Пурга

Чонгук не спал всю ночь. После возвращения во дворец с Миён на руках, после страшной новости, после встречи с телом отца в тронном зале — он сидел в своей комнате, глядя на тлеющие угли в камине, и не мог заставить себя даже лечь. Миён свернулась у его ног, чутко вздрагивая во сне, и это было единственным напоминанием о том, что мир всё ещё существует. Утром пришёл лекарь. Чонгук слышал шаги в коридоре, приглушённые голоса, но не двинулся с места, когда дверь открылась. Старик в длинном тёмном халате вошёл, церемонно поклонился и замер у порога, переминаясь с ноги на ногу. — Юный господин, — начал он осторожно. — Я должен сообщить вам о причине смерти вашего отца, главы клана. Чонгук медленно повернул голову. Взгляд его был тяжёлым, как глыба льда. — Говори. — Лихорадка, — лекарь развёл руками. — Сильная, скоротечная. Она поразила его лёгкие. Мы делали всё, что могли, но... тело не справилось. Ваш отец был сильным человеком, но иногда даже сильнейших забирают болезни. Чонгук смотрел на него и чувствовал, как внутри закипает что-то страшное, неконтролируемое. Лихорадка? Скоротечная? Его отец, который никогда не болел, который мог сутками не спать в зимнем лесу на охоте, который пил ледяную воду из прорубей и смеялся над простудами — умер от лихорадки? — Ты врёшь, — голос Чонгука прозвучал тихо, но в этой тишине он показался оглушительным. — Юный господин, я клянусь... — Ты врёшь! — Чонгук вскочил, и Миён испуганно отпрянула. — Мой отец никогда не болел! У него был иммунитет, закалённый годами! Он не мог умереть от какой-то лихорадки за одну ночь! — Но, юный господин, медицина... — К чёрту твою медицину! — Чонгук схватил лекаря за грудки, притягивая к себе. Старик жалко заскулил, пытаясь вырваться, но хватка мальчика была железной. — Говори правду! Кто его убил? Кто? — Я не знаю! — заверещал лекарь. — Я правду говорю! Отпустите, юный господин, вы делаете мне больно! — Чонгук. Голос позади прозвучал как удар хлыста. Чонгук обернулся, не выпуская лекаря. В дверях стояла Боа. Безупречная, как всегда, в тёмно-синем платье, с идеально уложенными волосами и холодным, как зимнее небо, взглядом. Она смотрела на него с выражением, в котором смешивались презрение и... удовлетворение. — Отпусти лекаря, — приказала она ровно. — Это ты, — выдохнул Чонгук, и вдруг всё, что копилось годами, прорвалось наружу. — Ты убила его! Ты хотела власти, ты хотела посадить на его место Хёнэ! Ты всё подстроила! Он отпустил лекаря — тот кубарем выкатился за дверь — и шагнул к мачехе. В его глазах горело безумие, руки тряслись, голос срывался на крик. — Ты ненавидела меня с первого дня! Ты хотела, чтобы я исчез! И отец тебе мешал! Он не хотел делать Хёнэ наследницей, и ты убила его! Боа даже не пошевелилась. Только смотрела на него с ледяным спокойствием, и это спокойствие бесило ещё больше. — Посмотри на себя, — произнесла она тихо, но каждое слово падало, как камень в воду. — Ты истеришь, кричишь, бросаешься на людей. Ты неуравновешен, опасен, не контролируешь себя. И это — наследник клана? — Заткнись! — заорал Чонгук. — Не смей говорить со мной таким тоном! Ты убийца! Он замахнулся — сам не зная, зачем, что хочет сделать. Ударить? Схватить? Просто причинить ей боль так же, как она причинила боль ему? Но Боа даже не дрогнула. Она лишь чуть приподняла бровь, и в следующую секунду чьи-то руки схватили Чонгука сзади, оттаскивая назад. — Пустите! — закричал он, пытаясь вырваться. — Пустите меня, я сказал! — Успокойтесь, юный господин, — голос принадлежал Давону, личному слуге мачехи. — Не заставляйте нас применять силу. — Отведите его в покои, — приказала Боа, поправляя рукав платья. — И не выпускайте, пока не успокоится. Ему нужно побыть одному, пережить горе. Мы все понимаем, как тяжела потеря отца. — Ты! — выкрикнул Чонгук, когда его поволокли к двери. — Ты ответишь за это! Я докажу всем, что это ты! Ты! Дверь захлопнулась, отрезая его крики. Боа стояла посреди комнаты, глядя на опустевший дверной проём, и на её губах играла едва заметная улыбка. — Бедный мальчик, — прошептала она. — Совсем обезумел от горя.

