Пурга

Четырнадцатилетие Чонгука прошло незамеченным. Никто не поздравлял его, никто не дарил подарков, никто даже не вспомнил об этой дате. Он сам проснулся утром, посмотрел в заиндевевшее окно и понял: ещё один год прошёл. Ещё один год жизни, которую он не знал, как назвать — существованием? Выживанием? Ожиданием? Только Соён принесла ему утром миску горячей каши и, помявшись, сунула в руку маленький свёрток. — Это вам, юный господин, — сказала она тихо, отводя глаза. — С днём рождения. В свёртке оказались тёплые варежки, связанные грубой, но старательной вязкой. Чонгук долго смотрел на них, чувствуя, как к горлу подступает ком. Никто не дарил ему подарков с тех пор... с тех пор, как мать подарила ему медальон. — Спасибо, Соён, — сказал он хрипло. — Ты... ты единственная, кто помнит. Соён только покачала головой и быстро вышла, чтобы он не видел её слёз. В тот же день он отправился на тренировку с упряжкой. За прошедшие месяцы его маленькая собачья семья выросла. После Джиён, которую он всё ещё тайно навещал каждую ночь, появились Ара и Хесон. Ару он заметил на ярмарке — грациозную, с гордой осанкой, с глазами, в которых светился ум и какая-то особая, благородная стать. Хесон же был подарком судьбы: щенка прибило к псарне во время метели, обессиленного, замёрзшего, но с удивительным серебристо-белым окрасом, напоминающим хвост кометы. Теперь Чонгук тренировал их всех. Джиён оказалась прирождённым лидером — она быстро поставила на место и своенравную Ару, и игривого Хесона, и позже появившихся Раона с Миён. Упряжка росла, и вместе с ней росло мастерство Чонгука. Он научился чувствовать собак, понимать их без слов, управлять ими одной лишь силой взгляда и интонации. В псарне, среди своих четвероногих друзей, он забывал о боли, одиночестве и ненависти, которая царила в большом доме. В тот день, когда ему исполнилось четырнадцать, он вернулся с тренировки раньше обычного. Собаки вымотали его — пришлось долго успокаивать Хесона, который перевозбудился во время гона и чуть не перевернул сани. Чонгук хотел только одного: добраться до своей комнаты, упасть на постель и забыться сном без сновидений. Но судьба распорядилась иначе. Проходя мимо покоев отца, он услышал голоса. Не обычные, спокойные, какими обменивались Ихён и Боа за ужином. Голоса были напряжёнными, и Чонгук, сам не зная зачем, остановился. Замер, прижавшись к стене в тени большого гобелена. — ...я не понимаю, почему ты упрямишься, Ихён, — голос Боа звучал раздражённо, но сдерживаемо, как всегда, когда она говорила с мужем. — Ты же видишь, что мальчик не справляется. Он слаб, замкнут, у него нет задатков лидера. — Он мой сын, — ответ Ихёна был коротким, рубленым. — И единственный наследник мужского пола. — Единственный? — в голосе Боа появились металлические нотки. — А Хёнэ? Она теперь тоже носит фамилию Чон. Она умна, сообразительна, народ её любит. Почему бы не сделать её наследницей? Чонгук почувствовал, как сердце пропустило удар. Хёнэ? Наследницей? Он прижался к стене ещё плотнее, боясь дышать. — Хёнэ — девочка, — отрезал Ихён. — И ей всего девять. Не говори глупостей, Боа. Ты же знаешь закон: кланом правит мужчина. Старший сын. Чонгук — единственный, кто может занять моё место. — Закон можно изменить, — Боа повысила голос. — Другие кланы уже ставили женщин во главе, когда не было достойных мужчин. А твой сын... — она сделала паузу, и Чонгук почти физически ощутил, как в этой паузе