Static Visions

Салон встретил её привычными запахами - кожа, старый кофе, бумага. Здесь всегда был порядок. Не стерильный, как у Жемчуг, но свой, выверенный. Каждая вещь знала своё место, и если что-то лежало не там, Перидот замечала сразу, даже краем глаза, даже в полутьме. Машина была её убежищем, её временным домом, её крепостью на колёсах. Здесь она думала, здесь принимала решения, здесь иногда тосковала когда никто не видел. На пассажирском сиденье стопка распечаток и карт, перетянутая резинкой. Карты старые, ещё бумажные, с пометками карандашом - те, что она сделала в первый выезд с Аметист, будучи уверенной что Ляпис очередное быстрое дело, которое поднимет карьеру блондинки до небес. Координаты, примерные расстояния, отмеченные тропы. Перидот не доверяла навигатору в лесу. Навигатор показывал дороги, которых не было, и не показывал те, что были. В подстаканнике пустая кружка из-под кофе, которую она забыла выбросить ещё неделю назад. Кофе давно высох, оставив на дне тёмное пятно, похожее на материк на старой карте. Перидот смотрела на это пятно иногда, когда ждала кого-то или просто сидела в машине, и ей казалось, что она видит очертания леса, той самой поляны, где они останавливались. На заднем сиденье рюкзак. Тяжёлый, плотно набитый. В нём сменная одежда, вода, термос с кофе, который она так и не выпила в прошлый раз, и плед на случай, если придётся ждать. Она всегда брала плед. В прошлом году он спас её, когда пришлось провести ночь в машине на трассе. С тех пор он ездил с ней везде. В бардачке фонарик, нож, аптечка, верёвка, изолента. Всё, что может пригодиться в лесу ночью. Фонарик она проверила ещё дома, батарейки новые, свет яркий, ровный. Нож лежал в чехле, старый, с потёртой рукояткой, подарок отца. Она почти не пользовалась им, но знала, что он есть. Аптечка была укомплектована по всем правилам. Бинты, пластыри, перекись, жгут, обезболивающее. Перидот перебрала её вчера, выбросила просроченное, добавила новое. Верёвка тонкая, но крепкая, альпинистская. Изолента - серая, матовая, не блестит в темноте. Перидот завела мотор. Стрелка бензина полный бак. Она проверила это ещё днём, заехав на заправку по пути из офиса. Запасное колесо, домкрат, трос, всё на месте, всё в порядке. Машина была старая, но надёжная. Как её решимость. В зеркале заднего вида исчезал город - огни, дома, жизнь. Впереди была темнота. И лес. И диктофон. Старый, потёртый, с царапинами на корпусе. Она купила его на первом курсе университета, когда записывала лекции. Потом он лежал в ящике стола, потом перекочевал в машину, а потом в кабинет Перидот. Теперь она взяла его с собой в лес. Не знала зачем. Просто так было правильно. И вот, фары выхватывали из темноты стволы сосен, колдобины, торчащие корни. Здесь не было ни души. Она остановила машину на той самой поляне, где они были с Аметист несколько дней назад. Залушила двигатель, выключила фары. Тишина навалилась сразу. Густая, давящая, полная. Только ветер в ветвях, и где-то далеко ухнула сова. Перидот сидела неподвижно, привыкая к темноте. Глаза медленно адаптировались, и деревья обрели очертания, тропинка к сторожке угадывалась среди кустов. Она вышла из машины, взяв самое нужное. Холодный воздух ударил в лицо, заставил поёжиться. Перидот застегнула плащ. В одном кармане фонарик, в другом нож, в нагрудном диктофон. Сережку оставила в машине. Она проверила, на месте ли все вещи, и шагнула в темноту. Фонарик не включала. Свет привлекает внимание, а ей не нужно, чтобы кто-то знал, что она здесь. Она и так слишком много раз нарушила протокол за последние дни. Тропинка к сторожке была знакома. Они с Аметист проходили здесь днём, и тогда лес казался просто лесом. Обычным, неприметным. Просто лесом. Словно он