трассе сын не горел желанием, значит, мог пойти по его стопам и двинуться в сторону руководства. И потом вполне серьёзно готовил его к тому, чтобы однажды рекомендовать на свою должность. Шарль по-честному никогда не останавливался и не спрашивал себя, хотел ли он этого вообще. Сейчас эта мысль просто отправилась в воображаемую копилку, к пунктам «обдумать потом». У него уже была другая тема, которой он изъел себя до костей — и она была важнее. — Мы же с тобой… — отец чуть наклонился вперёд, собираясь, видимо, вернуться к картинке их с сыном общих планов. Шарль качнул головой, мягко его обрывая, и сжал блокнот сильнее. — Я об этом не думал, — он подался чуть ближе к краю дивана, почти полностью разворачиваясь к родителям. — Я хотел поговорить о Карлосе сегодня. После этих слов отец будто немного потерял к разговору прежний интерес. Не в плохом смысле — просто как человек, который не очень понимал, что он здесь мог сказать. Карлос для него был хорошим гонщиком. Вероятным будущим чемпионом. Партнёром его сына. Эрве старался быть внимательным отцом, но именно на этой территории искренне терялся. Личная жизнь сына была не тем, в чём он чувствовал себя уверенно, и Шарль это понимал, поэтому взгляд упорно цеплялся именно за маму. Она держала кружку двумя руками, обнимая пальцами тёплый фарфор, и внимательно на него смотрела. — Ты будешь разочарована, если… если я не останусь с Карлосом? — голос у него чуть дрогнул, и он перехватил блокнот так, будто тот мог дать дополнительную опору. — Милый, я не понимаю, — мама выдохнула чуть резче обычного, брови сошлись. Кружка решительно снова поехала на стол, чай внутри тихо плеснулся. — У вас что-то случилось? Почему я должна быть разочарована? — Потому что я не хочу всю жизнь красиво стоять рядом с ним только потому, что он такой богатый, такая семья хорошая и без пяти минут чемпион мира, я не хочу… — он свёл брови, запнулся, понял, что не хотел уходить в длинные объяснения про самого Карлоса. Это было не главное. — Я люблю Макса, мам. Но ты считаешь, что он мне не подходит, что он не такой, как Карлос, и… — Постой, Шарли, притормози, — она чуть подалась вперёд, ладони легли на колени, взгляд стал цепче. — С чего ты вообще всё это взял? Звучала она при этом абсолютно искренне удивлённо, отчего Шарль на секунду замер, хлопая глазами, как будто только что озвучил нечто предельно очевидное, а ему сказали, что никто об этом вообще не в курсе. — Потому что он просто врач, нейрохирург, — осторожно начал он, подбирая слова. — А Карлос — чемпион мира. Почти. — Милый, это какие-то глупости, — она покачала головой, так и не возвращаясь к кружке.  — Какие глупости? — растерянно переспросил он. — Что я была бы разочарована в тебе, если бы ты решил быть с Максом просто потому, что он нейрохирург, а не чемпион мира, — она проговорила это медленно, как что-то настолько абсурдное, что даже удивительно, как он смог до этого додуматься. — А? Но ведь когда ты познакомилась с ним, ты смотрела на него так, будто… — он не нашёл подходящего слова, но решил, что она поймёт и так. Мама на секунду задумалась, потом тихо кивнула, будто признавая: да, тогда её взгляд мог считываться именно так. — Ты прав, я отнеслась к нему с осторожностью, — она перекатила ладони на край кресла, чуть сжав ткань пальцами. — Ты был с Карлосом больше пяти лет, а потом появились все эти слухи про Макса, который увёл тебя, и я не верила, пока не увидела его у тебя дома. Её голос звучал мягко, но осторожно. Каждое слово было как шаг по тонкому льду. — Я боялась, что он вскружил тебе голову, разрушил то, что было у вас с Карлосом, — она ненадолго замолчала, делая вдох, словно подбирала продолжение. — А потом ты рассказал, как у вас всё произошло, сколько он делал для тебя. И когда мы с ним знакомились поближе, я только наглядно убедилась в том, что он совсем не ради лёгкой интрижки был с тобой, а правда делал тебя счастливым. — Ты хочешь сказать, что Макс тебе нравился? — Шарль замер, не понимая, как на это реагировать. Он так долго загонял себя мыслями о том, что мама расстроится, если он не выберет кого-то «подходящего по статусу», потому что так, казалось, всю жизнь поступали в их семье, что был уверен: это считывалось у неё в глазах. Ему даже казалось, что он видел это тогда, в их общем ужине. Выдумал? У страха глаза велики? Просто приметил то, чего так боялся, не распознав ничего другого? — Конечно, милый, — мама чуть улыбнулась, уголки губ дрогнули, взгляд потеплел. — Если я как-то не так смотрела на него, то просто потому, что переживала за тебя. Но Макс просто замечательный, и ты с ним весь светился. — Она слегка наклонилась к нему, словно пытаясь поймать взгляд. — Это самое главное. Я даже так и не поняла, почему ты вообще вернулся к Карлосу. Ты мне про него почти ничего не рассказываешь, но ты за эти пару месяцев стал совсем другим. Возникла лёгкая пауза; в воздухе чуть повисло что-то плотное. Казалось, даже чай в кружках успел остыть, хотя пить его уже никто не тянулся. Мама, поиграв пальцами с краем своего рукава, снова заговорила: — Ты почти не звонишь, не улыбаешься, — она перевела взгляд на мужа, потом снова на сына. — Я не стала влезать, это ведь твоя жизнь, хотя, наверное, стоило поговорить с тобой гораздо раньше. Хотя бы просто спросить.  