сгущается яд, — твой сын недостоин даже собачьей упряжки, которую тайно тренирует в псарне, не говоря уже о целом клане. — Что ты имеешь в виду? — голос Ихёна стал жёстче. — А то, что твой наследник каждую ночь пропадает в псарне, как простой псарь. Он возится с собаками, вместо того чтобы учиться управлять людьми. Он дружит с прислугой, вместо того чтобы заводить полезные знакомства среди знати. Он... — Боа перешла на шипящий шёпот, и Чонгуку пришлось напрячь слух, чтобы разобрать слова, — он позорит тебя, Ихён. Все знают, что наследник клана Чон — никчёмный мальчишка, который даже мать не смог защитить. Тишина. Тяжёлая, давящая, как перед обвалом в горах. — Не смей, — голос Ихёна вдруг стал тихим, но от этого тихого голоса у Чонгука кровь застыла в жилах. — Никогда не смей упоминать Хан. Ты не имеешь права. — Я имею право говорить всё, что думаю, — Боа не отступала. — Ты сам привёл меня в этот дом. Ты сам сделал меня своей женой. И я имею право заботиться о будущем своего ребёнка. Хёнэ достойна большего, чем быть вечно второй после твоего никчёмного сына. — Хёнэ будет жить здесь как дочь главы клана, — отчеканил Ихён. — Она получит хорошее приданое, выйдет замуж за достойного человека и никогда ни в чём не будет нуждаться. Но наследником останется Чонгук. Это не обсуждается. — А если я рожу тебе сына? — в голосе Боа зазвучала отчаянная надежда. — Настоящего, сильного, без проклятия трусости в крови? Тогда ты отдашь место ему? — Если ты родишь мне сына, — медленно произнёс Ихён, — он станет вторым наследником. Будет помогать брату, поддерживать его, а если с Чонгуком что-то случится — займёт его место. Но не раньше. И не вместо. — Ты... ты просто слеп! — Боа больше не сдерживалась, её голос звенел от ярости. — Ты не видишь, что твой сын — ошибка природы? Что он никогда не станет достойным главой? Что он слабак и трус, из-за которого погибли твоя жена и мой ребёнок? Да, мой! — выкрикнула она, хотя Чонгук не понимал, о каком её ребёнке идёт речь. — Со Иен была мне как дочь! И он убил её! Звук пощёчины прозвучал неожиданно громко. Чонгук вздрогнул. В покоях воцарилась мёртвая тишина. — Убирайся, — голос Ихёна был ледяным. — Сейчас же. Чонгук не стал ждать, пока Боа выйдет. Он бесшумно, как учил его когда-то отец на охоте, скользнул прочь от двери и помчался по коридорам в свою комнату. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах шумела кровь. Он только что слышал, как отец защищал его. Впервые за четыре года. Впервые с того страшного дня. Но защищал ли? Или просто отстаивал свои права, традицию, закон? Чонгук влетел в свою комнату, захлопнул дверь и прислонился к ней спиной, тяжело дыша. Мысли путались, разбегались, как испуганные зайцы. Отец назвал его наследником. Сказал, что он будет главой. Но в голосе не было тепла — только долг. Только обязанность перед памятью предков и законом крови. А Боа... Боа ненавидит его ещё сильнее, чем он думал. И она будет бороться. Будет делать всё, чтобы поставить на его место Хёнэ. Хёнэ. Маленькая, тёплая Хёнэ, которая ничего не знает об этих взрослых играх. Которая всё ещё приходит к нему по ночам, прижимается и шепчет: «Ты мой самый любимый брат». Которая носит ему тайком сладости и рассказывает о своих детских секретах. Неужели её тоже используют как оружие против него? Чонгук сполз по двери на пол и обхватил голову руками. В висках стучало: «Что делать? Что делать? Что делать?» Ответа не было.