***

Чонгука заперли. Не просто закрыли дверь — приставили охрану снаружи, которая менялась каждые несколько часов и не реагировала ни на какие его крики и требования. Он метался по комнате, как зверь в клетке, пинал мебель, разбил окно, но холодный воздух, ворвавшийся внутрь, не остудил его ярости. Миён, напуганная его состоянием, забилась в угол и скулила, не решаясь подойти. Это был первый раз, когда Чонгук не обратил на неё внимания. Он не мог думать ни о чём, кроме отца, кроме мачехи, кроме той страшной несправедливости, которая только что произошла. Отец мёртв. Его убили. И убийца сейчас ходит по дворцу, наслаждаясь властью, которую получила. Вечером, когда за окном уже стемнело, в двери повернулся ключ. Чонгук вскочил, готовый кинуться на любого, кто войдёт, но в проёме показалась Соён. С подносом в руках, с встревоженным лицом, с той особенной мягкостью во взгляде, которая всегда действовала на него успокаивающе. — Юный господин, — тихо позвала она. — Я принесла вам поесть. — Я не голоден, — буркнул Чонгук, отворачиваясь к стене. Соён поставила поднос на стол, подошла к нему и осторожно тронула за плечо. — Вы должны есть. Силы понадобятся. — Какие силы? — Чонгук резко обернулся, и в его глазах стояли слёзы, которых он не мог сдержать. — Она убила его, Соён. Я знаю. Я чувствую. Он не мог умереть от лихорадки. Не мог! Соён молчала. Смотрела на него с болью и состраданием. — Ты мне не веришь? — голос Чонгука дрогнул. — Ты тоже считаешь, что я сошёл с ума? — Я верю вам, — тихо, но твёрдо сказала Соён. — Я верю, юный господин. Чонгук замер. Смотрел на неё, боясь поверить. — Правда? — Правда. — Соён взяла его руки в свои. — Я видела, как она смотрела на вашего отца в последние дни. Видела, как она приходила к нему с чаем, с отварами, с едой. Я не знаю, что было в том чае, но я знаю, что ваш отец был здоров. А через три дня после того, как она начала поить его своими снадобьями, он слёг. — Почему ты молчала? — выдохнул Чонгук. — Почему не сказала раньше? — Кому? — горько усмехнулась Соён. — Старейшинам? Они на её стороне. Слугам? Они боятся. Вам? Вы были в псарне с собаками, вы почти не появлялись во дворце. А потом стало поздно. Чонгук рухнул на колени, закрывая лицо руками. Слёзы текли сквозь пальцы, и он не пытался их остановить. — Я должен был быть рядом, — шептал он. — Должен был видеть, должен был понять. А я... я прятался в псарне, как трус. Как всегда. — Вы не трус, — Соён присела рядом, обнимая его за плечи. — Вы ребёнок, которого загнали в угол. Но теперь... теперь вам придётся стать взрослым. Очень быстро. — Что мне делать? — Чонгук поднял на неё опухшее от слёз лицо. — Что мне делать, Соён? — Пока — ждать, — ответила она. — И готовиться. Она не остановится. Она заперла вас здесь не просто так. Что-то задумала. А мы будем наблюдать и ждать момента, когда сможем действовать. — Я не хочу ждать! — Чонгук сжал кулаки. — Я хочу пойти к старейшинам, рассказать им... — И что вы расскажете? — перебила Соён. — У вас нет доказательств. Только мои слова, а я — служанка. Кому нужны слова служанки против слова госпожи? Нет, юный господин. Сейчас нам нужно молчать и ждать. И молиться, чтобы она не успела сделать ничего непоправимого до того, как вы сможете действовать. Чонгук долго молчал. Потом медленно кивнул. — Ты права. Ты всегда права. Я... я постараюсь. — Вот и хорошо. — Соён погладила его по голове, как делала когда-то его мать. — А теперь поешьте. И покормите Миён. Она перепугана за вас. Чонгук посмотрел на собаку, которая так и сидела в углу, глядя на него преданными, встревоженными глазами. Подозвал её тихо: — Миён, иди сюда. Прости, что напугал. Иди, девочка. Собака осторожно подошла, ткнулась носом в его руку и замерла, положив голову ему на колени. Чонгук гладил её мягкую шерсть и чувствовал, как понемногу отпускает напряжение. — Мы справимся, — прошептал он. — Обязательно справимся.