не стал последней декорацией в жизни человека почти неделю назад. Ночью он был другим. Живым, настороженным, враждебным. Ветви нависали над головой, цеплялись за плечи, хлестали по лицу. Перидот шла, пригнувшись, уворачиваясь от особо толстых сучьев, но одна ветка всё-таки достала её - полоснула по щеке, оставляя жгучую, влажную полосу. Она не остановилась. Провела рукой по лицу, посмотрела на пальцы. Темно, даже не разобрать. Кровь или просто влага? Не важно. Плащ трещал по швам, кусты цеплялись за него, рвали, пачкали. Она чувствовала, как ткань намокает от росы, как в рукава забирается холод и сотню раз пожалела, что отдала Аметист рабочую куртку. На правом боку что-то хрустнуло. Ветка или пуговица? Она не стала проверять. Сторожка появилась из темноты. Неожиданно покосившаяся крыша, забитые окна, запах сырости и плесени. Перидот остановилась, прислушалась. Тишина. Она толкнула дверь. Та открылась с протяжным скрипом. Внутри было всё так же, как в прошлый раз. Стол с хламом, куча тряпья в углу, старая печь. Перидот включила фонарик. Луч скользнул по стенам, по полу, по столу. Она подошла к столу, провела пальцем по столешнице. Пыль. Ничего нового. Она знала. Но надеялась? Может быть. Девушка вышла из сторожки и пошла дальше. Туда, куда они не ходили с Аметист. Тропинка здесь почти исчезла. Только едва заметная колея, присыпанная прошлогодней листвой. Деревья стояли плотно, ветви переплетались над головой, почти не пропуская лунный свет. Перидот шла медленно, ощупывая дорогу ногой. Корни, камни, ямы. Она споткнулась, ухватилась за ствол, ободрала ладонь о кору. Не остановилась. Ветки хлестали по лицу, по плечам, по рукам. Одна зацепилась за воротник плаща, рванула, чуть не сдернув его с плеч. Перидот вырвалась. Чем глубже, тем темнее становилось. Сосны сменились елями, их лапы свисали до земли, задевали лицо, цеплялись за волосы. Перидот продиралась сквозь них, оставляя на колючих ветках клочья плаща и, возможно, кровь. Девушка даже не может объяснить, зачем она здесь. Ни Аметист, ни Жемчуг, ни тем более Аквамарин не поймут. «Зачем ты едешь одна, ночью, без плана, без поддержки?» спросит Аметист. «Ты нарушаешь протокол», скажет Жемчуг. «Это опасно», заметит Аквамарин. Они будут правы. Все. Но правда в том, что Перидот едет не потому, что это правильно. Она едет потому, что не может не ехать. Если она поедет днём, ей придётся объяснять. Если поедет с кем-то, делить тишину. Если будет ждать утра потеряет ту самую ночь, когда Ляпис, возможно, ждёт её. Она не хочет, чтобы её видели в лесу. Не потому, что стыдно. Потому что это её. Только её. И вина. Почти каждое утро она просыпается и думает: «А вдруг она умерла прошлой ночью? А вдруг я могла успеть, если бы поехала не днём, а сейчас?» Это чувство, что время на исходе, преследует Перидот. Она не знает, сколько ещё у Ляпис есть. Неделя? День? Час? Она не может сидеть в офисе и делать вид, что всё идёт по плану. Плана теперь нет. Прошло слишком много времени. Есть только ночь, лес и надежда. Надежда странное слово для того, кто привык оперировать фактами. Но именно она толкает её вперёд, когда ноги отказываются идти. Именно она заставляет подниматься после падения, отряхивать колени и идти дальше. Именно она шепчет: «Она там. Она ждёт. Она знает, что ты придёшь». Перидот не знает, откуда берётся эта уверенность. Из того странного чувства, которое поселилось в груди с того самого дня, как она взяла серьгу? Может быть, всё вместе. А может быть, это просто безумие. Та самая грань, за которой начинается одержимость. Она не боится этого. Бояться значит остановиться. А она не может остановиться. Не сейчас. Никогда. Лес принимает её в свои объятия. Темнота смыкается за спиной. Она идёт. И не