Static Visions

__

Синевласка стояла в центре зала, залитого разноцветным светом. Музыка билась в висках, в такт сердцу, в такт движению сотен тел вокруг. Пахло потом, дешевым алкоголем и дорогими духами, которые кто-то щедро вылил на себя перед выходом. Воздух был тяжёлым, влажным, почти осязаемым, его можно было резать ножом, раздвигать руками, тонуть в нём. Ляпис любила этот запах. Или ненавидела. Она уже не помнила. Грань между «нравится» и «не могу без этого» давно стёрлась, как надпись на старой монете, которую перетирали пальцами слишком много раз. Свет софитов пульсировал в такт музыке - красный, синий, зелёный, снова красный. Они выхватывали из темноты лица, руки, волосы, превращая танцующих в призраков, которые на секунду становились живыми, а потом снова исчезали. Ляпис стояла в центре этого хаоса и чувствовала, как он проникает в неё через кожу, через дыхание, через глаза, которые давно перестали различать, где заканчивается она и начинается этот бесконечный, шумный, пустой мир. - Ляпис! - голос перекрывал басы, но она узнала его сразу. Он пробивался сквозь гул, как тонкая нить, за которую кто-то тянул, чтобы вытащить её из этого водоворота. - Иди сюда, мы тебя заждались! Девушка с короткой стрижкой и татуировкой на шее, с которой они пересекались на тусовках уже раза три. Или четыре. Или больше. Ляпис не считала. Она тянула Ляпис за руку к дивану, где сидели ещё несколько девушек - таких же ярких, пьяных, смеющихся. Их лица сливались в одно красивое, молодое, пустое нечто. - Ты чего такая кислая? - спросила вторая, протягивая ей стакан с чем-то мутным и сладким. Жидкость пахла спиртом и клубникой, запах который Ляпис научилась не замечать ещё год назад. - Пей, расслабься. Ты же на тусовке, а не на похоронах. Ляпис взяла стакан, сделала глоток. Вкус был приторным, почти тошнотворным, но она улыбнулась - той самой улыбкой, которую ждали. Для них. Для всех. Улыбка была её броней, её маской, её способом выживать в этом мире, где каждый хотел чего-то от неё. Она научилась этой улыбке ещё в школе, когда одноклассники спрашивали, почему у неё нет отца. Потом когда матери было плевать. Потом когда подписчики писали гадости в комментариях. Теперь улыбка включалась сама, без её участия, как программа, которая работает в фоновом режиме. - Просто устала, - сказала она, откидываясь на спинку дивана. Кожа была липкой, потрескавшейся, пахло чьим-то потом и дешёвым освежителем. - Стримы, съёмки, этот ваш беспредел... - Ой, брось, - Одна обняла её за плечи, прижалась щекой к щеке. Её кожа была горячей, влажной, пахла духами и сигаретами. - Ты же любишь этот беспредел. Без него ты бы не была нашей Ляпис. - Нашей? - Ляпис усмехнулась. В слове было что-то липкое, собственническое, от чего хотелось отодвинуться. Она не отодвинулась. - Ну да. Звездой. - Девушка подсела ближе, в её глазах блестел интерес. Взгляд её скользнул по лицу Ляпис, задержался на серьге, на вырезе футболки, на запястьях, где билась тонкая синяя жилка. - Слушай, а правда, что тебе предложили вести шоу на большом канале? Я слышала, там такие бюджеты... Говорят, ведущие там получают столько, что можно закрыть ипотеку за год. - Откуда ты знаешь? - Ляпис напряглась. Она не говорила об этом никому. Даже Максу ещё не всё рассказала. Только намекнула, спросила совета. А он всегда говорил слишком много. Слишком громко. Слишком часто. Слишком. - Все знают, - Настя отпила из её стакана, поморщилась. - Фу, какая гадость. Ты это пьёшь? Серьёзно, ты могла бы позволить себе что-то нормальное. С твоими-то деньгами... Вон, в баре есть нормальный виски. Испанский. Я слышала, дорогой. - Не пью, - Ляпис забрала стакан, поставила на пол. Стекло звякнуло о кафель, и этот звук показался ей самым честным за весь вечер. - И шоу