***

Чонгука продержали в комнате три дня. Три дня, в течение которых он сходил с ума от неизвестности, от беспокойства, от мысли, что отца уже похоронили, а он даже не попрощался. Соён приходила каждый вечер, приносила еду, рассказывала новости, но их было немного. Во дворце царило затишье — то самое зловещее затишье, которое бывает перед бурей. На четвёртый день утром дверь открылась. На пороге стоял Давон с каменным лицом. — Вас ждут в малом зале совета, — произнёс он ровно. — Госпожа собирает приближённых. Чонгук вышел, щурясь от непривычно яркого света. Миён попыталась последовать за ним, но Давон преградил ей дорогу ногой. — Собаке не место на совете. — Она идёт со мной, — Чонгук посмотрел на него в упор. — Госпожа... — Мне плевать, что сказала госпожа. Миён, ко мне. Собака проскользнула мимо ноги Давона и встала рядом с Чонгуком, глядя на слугу с тихим рычанием. Давон хотел возразить, но что-то в лице мальчика заставило его промолчать. Они шли по коридорам дворца, и Чонгук замечал, как люди шарахаются от него, как перешёптываются за спиной, как бросают косые взгляды. Слухи уже поползли — о его истерике, о том, что он сошёл с ума от горя, о том, что набросился на лекаря и чуть не убил. — Сплетни, — прошептал он Миён. — Они всегда были, есть и будут. Не обращай внимания. Миён тявкнула, будто соглашаясь. Малый зал совета был полон. Здесь собрались старейшины клана, несколько уважаемых охотников, приближённые советники — все, кто имел вес и голос. Во главе стола, на том месте, где всегда сидел отец, восседала Боа. В чёрном траурном платье, с бледным, скорбным лицом, она выглядела идеальной вдовой, убитой горем. Чонгука передёрнуло от этого зрелища. — А, Чонгук, — Боа подняла на него глаза, полные притворной печали. — Проходи, садись. Мы как раз обсуждали твоё будущее. — Моё будущее? — Чонгук остался стоять у входа, Миён прижалась к его ноге. — Что именно вы обсуждаете без меня? Старейшины переглянулись. Боа вздохнула, покачала головой. — Мы беспокоимся о тебе, мальчик. Твоё состояние... после смерти отца ты был сам не свой. Кричал, кидался на людей, обвинял невиновных. Это не то поведение, которое подобает будущему главе клана. — Я в полном порядке, — отрезал Чонгук. — И мои обвинения... — Твои обвинения беспочвенны, — перебила Боа жёстко. — Лекарь подтвердил — твой отец умер от лихорадки. Все видели, как ты на него набросился. Если бы я не приказала запереть тебя в комнате, неизвестно, чем бы это кончилось. — Ты приказала запереть меня, чтобы я не мешал тебе! — выкрикнул Чонгук, делая шаг вперёд. — Чтобы ты могла провернуть своё дело, пока я сижу взаперти! В зале поднялся шум. Старейшины заговорили все разом, кто-то осуждающе качал головой, кто-то смотрел на Чонгука с жалостью, кто-то — с раздражением. — Видите? — Боа развела руками. — Он не контролирует себя. Он бросает страшные обвинения без единого доказательства. Может ли такой человек управлять кланом? — Я не сумасшедший! — Чонгук сжал кулаки. — Это она убила моего отца! Она поила его каким-то зельем, а когда он отказался сделать Хёнэ наследницей... — Хёнэ? — один из старейшин, седой мужчина с пронзительными глазами, подался вперёд. — При чём здесь маленькая госпожа? — Она хотела, чтобы Хёнэ стала наследницей вместо меня! — выпалил Чонгук. — Я слышал их разговор! Она требовала, а отец отказал! Тишина в зале стала звенящей. Боа медленно поднялась. — Ты слышал разговор? — переспросила она ледяным