***

Через несколько минут в дверь тихо постучали. Чонгук не ответил, но дверь всё равно приоткрылась, и в щель просунулась голова Соён. Увидев его, сидящего на полу с отсутствующим взглядом, она ахнула и поспешно вошла, прижимая к груди поднос с ужином. — Юный господин! Что случилось? Вы не пришли на ужин, я испугалась... — она поставила поднос на низкий столик и присела рядом с ним на корточки. — Вы больны? Бледный такой... Чонгук поднял на неё глаза. Соён. Единственная, кто не предал. Кто всегда был рядом, даже когда все отвернулись. Кто грел его своим тихим, незаметным теплом все эти годы. — Я слышал, — сказал он хрипло. — Разговор отца с мачехой. Они... они спорили обо мне. Соён замерла, но не отвела взгляда. Только спросила тихо: — Что именно вы слышали, юный господин? И Чонгук рассказал. Всё. Слова Боа о том, что он никчёмный, что Хёнэ должна быть наследницей. Слова отца о том, что он останется главой, но без единой нотки любви или тепла. О пощёчине. О ледяном голосе. Обо всём. Когда он закончил, в комнате повисла тишина. Соён сидела неподвижно, и Чонгук вдруг испугался — а вдруг она тоже сейчас встанет и уйдёт? Вдруг поймёт, что он и правда никчёмный, слабый, недостойный даже её преданности? Но Соён вдруг взяла его руку в свои. Её ладони были тёплыми, чуть шершавыми от работы, и в этом прикосновении было столько нежности, что у Чонгука защипало в глазах. — Послушайте меня, юный господин, — сказала она твёрдо, впервые глядя ему прямо в глаза без обычной служанской почтительности. — Вы не никчёмный. Вы не слабый. Вы — самый сильный человек, которого я знаю. Чонгук хотел возразить, но она не дала. — Вы потеряли мать в десять лет, — продолжала Соён. — Вы потеряли отца — не физически, но он умер для вас в тот же день. Вы живёте в доме, где вас ненавидят, где каждый день вам напоминают о вашей вине. И вы не сломались. Вы встаёте каждое утро. Вы тренируетесь до изнеможения. Вы заботитесь о своих собаках. Вы... — её голос дрогнул, — вы стали братом для маленькой госпожи Хёнэ, хотя знаете, что это опасно, что мачеха уничтожит вас, если узнает. Вы отдаёте ей своё тепло, хотя у вас самого его почти не осталось. Чонгук смотрел на неё, и по щекам текли слёзы. Он даже не заметил, когда начал плакать. — Это не слабость, юный господин, — прошептала Соён. — Это сила. Выживать там, где другие давно бы погибли. Сохранять сердце живым, когда всё вокруг пытается его заморозить. Вы справитесь. Я знаю. — Но отец... — выдавил Чонгук. — Он даже не смотрит на меня. Он... он сказал мачехе, что я буду главой, но в его голосе не было ничего. Ничего, Соён. — Ваш отец, — Соён осторожно подбирала слова, — тоже сломлен. Он потерял жену, которую любил. Потерял нерождённого ребёнка. И ему нужен был кто-то, кого можно обвинить. Вы оказались рядом. Это несправедливо, это жестоко, но это правда. Однако сегодня он защитил вас. Пусть холодно, пусть без тепла, но он сказал: «Чонгук будет главой». Значит, в нём ещё есть что-то. Значит, он помнит, что вы — его сын. — И что мне делать? — спросил Чонгук беспомощно. — Что мне делать со всем этим? Соён улыбнулась — той тихой, печальной улыбкой, которой улыбалась только ему. — Живите, юный господин. Тренируйтесь. Заботьтесь о собаках. Будьте братом для Хёнэ, если можете. А когда придёт время — станете главой, каким хотели бы видеть вас ваша мать. Не идеальным, не безупречным. Просто — собой. Она встала, поправила поднос с ужином. — А теперь поешьте. Силы вам понадобятся. И помните: я всегда буду рядом. Всегда. Когда дверь за ней закрылась, Чонгук долго сидел неподвижно, глядя на остывающий ужин. Потом медленно поднялся, подошёл к окну и прижался лбом к холодному стеклу. За окном кружилась метель. Старуха-Зима пела свою вечную песню, и в её завываниях Чонгуку слышались голоса: матери, Хан, которая когда-то назвала его «своим солнышком»; Со Иен, которая погибла из-за его слабости; самого себя — того мальчика, который умер в тот день вместе с ними. Но теперь к этим голосам примешивался другой. Тихий, тёплый, настойчивый: «Вы справитесь. Я знаю». Он выживет. Ради неё. Ради себя. Ради тех, кто ещё верит в него.