оглядывается. Она не ждёт утра. Утро может не наступить. Для неё. Для Ляпис. Это было не странно. Перидот всегда была осторожной, просчитывала риски, но лезла туда, где можно не лезть. И сейчас, в этом лесу, ночью, одна, она чувствовала только одно. Холодное, тягучее спокойствие. Она не первый раз в таком положении. Год назад она выслеживала беглого должника в заброшенном цехе. Два года назад проверяла алиби подозреваемого на стройке, где каждую минуту мог рухнуть этаж. А в самом начале карьеры лезла в подвал к человеку, который угрожал свидетелю, получив шрам на лбу. Тогда она тоже пошла ночью. Одна. Без поддержки. И нашла. С тех пор она знает: темнота не враг. Она просто фон. В темноте можно спрятаться. В темноте можно быть невидимой. В темноте можно услышать то, что днём тонет в шуме. Она не боится темноты. Она боится, что в темноте её кто-то ждёт, а она не придёт. И тогда она боялась. А сейчас нет. Она научилась. Лес не самое страшное. Лес просто существует. Там, где темно, может быть опасно, но темнота не злая. Она просто есть. Перидот шла, и мысли текли медленно, тяжело. Она думала о Ляпис. О том, как та бежала по этому же лесу. Как падала. Перидот остановилась. Достала диктофон. Нажала запись. - Шестой день. Я иду дальше. Там, где мы не были. Там, где, возможно, была ты. Она убрала диктофон, посмотрела вперёд. Лес расступился неожиданно, будто перед ней открылась дорога. Не та, что вела сюда, а другая, новая, незнакомая. Будто деревья раздвинулись в стороны, пропуская её, признавая в ней свою. Тишина здесь была другой, не давящей, а ждущей. Ветви не хлестали, не цеплялись за плащ, а замирали, затаивались, наблюдали. Перидот сделала шаг, потом другой - и почувствовала, что здесь её ждали. Долго. С того самого дня, как Ляпис впервые ступила на эту землю. Поляна. Маленькая, заросшая высокой травой. Трава здесь была мягкой, шелковистой, без снега, примятой в одном месте, там, где кто-то лежал. Или ждал. Или плакал в темноту. В центре поваленное дерево, замшелое, старое. Оно лежало здесь, наверное, десятки лет, медленно возвращаясь в землю, отдавая ей то, что когда-то взяло. Мох покрывал его толстым зелёным ковром, мягким, влажным, пахнущим сыростью и временем. А на нём что-то блестит. Луч фонарика дрогнул. Перидот задержала дыхание. В этой поляне, в этом дереве, в этом блеске было что-то такое, от чего сердце забилось быстрее, а руки покрылись мурашками. Не страх. Не холод. Что-то другое. Ожидание. Будто лес затаил дыхание вместе с ней. Луна вышла из-за туч, и свет её упал на поляну, высветил каждый стебель, каждую травинку, каждую трещинку на замшелой коре. И блеск стал ярче, отчётливее. Он ждал её. Звал. Перидот замерла. Сердце пропустило удар. Она стояла так несколько секунд, боясь спугнуть то, что увидела. Боясь, что это мираж, что сейчас она моргнёт и блеск исчезнет, растворится в темноте, как и всё остальное в этом лесу. Но блеск не исчезал. Он ждал. Она сделала шаг. Второй. Третий. Трава вперемешку со снегом шуршала под ногами, где-то хрустнула ветка, она не обратила внимания. Всё её внимание было сосредоточено на том маленьком пятне света, которое отражалось от чего-то, лежащего на старом поваленном стволе. Перидот подошла ближе. Включила фонарик. Камера. Рука дрогнула, луч света заплясал по траве, по мху, по замшелой коре. Она заставила себя успокоиться, направила фонарик ровно. Маленькая, потрёпанная, в чёрном пластиковом корпусе. Экран треснут, кнопки стёрты - так бывает, когда вещью пользуются годами, когда её касаются сотни раз, когда она становится продолжением руки. Она лежала в развилке ветвей, присыпанная листвой, будто кто-то её уронил. Или забыл. Или оставил специально. Зная, что кто-то придёт. Перидот взяла её дрожащими