я не веду. Не веду и не поведу. - Почему? - Девица надула губы. - Это же круто. Деньги, слава, тебя будут показывать по телевизору. Ты же любишь быть на виду. Ты для этого всё и делаешь, разве нет? - Славы мне хватает. - Ляпис посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом. - А платить за неё своей головой я не хочу. - Своей головой? - Она рассмеялась, но смех был натянутым, неловким, как у человека, который не понял шутку, но делает вид, что понял. - Ляпис, ты драматизируешь. Это просто шоу. Просто улыбнуться в камеру. Ты это каждый день делаешь. - Я делаю это для себя, - сказала Ляпис. - Для своих подписчиков. Для тех, кто меня смотрит, потому что я это я. А не потому, что меня кто-то туда засунул. Девушки переглянулись. В их взглядах было что-то. Недоумение? жалость? презрение? Ляпис не стала разбираться. Она знала этот взгляд. Он был у всех, кто смотрел на неё и не понимал, почему она не хочет быть как они. Почему она не хочет быть проще. Удобнее. Предсказуемее. - Ладно, как хочешь, - Девушка пожала плечами, взяла её за руку, переплела пальцы. Её ладонь была тёплой, сухой, уверенной. - А чего ты хочешь? Настоящего? Честного? Без масок? Без улыбок? Без всего этого? Ляпис посмотрела на их переплетённые пальцы. Она всегда так делала. Приближалась, касалась, обещала что-то, чего не могла дать. Её пальцы были длинными, с аккуратным маникюром, без колец, будто она всё время ждала, что кто-то наденет на них что-то важное. - Не знаю, - честно ответила Ляпис. - Правда, не знаю. - А хочешь, я помогу тебе забыть? - Настя наклонилась ближе, почти касаясь губами её уха. Голос её стал тише, интимнее, будто они были одни в этой комнате, полной людей. - Хотя бы на одну ночь? Ты же одна. Я вижу. Ты всегда одна. Ляпис чувствовала её дыхание, запах духов - резкий, сладкий, чужой. Девушка была красивой - все они были красивыми. Но не той красотой, которая трогает. А той, которая скользит по поверхности, не оставляя следа. Как вода по стеклу. Как взгляд в зеркале. Как её собственная улыбка, которую она надевает каждое утро. - Не сегодня, - сказала Ляпис, мягко убирая её руку. - Извини. Она отодвинулась, но обиды не показала. Только улыбнулась той же улыбкой, которой улыбалась всем. Лёгкой, быстрой, ничего не значащей. - Как хочешь. Но если передумаешь - я здесь. Я всегда здесь. Всегда, это было слишком громко. Ляпис знала, что «всегда» у таких, как они, длится до следующей тусовки. До следующей красивой девушки. До следующего стакана, который нужно допить и забыть. Она видела это уже сто раз. И сто раз делала вид, что не замечает. Музыка сменилась, стала громче, агрессивнее. Басы ударили по ушам, по грудной клетке, по позвоночнику. Кто-то кричал, кто-то смеялся, где-то разбился стакан, звон стекла перекрыл на секунду всё, а потом потонул в очередном бите. Ляпис сидела на диване, смотрела на танцующих и чувствовала, как внутри разрастается пустота. Та самая, которую она не могла заполнить ни деньгами, ни славой, ни ночными тусовками, ни случайными объятиями. Она росла, ширилась, захватывала всё новые территории, и Ляпис знала, что однажды она проснётся и поймёт - внутри ничего не осталось. Только эта пустота. И она сама, которая не знает, как её заполнить. В кармане завибрировал телефон. Она достала, посмотрела на экран. Свет упал на лицо, выхватил из темноты её собственное отражение. Бледное, уставшее, чужое. На экране горело одно слово: «Мама». Ляпис замерла. Мать звонила редко, раз в несколько месяцев, и всегда по делу. Никогда просто так. Никогда чтобы спросить «как ты». Никогда чтобы сказать «я скучаю». Только холодные, короткие разговоры, в конце которых Ляпис всегда чувствовала себя пустой. Как будто её вычерпали до дна. Она вышла из зала, прижалась спиной к холодной