***

После того разговора Чонгук почти перестал появляться во дворце. Все свои дни он проводил в псарне и на опушке леса, где тренировал упряжку. Собаки стали его семьёй, его убежищем, его единственной радостью. Джиён по-прежнему оставалась лидером — мудрая, спокойная, она понимала его с полуслова и часто просто сидела рядом, положив голову ему на колени, когда становилось совсем невмоготу. Ара оказалась полной противоположностью — гордая, своенравная, с характером, который Чонгук называл «королевским». Она признавала только его, на остальных рычала и скалилась, но в упряжке была надёжна как скала. Хесон, весёлый и непоседливый, вечно отвлекался на белок и птиц, но стоило Чонгуку свистнуть — прибегал с виноватым видом и лез целоваться. Вскоре к ним присоединился Раон — поджарый, быстрый пёс с невероятным чутьём. Чонгук нашёл его на ярмарке: щенок сидел в тесной клетке, глядя на прохожих грустными глазами, и никто не хотел его брать — слишком мелкий, слишком слабый, говорили торговцы. Но Чонгук увидел в этих глазах что-то знакомое. Ту же тоску, ту же надежду, что когда-то увидел у Джиён. — Сколько? — спросил он коротко. Торговец назвал цену, и Чонгук отсчитал, не торгуясь. Взял щенка на руки, прижал к груди и пошёл прочь, не слушая благодарностей. Раон быстро освоился в псарне и стал всеобщим любимцем. Даже Ара, которая обычно не жаловала новичков, позволяла ему спать рядом, свернувшись калачиком у её тёплого бока. Проходили недели, месяцы. Чонгук почти не видел отца — тот либо был в отъезде по делам клана, либо запирался в своих покоях и никого не принимал. Слухи по дворцу ходили разные: кто-то говорил, что глава болен, кто-то — что он пьёт, кто-то — что просто устал от жизни. Чонгук не придавал этому значения. Отец умер для него четыре года назад. То, что бродило сейчас по дворцу в теле Ихёна, было лишь тенью, напоминанием о том, что когда-то было. С Боа они почти не пересекались. После того разговора мачеха, кажется, оставила попытки приблизить его к себе или использовать. Она просто игнорировала его существование, что было даже лучше, чем открытая вражда. Иногда Чонгук ловил на себе её взгляд — холодный, оценивающий, с тенью той же ненависти, что и в первый день. Но она молчала, и он молчал. Хёнэ... Хёнэ приходила к нему тайком, когда могла. Они встречались в псарне, среди собак, которые обожали девочку и наперебой лезли к ней ласкаться. Хёнэ смеялась, обнимала их, кормила с руки кусочками мяса, которые приносила с кухни. И Чонгук смотрел на неё и чувствовал, как лёд в его сердце тает по чуть-чуть, капелька за капелькой. — Ты счастлив здесь? — спросила она однажды, глядя, как Джиён осторожно лижет ей руку. — Да, — ответил Чонгук просто. — Здесь я дома. — А я? — Хёнэ подняла на него большие тёмные глаза. — Я тоже твой дом? Чонгук молча притянул её к себе и обнял. Собаки завозились рядом, устраиваясь поудобнее, и в этом тёплом, живом клубке было так хорошо, так спокойно, что Чонгук вдруг понял: это и есть счастье. Простое, незамысловатое, но настоящее.