пальцами. Камера была холодной, пролежала в лесу несколько дней и вероятно была разряжена, но Перидот показалось, что она чувствует тепло. Или это её руки так горели? Она повертела камеру в руках, рассматривая со всех сторон. На боку наклейка с логотипом. Маленькая звезда. Такая же, как на серьге. Такая же, как на блокноте. Такая же, как на всём, что Ляпис оставляла после себя. Перидот знала этот логотип. Камера Ляпис. Та самая, с которой она вела последний стрим. Та, которая упала вместе с ней в овраг. Та, которая записала её крик, её дыхание, её последние слова перед тем, как исчезнуть. Пальцы Перидот скользнули по корпусу, нащупали кнопку включения. Она нажала. Ничего. Экран оставался тёмным. Она нажала ещё раз, потом ещё - батарея все таки села, или камера сломалась при падении, или и то, и другое. Но это не важно. Камера была здесь. Она нашла её. Она нашла часть Ляпис. Она прижала камеру к груди, закрыла глаза. Вдох. Выдох. - Я нашла, - прошептала она. И в этот момент свист. Он пришёл оттуда, откуда не ждали. Не из темноты перед ней, не из-за дерева, не из кустов. Он пришёл отовсюду. Сразу. Со всех сторон. Будто сам лес выдохнул этот звук. Будто воздух сжался и разжался. Резкий, высокий, человеческий. Свист, который не мог быть ветром. Ветер воет, свистит, стонет, но не так. Не так чисто, не так отчётливо, не так... направленно. Такой свист не мог быть птицей. Птицы молчат ночью. Птицы не свистят в такую темень. Свист, который был здесь, рядом. Не за километр, не за сто метров. Здесь. За спиной. За левым плечом. Или правым. За тем самым деревом, мимо которого она прошла минуту назад. Перидот замерла. Кровь застыла в жилах. Она чувствовала, как холод разливается от затылка к позвоночнику, от позвоночника к рукам, к ногам, к кончикам пальцев. Вязко, медленно, неумолимо. Как будто время замедлилось, растянулось, застыло вместе с ней. Свист повторился. Ближе. Или нет? Она не могла понять. Звук отражался от стволов, множился, терял источник, возвращался с другой стороны. Справа. Или слева? Может, сверху? Она подняла голову - только ветви, только небо, только луна, спрятавшаяся за тучи. Она не могла понять. Темнота давила, деревья нависали, ветви шевелились, или ей показалось? Она уже не различала. Каждое движение, каждый шорох казался угрозой. Каждая тень фигурой. Каждый вздох чужим. Она рванула назад, не разбирая дороги. Ветки хлестали по лицу, по рукам, по ногам. Они не были злыми, они просто были. Лес не хотел её удерживать, не хотел пугать, не хотел забирать. Он просто стоял на своём месте, жил своей жизнью, а она была чужой здесь, непрошеной, сломя голову несущейся сквозь то, что не пускало. Ветви расступались в последний момент, но всё равно успевали задеть, оставить след, забрать кусочек. Кусочек плаща. Кусочек кожи. Кусочек её. Она споткнулась о корень, упала на колени, вскочила, побежала дальше. Колени горели, сквозь почти порванные брюки чувствовалось, как сырая земля впитывает тепло, как мелкие камни врезаются в кожу. Она не остановилась. Не могла. Плащ трещал, рвался, цеплялся за сучья. Она не чувствовала боли, только мысль выжить. Холодный, липкий, животный страх, который гнал её вперёд, не давая остановиться. Она упала снова, на этот раз лицом вниз, в ту же яму, что упала Ляпис. Земля здесь была мягкой, прелой, пахла грибами и чем-то сладковатым, может быть, гнилью, может быть, прошлогодней листвой, может быть, тем, что осталось от того, кто лежал здесь до неё. Перидот почувствовала, как лицо уходит в холодную сырость, как грязь забивается в рот, в нос, в глаза. Очки слетели, ударились о камень. Перидот услышала хруст. Тонкий, жалобный, и поняла, что стекло разбито. Она лежала так несколько секунд - может, минуту, может, вечность. Дышала. Жила. Слушала, как колотится сердце где-то в горле, как шум в ушах заглушает всё вокруг. Потом медленно, тяжело поднялась. Нашарила очки в темноте, надела - мир стал расплывчатым и без того нечётким. В одном стекле блестела трещина, тонкая, как паутинка, ломающая свет на тысячи осколков. Девушка почувствовала её пальцем - очень острая, холодная, живая. Ещё одна трещина в её мире. Ещё одна. Лоб горел. Она провела рукой - пальцы стали липкими. Кровь. Тёплая, живая, своя. Шрам между бровями сейчас кровоточил, будто открылся снова. Старый, уже почти забытый шрам вдруг ожил, напомнил о себе, о том дне, когда она тоже упала, тоже бежала, тоже выбиралась. Тогда она тоже получила шрам. И тогда тоже выжила. - Чёрт, чёрт, чёрт. Одно и то же слово повторялось раз за разом. Она не молилась, она не умела. Не звала на помощь - некого было звать. Просто выплёвывала это короткое, злое, беспомощное слово в темноту, в лес, в тишину, которая сгущалась вокруг. Она встала. Колени дрожали. Руки тряслись. Она пошла - сначала медленно, опираясь на стволы, на ветки, на всё, что попадалось под руку. Потом быстрее. Потом почти побежала. На ощупь, не видя дороги, ориентируясь только на внутренний компас, который кричал: туда, туда, туда, к свету, к машине, к жизни. Только вперёд. Только к машине. Лес провожал её тишиной. Словно ничего не случилось. Словно никого не было. Словно чуть не поглотил очередную жертву. Деревья стояли неподвижно, ветви не шевелились, даже ветер затих, будто и ему нечего было сказать. Только луна смотрела с неба - равнодушная, далёкая, белая. Она видела всё. Она ничего не выдала. Перидот бежала, спотыкаясь, падая, поднимаясь. В ушах стучала кровь, в груди колотилось сердце, в голове пульсировала одна мысль: «Только не здесь. Только не сейчас. Только не как она». Перидот добралась до машины, когда силы почти кончились. Руками нашарила ручку, открыла дверь, упала на сиденье, сразу задышала тяжело и часто, сердце колотилось где-то в горле. Руки дрожали. Она сжала руль, заставила себя успокоиться. Дыхание. Раз. Два. Три. Девушка немедленно завела мотор. Выехала на дорогу, не включая фар. Боялась, что свет привлечёт внимание. Ехала почти на ощупь, изредка поправляя сломанные очки, ориентируясь по просветам между деревьями. Только когда лес остался позади, включила свет. «Что это было?» Перидот не понимала - такой естественный, человеческий свист. «Мне показалось?» Фары выхватили пустую трассу, разметку, редкие деревья. Перидот смотрела вперёд и чувствовала, как дрожь постепенно уходит. Руки перестали трястись. Сердце успокоилось. Камера лежала на пассажирском сиденье. Потрёпанная, разбитая, но целая. Почти. Она улыбнулась. Небольшая квартира встретила светловолосую темнотой и тишиной. Перидот не стала включать свет. Просто молча проходила по небольшому коридору. Она и так знала, где что лежит, все практично, почти ничего лишнего. Только в углу лежит большая куча подарков. Это не были подарки Аметист, их девушка всегда берегла. Подарки компании. За каждый год, за каждое закрытое дело, за усердную работу. Плюшевые игрушки с логотипом, блокноты, ручки. Куча барахла. Перидот никогда не любила излишнюю благодарность. Каждый угол, каждая половица, каждая вещь на своих местах. Здесь был её порядок. Она прошла на кухню, поставила чайник, села за стол. Камера лежала перед ней. Маленькая, чёрная, молчаливая. Где-то в дальней полке, за стопкой старых дел и забытых блокнотов, Перидот нарыла запасные очки. Она помнила, что они где-то были, купила года три назад на случай, если основные сломаются. Всегда она носила круглую оправу, мягкую, привычную. Теперь очки были другие. Не круглые, а узкие, прямоугольные. Плоские, сильно вытянутые по горизонтали