тоном. — И когда же это было? — Несколько месяцев назад. Я случайно проходил мимо... — Несколько месяцев назад, — повторила Боа, обводя взглядом старейшин. — И ты молчал всё это время? Не подошёл к отцу, не спросил, не попытался поговорить? Ты просто слушал под дверями, как последний шпион, а теперь являешься с обвинениями? — Я... — Чонгук растерялся. — Я не знал, как... — Ты не знал, — кивнула Боа. — Конечно, не знал. Потому что ты ребёнок, который не готов к ответственности. Который прячется в псарне с собаками, вместо того чтобы учиться управлять людьми. Который, едва столкнувшись с горем, теряет рассудок и кидается на всех подряд. Она шагнула к нему, и в её глазах Чонгук увидел торжество. — Я не желаю тебе зла, Чонгук. Ты сын моего покойного мужа, и я забочусь о тебе. Но ты должен понять: клан не может ждать, пока ты повзрослеешь и научишься себя контролировать. У нас есть дела, есть обязательства, есть люди, которые зависят от нас. — Что ты предлагаешь? — спросил старейшина с пронзительными глазами. — Я предлагаю, — Боа говорила медленно, чеканя каждое слово, — взять временное управление кланом на себя. До тех пор, пока Чонгук не будет готов принять обязанности главы. Это не отменяет его прав как наследника. Это лишь даёт ему время — вырасти, успокоиться, научиться. — Я готов! — выкрикнул Чонгук. — Я готов хоть сейчас! — Ты готов? — Боа повернулась к нему, и в её взгляде была насмешка. — Тогда ответь мне, мальчик: сколько людей в нашем клане? Какие у нас долги? С кем мы ведём переговоры о поставках меха? Какие кланы наши союзники, а какие — враги? Чонгук открыл рот и закрыл. Он не знал. Все эти годы он тренировался, заботился о собаках, выживал — но никто не учил его управлению кланом. Отец не говорил с ним, старейшины сторонились, Боа делала всё, чтобы он оставался в неведении. — Я... я могу узнать, — пробормотал он. — Можешь, — согласилась Боа. — Но не сейчас. Сейчас у нас кризис. Люди напуганы, враги могут воспользоваться смертью главы. Нам нужен кто-то, кто знает дела клана, кто уже участвовал в управлении, кто может принять решение немедленно. Она обвела взглядом зал. — Я предлагаю голосование. Кто за то, чтобы я временно исполняла обязанности главы клана до совершеннолетия Чонгука или до его готовности принять пост? Руки поднялись. Одна, вторая, третья... Чонгук смотрел и не верил своим глазам. Большинство. Почти все. — Кто против? Несколько рук — те, кто ещё сохранил остатки совести или лояльности к его отцу. Но их было мало. Слишком мало. — Решение принято, — Боа удовлетворённо кивнула. — Благодарю за доверие. А ты, Чонгук... — она посмотрела на него с притворной мягкостью, — тебе нужно отдохнуть. Набраться сил. Я распоряжусь, чтобы тебе подготовили новые покои — в дальней части дворца, там тише и спокойнее. Собаки... ну, собаки могут остаться с тобой. Я не зверь. — Ты... — Чонгук шагнул к ней, но Миён вдруг зарычала, преграждая ему путь. Собака смотрела на Боа с такой ненавистью, будто понимала всё. — Убери собаку, — холодно сказала Боа. — Или мне приказать запереть её вместе с тобой? Впрочем, вы же неразлучны, правда? Чонгук сжал поводок так, что побелели костяшки. Всё внутри кричало: бросься, ударь, останови её! Но разум, холодный, расчётливый разум, который он так долго в себе воспитывал, шептал: «Не сейчас. Потом. Когда-нибудь потом». — Пойдём, Миён, — сказал он тихо и, развернувшись, вышел из зала, не глядя на торжествующую улыбку мачехи.