***

В один из серых, пасмурных дней, когда снег валил с утра, не переставая, Чонгук отправился в город за припасами для собак. Соён дала ему список: мясные обрезки, кости, крупа, новая упряжь для Раона, который быстро рос и старую уже разорвал в клочья. Он шёл по торговой улице, привычно лавируя между телегами и покупателями, когда вдруг услышал жалобный скулёж. Звук доносился из-за прилавка, где пожилой мужчина в рваной одежде торговал щенками. Но не торговал — просто сидел, уронив голову на руки, и даже не смотрел на прохожих. Чонгук подошёл ближе. В маленькой клетке сидела собака. Не щенок — уже взрослая, но какая-то... потерянная. Шерсть свалялась, глаза потухли, и она даже не скулила — просто сидела, глядя в одну точку. — Сколько? — спросил Чонгук. Мужчина поднял голову. Глаза у него были красные, опухшие — то ли от недосыпа, то ли от слёз. — Забери так, — сказал он хрипло. — Всё равно ей конец. Жена умерла, кормить некого, а она... она её любимица была. С тех пор как хозяйки не стало, не ест, не пьёт, только сидит и смотрит в стену. Я думал, продам кому — может, отойдёт. Да кому нужна такая... Чонгук смотрел на собаку и видел себя. Того себя, который четыре года назад сидел в пустой комнате и смотрел в стену, потому что смотреть больше было не на что. Того себя, который умер бы, если бы не Соён, не собаки, не Хёнэ. — Я возьму, — сказал он твёрдо. — Сколько просишь? — Да говорю же — забери так... Чонгук вытащил из-за пазухи кошель и отсчитал втрое больше, чем обычно просили за здорового щенка. Сунул деньги в ошеломлённые руки мужчины и присел на корточки перед клеткой. — Эй, — позвал он тихо. — Пойдём со мной. У меня там другие есть. Тоскливые, как ты. Может, вместе веселее будет? Собака медленно повернула голову и посмотрела на него. В её глазах, потухших и мёртвых, вдруг мелькнуло что-то живое. Искра. Надежда. — Миён, — прошептал мужчина за спиной. — Её Миён звали. В честь жены. — Миён, — повторил Чонгук, открывая клетку. — Красивое имя. Идём, Миён. Я обещаю, что позабочусь о тебе. Собака вышла медленно, неуверенно. Обнюхала его руку, потом вдруг ткнулась мордой в ладонь и замерла. Чонгук чувствовал, как дрожит её худое тело, как она боится поверить, боится надеяться. — Всё будет хорошо, — сказал он, поднимаясь. — Я знаю, как это — терять. Но знаешь, что я понял? Жизнь всё равно продолжается. И тем, кого мы потеряли, было бы больно видеть, как мы умираем рядом с ними. Пойдём. Он завернул Миён в полу своей парки и пошёл обратно во дворец, чувствуя, как под мехом бьётся второе сердце — испуганное, но уже начинающее верить.