линзы в тонкой металлической оправе. Она надела их - мир стал чужим, незнакомым. Края предметов расплывались, глубину теряли, цвета казались неестественными. Перидот поморщилась, поправила дужки, но легче не стало. Очки не сильно помогали видеть мир чётко. Она смирилась, что иногда придётся ходить без них - времени на покупку новых нет. Она сняла очки, положила рядом с камерой. Потрогала шрам на лбу - тот открылся снова. Палец нащупал запёкшуюся кровь, припухлость. Больно. Но это её боль. Её цена за эту ночь. Перидот включила настольную лампу. Свет упал на чёрный пластик, на треснутый экран, на стёртые кнопки. Лампа старая, ещё с университета - керамическое основание, белый абажур, который она не меняла ни разу. Свет от неё был мягким, тёплым, почти домашним. Но сегодня он казался слишком ярким, режущим. Она взяла камеру в руки. Рассматривала долго, внимательно. Потрёпанная. В нескольких местах скотч серый, матовый, наклеен кое-как, торопились. Кто-то пытался её чинить. Может быть, сама Ляпис. Может быть, тот, кто нашёл её после. Корпус треснут у объектива, от удара, наверное. Когда она упала. Когда убегала. Когда лес поглотил её. Перидот провела пальцем по трещине, по скотчу, по стёртым кнопкам. Фирма старая, недорогая, такие снимают на заказ где-то в Азии. Сейчас такие уже не делают. Но для Ляпис она была всем. Её глаза, её голос, её связь с миром. Та самая камера, которая смотрела на неё каждый день. Которая записывала её улыбки, её страх, её одиночество. Перидот представила, как Ляпис держала её в руках. Как нажимала на кнопку записи перед каждым стримом. Как смотрела в объектив и язвила. Как поправляла волосы, как щурилась, как прикусывала губу, когда волновалась. Всё это было здесь. В этом маленьком чёрном корпусе. В этих трещинах и царапинах. В этом скотче, которым кто-то пытался спасти то, что нельзя было терять. Перидот поставила камеру на зарядку. Кабель подошёл - она нашла его в ящике, где хранила старые провода от техники, которой уже не пользовалась. Штекер вошёл с тихим щелчком. Красный огонёк загорелся. Она зажала кнопку включения. Долго, сильнее, чем нужно. Экран засветился тускло, неровно, с помехами, будто камера не верила, что её включили снова. Но заработал. Строчки меню поплыли перед глазами, нечёткие, расплывчатые, даже в новых очках было сложно разобрать. Она приблизила камеру к лицу, сощурилась. Меню. Папки. Последний файл. Пальцы замерли над кнопкой. Перидот смотрела на экран, на имя файла - набор цифр и букв, дата, время. Тот самый день. Тот самый час. Её дыхание стало тише, будто она боялась спугнуть то, что сейчас начнётся. Она нажала воспроизведение. Экран моргнул. Появилось изображение - трясущееся, смазанное, тёмное. Лес. Ночь. Слышно дыхание, частое, испуганное. Это было оно. Тот самый стрим. Голос Ля- Всё, ребят, я... я ухожу. Я… Снова. Визг. Тряска. Потом тишина. Перидот замерла. Пальцы сжали камеру. Видео продолжалось. Чёрный экран. Шум ветра. Потом снова картинка. Другая. Свет. Серый, утренний. Ляпис лежит на земле, камера смотрит в небо. Слышно, как она дышит - тяжело, с присвистом. Потом шорох, скрип она встаёт. Камера плывёт, хватает ветки, корни, землю. Ляпис идёт. Молчит. Только дыхание. Камера выключилась. Перидот сидела неподвижно, глядя на чёрный экран. Она нажала воспроизведение снова. И снова. И снова. В конце, на четвёртый раз, она заметила то, что упустила сначала. В самом конце, перед тем как камера выключилась, Ляпис усмехалась. Тише, чем всё остальное. Перидот закрыла глаза. Сжала камеру в руках. - Я здесь. Перидот смотрела на чёрный экран, и в голове её крутилось одно и то же: она усмехалась. В самом конце, перед тем как всё оборвалось, Ляпис усмехнулась. Не засмеялась, усмехнулась. Тихо, почти