стене в коридоре. Здесь было тише. Слышно было, как где-то капает вода, как гудит вентиляция, как бьётся её собственное сердце, слишком быстро, слишком громко, слишком. Нажала ответ. - Алло? - Ляпис, - голос матери был ровным, без приветствия, без лишних слов. Только дело, только суть, только требование. - Мне нужны деньги. Ляпис закрыла глаза. Прислонилась затылком к стене, чувствуя, как холод проникает в кожу, в череп, в мысли. Она знала этот разговор наизусть. Каждое слово. Каждую паузу. Каждый вздох, который мать делала перед тем, как назвать сумму. - Здравствуй, мама. - Здравствуй. - Сухо, без тепла. - Так что насчёт денег? Ты перевела в прошлый раз меньше, чем обещала. - У меня были проблемы. Нужно было платить за студию, за свет, за монтаж. Аппаратура сломалась, пришлось покупать новую. Ты же знаешь, как это бывает... - Это не мои проблемы. - Голос матери стал жёстче, в нём появились те нотки, которые Ляпис помнила с детства. - Ты обещала. Я рассчитывала. Или ты думаешь, я на пенсии купаюсь в золоте? У меня счета, лекарства, коммуналка. Ты хоть представляешь, сколько стоит содержание этой квартиры? Ляпис молчала. Она знала. Она оплачивала эти счета каждый месяц. И лекарства. И коммуналку. И ещё много всего, о чём мать предпочитала не говорить, потому что тогда пришлось бы признать, что она не справляется. А признавать слабость Оливия Вэйн не умела. - Сколько? - спросила Ляпис. - Сто пятьдесят. У меня счёт за лечение. Врач сказал, нужно обследование, кардиограмма, анализы. Ты же знаешь, у меня давление, сердце... - Я переведу. - И ещё, - мать помедлила. Голос её стал другим - осторожным, почти виноватым, но не настолько, чтобы Ляпис поверила в искренность. - Ты там... ты в порядке? Ляпис сглотнула. В горле встал ком, горячий, колючий, мешающий дышать. - Со мной всё в порядке. - Ну и хорошо. - Голос матери снова стал равнодушным, будто она вычеркнула эту тему из головы, как ненужную заметку. - Не позорь семью. Ты же понимаешь, соседи смотрят эти твои... выступления. Им потом в глаза смотреть стыдно. Вчера тётя звонила, спрашивала, чем ты вообще занимаешься. Я не знала, что ответить. - Я не позорю, - тихо сказала Ляпис. - Я работаю. У меня есть подписчики, есть контракты, есть доход. Я плачу налоги. Это больше, чем многие... - Работай. - Мать перебила её, не желая слушать оправдания. - Только не забывай, откуда ты. И кому обязана. Если бы не я, тебя бы вообще не было. Ни тебя, ни твоих стримов, ни твоих подписчиков. Она бросила трубку. Ляпис смотрела на экран, на чёрный прямоугольник, в котором отражалось её лицо - уставшее, чужое. Она стояла так долго, что успела замёрзнуть. Успела забыть, где находится. Успела почти поверить, что это всё сон. Что сейчас она проснётся в своей постели, в своей квартире, в своей жизни, где никто не требует от неё быть кем-то ещё. Но телефон завибрировал снова. Новое сообщение. Макс: «Ляпис, перезвони. Срочно. Есть разговор». Она вздохнула. Глубоко, до боли в груди. Набрала номер. - Ляпис! - Макс говорил бодро, деловито, как будто не было трёх часов ночи. Как будто она не стояла в коридоре, прижимаясь спиной к стене, и не чувствовала, как внутри всё сжимается. - Ты где? Я тебе целый час звоню! У тебя телефон вообще работает? - На тусовке. Что случилось? - Случилось дело. - В его голосе появились масляные нотки. Ляпис знала этот тон. Это был тон, которым он разговаривал с ней, когда хотел что-то продать. Себя. Её. Их общее будущее. - Помнишь проект, о котором я говорил? Тот самый, с большими ребятами? Так вот, они согласны. Все условия приняли. Деньги хорошие, контракт на полгода, съёмки раз в неделю. Это твой шанс, Ляпис! Твой билет! - Я же сказала, я не хочу участвовать в этом. - Почему? - Макс делал вид, что не понимает, хотя они