***

Когда Чонгук вернулся во дворец, уже смеркалось. Он нёс Миён на руках, осторожно, боясь спугнуть её хрупкое доверие. Собака прижималась к нему и тихонько поскуливала, но уже не так безнадёжно, как в клетке. У ворот его встретила Соён. Она стояла прямо на снегу, без тёплой одежды, и лицо у неё было такое, что Чонгук остановился, не дойдя нескольких шагов. — Что случилось? — спросил он, чувствуя, как внутри всё холодеет. Соён открыла рот, но не смогла произнести ни слова. Только покачала головой и вдруг закрыла лицо руками. Плечи её затряслись. — Соён! — Чонгук подбежал к ней, забыв про осторожность. Миён взвизгнула, но он почти не слышал. — Что случилось? Отвечай! — Юный господин... — голос Соён был глухим, разбитым. — Ваш отец... глава клана... он... — Что он? — Он умер, — выдохнула Соён. — Сегодня утром. Сердце... остановилось. Никто не ожидал, он же ещё не старый... просто лёг спать и не проснулся. Чонгук смотрел на неё и не понимал. Умер? Отец? Тот, кто последние четыре года был для него чужим? Тот, чьё молчание ранило больнее любых слов? Тот, кого он уже похоронил в своём сердце? Почему же тогда так больно? Миён заскулила громче, и Чонгук вдруг почувствовал, что его руки опускаются сами собой. Собака мягко спрыгнула на снег и села рядом, глядя на него с той же тоской, что и он сам, наверное, смотрел на мир все эти годы. — Где он? — спросил Чонгук чужим голосом. — В тронном зале. Госпожа распорядилась... прощание завтра. Похороны послезавтра. Чонгук кивнул. Развернулся и пошёл во дворец, не чувствуя ног. Миён потрусила следом, и Соён не решилась её остановить. Тронный зал был полон народу. Слуги, старейшины клана, какие-то чужие люди в тёмных одеждах — все стояли вдоль стен, перешёптывались, бросали косые взгляды. В центре, на возвышении, где ещё недавно стоял трон, теперь лежало тело. Чонгук подошёл ближе. Ихён лежал с закрытыми глазами, спокойный, почти умиротворённый. Смерть стёрла с его лица годы напряжения и горя — он выглядел почти так же, как в детстве Чонгука, когда ещё улыбался, обнимал жену и гладил по голове маленького сына. — Папа, — прошептал Чонгук одними губами. — Прости меня. Прости за всё. Он стоял и смотрел, и не мог отвести взгляд. Миён уселась у его ног и тоже смотрела — на хозяина, который её спас, на мёртвого человека, который был ему отцом, и, казалось, понимала что-то, чего не понимали люди. — Наследник, — раздался за спиной холодный голос Боа. — Рада, что ты почтил память отца своим присутствием. Хотя, конечно, где тебе было знать, что он умирает, когда ты пропадаешь неизвестно где с собаками. Чонгук медленно повернулся. Боа стояла в чёрном траурном платье, безупречная, как всегда, и в её глазах не было ни слезинки. Только торжество. Едва скрытое, но такое явное для того, кто умел читать в её взгляде. — Ты рада, — сказал Чонгук тихо, но от этого тихого голоса несколько человек рядом вздрогнули. — Ты рада, что он умер. — Как ты смеешь? — Боа шагнула вперёд, но Чонгук не отступил. — Я оплакиваю мужа! — Ты оплакиваешь власть, которую теперь можешь получить, — отрезал Чонгук. — Но ты её не получишь. Я — наследник. Я — глава клана. И ты будешь подчиняться мне, как подчинялась ему. В зале повисла мёртвая тишина. Боа смотрела на него с ненавистью, такой откровенной, что даже старейшины зашептались. А Чонгук смотрел на неё и чувствовал, как внутри, в самой глубине, что-то меняется. Лёд, годами сковывавший его сердце, вдруг перестал быть холодом. Он стал сталью. — Посмотрим, — прошипела Боа. — Посмотрим, как долго ты продержишься, мальчик. Она развернулась и вышла, стуча каблуками по каменному полу. Старейшины проводили её взглядами и снова уставились на Чонгука. А он стоял у тела отца, с собакой у ног, и смотрел, как гаснут свечи в тяжёлых подсвечниках. — Я справлюсь, — прошептал он, глядя на спокойное лицо Ихёна. — Ради тебя. Ради мамы. Ради всех, кого мы потеряли. Я справлюсь. Миён тихо тявкнула, будто подтверждая его слова. И в этом тявканье, в этом маленьком звуке, Чонгуку послышалось обещание: «Я с тобой. Мы все с тобой. Ты не один». За окнами завывала метель, оплакивая ушедшего главу. А в тронном зале, под тяжёлыми сводами, стоял новый глава клана Чон. Четырнадцатилетний мальчик, который не знал, справится ли. Но который был готов попробовать. Ради тех, кто верил в него. Ради тех, кого он любил. Ради самого себя.