беззвучно, но Перидот услышала. Сквозь шум ветра, сквозь треск помех, сквозь тишину, которая навалилась после. Эта усмешка была странной невесёлой, не злой, скорее... усталой. Будто Ляпис сказала себе: «Ну вот, дождалась». Или: «Ну и дура же я». Или: «А ведь кто-то найдёт. Я знаю». Перидот перемотала видео назад. Всмотрелась в смазанное лицо на экране. Ляпис смотрела прямо в объектив, не в камеру, а в кого-то, кто будет смотреть это потом. В неё. В Перидот. Или ей так показалось. Камера молчала. Перидот поставила её на стол, рядом с лампой. Свет упал на треснутый корпус, на потёртые кнопки, на скотч, которым кто-то пытался её чинить. Перидот провела пальцем по наклейке со звездой. Такая же как на серьге, на блокноте, на всех вещах, которые оставила после себя Ляпис. Она вдруг вспомнила, что серьга осталась в машине. В бардачке, рядом с диктофоном. Она не взяла её с собой в лес. Почему? Она не знала. Может быть, боялась потерять. Может быть, боялась, что если возьмёт не сможет вернуться. А может быть, просто хотела оставить что-то там, в машине, чтобы было к чему вернуться. Она встала, подошла к окну. Город за стеклом спал. Редкие огни, пустые улицы, тишина. Она вернулась к столу, снова включила камеру. Пролистала меню, другие файлы. Короткие, обрывистые. Ляпис в сторожке. Ляпис на тропе. Ляпис, которая смотрит в камеру. Перидот выключила камеру, положила на стол. Посмотрела на свои руки, на содранную ладонь, на грязь под ногтями, на царапины, которые уже начали заживать. В зеркале над столом она увидела своё лицо. Красная полоса от ветки на щеке, синяк на скуле, шрам между бровями, который снова кровоточил. Она провела пальцем по крови, посмотрела на неё. Своя. Живая. Значит, и она жива. Она встала, подошла к аптечке. Нашла перекись, вату, пластырь. Обработала царапины - шипела, морщилась, но не остановилась. Потом подошла к шкафу, сняла порванный плащ. Посмотрела на него. Почти не пострадал. Она повесила его на спинку стула. Завтра отдаст в химчистку. Или не отдаст. Может быть, оставит таким на память. Она села на кровать, достала телефон. Нашла фотографию Ляпис, ту, что скопировала из соцсетей. Улыбающаяся, дерзкая, живая. Перидот смотрела на неё долго, очень долго. Потом закрыла глаза и представила, что Ляпис рядом. Что она сидит на этой же кровати, смотрит на неё, улыбается. Что говорит: «Ты нашла мою камеру. Ты нашла меня». - Я найду, - сказала Перидот в пустоту. Она легла, не раздеваясь. Плащ висел на стуле, камера лежала на столе, диктофон остался в машине. Она закрыла глаза и провалилась в очередной сон без сновидений. Утром она проснулась от звонка. Аметист. Перидот посмотрела на экран, потом на часы. Половина восьмого. - Алло? - голос хриплый, непривычный. - Пери! Ты где? - Аметист говорила громко, взволнованно. Перидот села на кровати, провела рукой по лицу. - Ездила по делам. Всё нормально. - Ты не ночевала дома? - Ночевала. Уже еду в офис. - Пери, у тебя голос странный. Ты в порядке? - В порядке. Всё хорошо. Она нажала отбой, посмотрела на себя в зеркало. Синяк на скуле, царапина на щеке, шрам, который за ночь запёкся и теперь темнел на лбу. Она умылась, нанесла тональный крем, которому было уже около года. Прикрыла следы. Надела новую, чистую рубашку - белую, свежую, без единой складки. Плащ оставила висеть на стуле. Сегодня она наденет другой. Камеру она положила в сумку. Рядом с запиской. Рядом с обещанием, которое дала себе в лесу. Снова секреты. Она вышла из квартиры, села в машину. Завела мотор, выехала со стоянки. Город просыпался - люди спешили на работу, открывались кафе, где-то играла музыка. Обычное утро обычного дня. Только дома лежала старая камера, а в лесу, на ветке, трепетал на ветру кусок серой ткани.