***

Новые покои оказались в самом дальнем крыле дворца — там, где когда-то были кладовки и комнаты для прислуги. Холодные, сырые, с окнами, выходящими на глухую стену. Мебель старая, камин еле дышит, пол скрипит под ногами. Чонгук стоял посреди этого убожества и смотрел, как слуги вносят его скудные пожитки. Несколько смен одежды, старый лук, колчан со стрелами, медальон на шее — вот и всё, что осталось у него от прежней жизни. Миён обнюхивала углы и тихонько поскуливала — ей здесь тоже не нравилось. — Ничего, девочка, — Чонгук присел на корточки, гладя её по голове. — Мы привыкнем. Мы ко всему привыкли. Он думал о Джиён, Аре, Хесоне, Раоне, которые остались в псарне. Смогут ли они выжить без него? Кто будет за ними ухаживать? Кто будет выгуливать, кормить, лечить, если заболеют? — Я приду к вам, — пообещал он мысленно. — Как только смогу, я приду. В дверь постучали. Чонгук не ответил, но дверь всё равно открылась. На пороге стояла Соён — с большим узлом в руках и встревоженным лицом. — Юный господин! Я так волновалась... мне сказали, вас переселили, я еле нашла это место. — Соён? — Чонгук удивился. — Ты... ты пришла? — Конечно, пришла. — Она решительно шагнула внутрь, огляделась и поморщилась. — Что за конура? Как можно держать наследника в таком месте? — Я больше не наследник, — горько усмехнулся Чонгук. — Ты не слышала? Временный глава — Боа. А я... я просто мальчик, который не умеет себя контролировать. — Слышала, — Соён поджала губы. — И не верю ни единому её слову. Но сейчас не об этом. Я принесла вам тёплое одеяло и еду. Здесь, наверное, холодно по ночам. Она развязала узел, и Чонгук увидел знакомое стёганое одеяло — то самое, которым мать укрывала его в детстве. Как оно сохранилось? Как попало к Соён? — Я сберегла его, — тихо сказала Соён, будто прочитав его мысли. — После смерти госпожи Хан я забрала некоторые вещи, чтобы их не выбросили. Думала, когда-нибудь пригодятся. Чонгук взял одеяло в руки, прижал к лицу. Оно пахло пылью и ещё чем-то неуловимым — может быть, воспоминаниями. — Спасибо, — прошептал он. — Спасибо тебе за всё. Соён покачала головой. — Не за что. Вы мой господин. И я буду с вами, что бы ни случилось. Они сидели в этой холодной комнате, пили чай, который Соён умудрилась принести в маленьком чайничке, и Чонгук впервые за многие дни чувствовал себя почти спокойно. Рядом была Миён, рядом была Соён — единственные, кто остался у него в этом мире. — Что мне делать? — спросил он снова. — Как мне вернуть то, что принадлежит мне по праву? — Ждать, — ответила Соён. — И готовиться. Она не вечна. Она может ошибиться. А вы должны быть готовы, когда это случится. — Ждать, — повторил Чонгук. — Я только и делаю, что жду. Ждал, пока отец заметит меня. Ждал, пока мачеха успокоится. Ждал, пока вырасту. Сколько можно ждать? — Сколько потребуется, — твёрдо сказала Соён. — Вы сильный, юный господин. Вы выдержите. Чонгук посмотрел на неё, на Миён, на одеяло матери в своих руках. И вдруг понял: она права. Он выдержит. Он уже выдержал столько, что это станет ещё одним испытанием. — Хорошо, — кивнул он. — Я подожду. Но когда придёт время... — Когда придёт время, — Соён улыбнулась, — вы будете готовы. За окном завывала метель. Старуха-Зима пела свою бесконечную песню, и в этом вое Чонгуку слышались голоса: матери, которая верила в него; отца, который, несмотря ни на что, оставил его наследником; и свой собственный — тот, который шептал: «Ты справишься. Ты должен». Он справится. Ради них. Ради себя. Ради тех, кто ещё верит. Даже если для этого придётся ждать. Даже если для этого придётся стать тем, кем его никто не ждёт. Лёд в его сердце больше не был холодом. Он стал сталью. И эту сталь не сломать ни мачехе, ни интригам, ни всему миру. — Мы ещё посмотрим, кто кого, — прошептал Чонгук, глядя в темноту за окном. — Мы ещё посмотрим.