Повисла тишина. Телевизор на фоне продолжал что-то бубнить, но слова совсем не различались. Шарль смотрел на свои руки — одна держала блокнот, вторая нервно трогала уголок обложки — и пытался сложить услышанное внутри. Информация ложилась очень неохотно, но при этом удивительно ровно. Выходило, что маме действительно было важнее, как он себя чувствовал, а не как выглядел со стороны. Он всегда знал, что она его любила, что переживала о его счастье, но почему-то нигде в этой картине ему не приходило в голову, что, по её мнению, Макс мог в это счастье вписываться. Или даже быть его неотъемлемой частью. Он сильнее сжал челюсть, почти до боли в мышцах, и снова мысленно прокрутил собственные действия. Ко всем его глупостям добавился ещё один пункт: он загонял себя до судорог от мысли, что его не примут даже родные. А мама только что сказала ровно обратное. Он бы мог списать это на пустые слова утешения, если бы не её взгляд сейчас — слишком тёплый, слишком прямой и честный, без попытки спрятать что-то за улыбкой. — Я и сам не знаю, почему я с Карлосом, — признание едва сорвалось с губ, очень тихо, почти беззвучно. — И не знаю, как исправить. Макс ведь только и делал, что заботился обо мне, а я в итоге бросил его и как-то оказался снова с Карлосом. Он ведь не захочет меня назад. Эрве на другой стороне дивана чуть сменил позу, подтащил под себя одну ногу, подтянулся повыше и наклонился к нему, опираясь рукой о спинку. — Знаешь, мы с твоей мамой тоже расходились, — он бросил взгляд на Паскаль, и она едва заметно кивнула, подтверждая, что история вполне уместна. — Я был молодой, дурной, даже девчонок демонстративно на показ водил, думал, ревновать заставлю. И ничего. Не ревновала. Смотрела и только со спокойным видом отворачивалась. И я подумал — всё. Уже и ерунды наделал, и время упустил. А потом ещё подумал и решил, что раз терять нечего, то почему бы не попробовать просто прийти? Шарль почти с надеждой вдохнул, всматриваясь в лицо отца. В пальцах блокнот перестал дрожать, он только плотнее прижал его к себе. — Мама тебя простила? — спросил он. Эрве рассмеялся, звук получился тёплым, чуть хрипловатым. — Куда там, — улыбнулся он шире, вспоминая. — Прогнала в шею. Взгляд Шарля тут же потух, плечи чуть осели, словно он и вправду решил, что на этом история и заканчивалась, совершенно игнорируя логичный факт: если бы так, они бы сейчас вообще не сидели тут втроём. — Я опять решил — всё, конец, — продолжил отец спокойно. — Но мне опять было нечего терять, и я снова пришёл. — И? — надежда снова вспыхнула, на этот раз к ней примешался тихий смешок мамы: Паскаль прикрыла рот рукой, но улыбку скрыть не смогла. — Снова в шею, — Эрве хмыкнул, а уголки глаз пошли лучиками. — А её мама, твоя бабушка, даже тапком меня огрела. Из груди Шарля вырвался невольный смешок. В целом история пока звучала удручающе, но картинка бабушки с тапком невольно смягчала градус. — Тапком меня не испугать, конечно, так что я снова пришёл, — отец развёл руками. — И ходил так ещё не раз. Мама твоя сильно на меня обиделась тогда и правда не хотела даже видеть, но, знаешь, я, видимо, так достал её, что в какой-то раз меня просто пустили. Нужно ли говорить, что все мои хождения стоили того? Паскаль закатила глаза на мужа, но в этом жесте было больше нежности, чем раздражения. Ладонь мягко легла на запястье сына, пальцы обвили его кисть. — Пустила я, потому что с каждым разом становилось легче верить, что человек это делал не просто так, — она говорила тихо, но отчётливо. — Легко прийти один раз, два… Ну, от силы три. Дальше проще просто найти кого-то ещё. А если человек упрямо идёт именно к тебе — значит, он уже выбрал. И ты, если выбрал, то дай Максу знать. Он тебя любит, он всё увидит. Шарль вздрогнул. Сердце где-то под грудиной болезненно дёрнулось. Вообще-то Макс никогда этого не говорил. Всё звучало очень логично, даже слишком, но Шарль старался не раздувать себе лишних иллюзий. Макс был чертовски прямым человеком; казалось, что если бы всё было именно так, он бы сказал. Это ему самому хватило смелости признаться только в тот момент, когда Макс спал и не мог услышать. А Макс, скорее всего, сказал бы в лицо. И всё же надежда держалась. Упрямо, как сорняк между плитками. Как и поддержка родителей — которая вдруг оказалась гораздо более явной, чем он предполагал. Оказалось, они были больше заинтересованы в том, чтобы он поступил так, как хотел сам, а не так, как мир вокруг диктовал ему всю жизнь. Сейчас ему больше всего на свете хотелось именно к Максу. И наконец внутри какая-то нужная ступенька встала ровно. По отцовскому примеру он намеревался просто так не отступать, даже если с первого раза дверь ему не откроют. К тому же даже Макс научил его элементарной вещи: хочется — ухаживай. От него уже не отвернулись родители. В груди всё ещё трепыхалась неуверенность из-за всего остального — из-за мира в целом, в котором могло оказаться много недовольных. Но в одном он теперь точно не сомневался: он знал, чего хотел он. И если смотреть на это так, как смотрели на чувства в романтических мелодрамах, то, наверное, хотел с того самого момента, как врезался лбом в тот несчастный шлагбаум, а потом сидел в седьмой смотровой под внимательным взглядом голубых глаз. Может, и правда какая-нибудь судьба или странное проведение. Всё-таки семёрка была его счастливым числом — он так считал с детства, и теперь это ощущение внезапно напоминало о себе снова.