обсуждали это уже пять раз. Или шесть. Или больше. - Там же простые вещи: прийти, улыбнуться, сказать пару слов. За такие деньги люди готовы на многое, а тебе просто нужно быть собой. - За такие деньги я должна буду закрыть глаза на то, что они рекламируют. - Ляпис говорила тихо, но твёрдо. - Я не хочу быть лицом сомнительных добавок, которые никто не проверял. Я не хочу, чтобы мои подписчики покупали это дерьмо, потому что я им улыбнулась. - Это не добавки, это БАДы! - возмутился Макс. - Законно, сертифицировано, с документами. Что тебе не нравится? - Мне не нравится, что они лечат всё на свете. От головы до хвоста. Это не бывает честно. Если бы это работало, это продавали бы в аптеках, а не через блогеров. - Ляпис, ты себя ведёшь как ребёнок. - Голос Макса стал жёстче. - Ты думаешь, такие предложения падают с неба? Ты думаешь, твои подписчики будут с тобой вечно? Пока ты молодая, красивая - да. А через пару лет кто ты? Никто. Забытая блогерша, которая не умела пользоваться шансами. Которая сидела на своих принципах и смотрела, как другие едут на её месте. Ляпис молчала. Она слышала эти слова сотни раз. От Макса. От других агентов. От продюсеров, которые подходили к ней после стримов. И каждый раз они находили цель. Попадали в ту самую точку, где прятался её страх. Страх оказаться ненужной. Страх, что её забудут. Страх, что она останется одна по-настоящему, без подписчиков, без камер, без этих тысяч глаз, которые смотрят на неё каждую ночь. - Я подумаю, - сказала она наконец. - Вот и подумай. - Макс снова стал добрым, почти отеческим. - Я же тебе добра желаю. Ты моя звезда, Ляпис. Не дай ей погаснуть. Мир не прощает тех, кто останавливается. Он отключился. Ляпис стояла в коридоре, прижимая телефон к груди. Музыка из зала казалась далёкой, чужой, будто её отделяли не стены, а годы. Где-то там, за стеной, была жизнь. Хоть и громкая, яркая, бессмысленная. А здесь была она. Одна. С матерью, которой нужны только деньги. С агентом, которому нужен только её голос, её лицо, её имя. С людьми, которые смотрели на неё и видели не человека, а ресурс. Она вернулась в зал. Девушки, с которыми она выпивала вместе уже танцевали в центре, обнимаясь с какими-то парнями. Одна смеялась, запрокинув голову, и в свете софитов её лицо казалось красивым и чужим. Ляпис не стала к ним подходить. Не стала искать новых знакомств, новых улыбок, новых обещаний. Она прошла к выходу, надела куртку, вышла на улицу. Ночь была холодной, ветреной. Где-то вдалеке мигала рекламная вывеска, бросая красные блики на мокрый асфальт. Воздух пах дождём и бензином. Ляпис достала сигарету, закурила. Затянулась глубоко, до головокружения, до того самого момента, когда мир становится мягче, а мысли тише. «Что со мной не так?» «Почему я не могу быть как они? Весёлой, беззаботной, не думающей о завтрашнем дне? Почему я всё время чувствую, что делаю что-то не то? Почему каждое утро я просыпаюсь с мыслью, что сегодня будет тот самый день, когда всё изменится, а вечером засыпаю с той же пустотой внутри?» Ответа не было. Как и всегда. Она докурила, затушила окурок о перила. Достала телефон, открыла блокнот. Написала, почти не глядя на экран, выпуская слова, которые копились внутри весь вечер: «Сегодня мама снова просила денег. Сто пятьдесят тысяч. Я переведу. Утром. Как всегда. Ещё Макс звонил. Я сказала нет. Наверное, я дура. Но я не могу. Не могу быть той, кем они хотят меня видеть.» Она закрыла блокнот, спрятала в сумку. Посмотрела на небо, звёзд не было, только тучи, низкие, тяжёлые, готовые пролиться дождём. Где-то за ними, может быть, были те самые звёзды, которые она носила в ушах. Или те, которые когда-то носила. Одна осталась. Вторая потерялась где-то там, в лесу, в темноте. - Кто я? - прошептала девушка в пустоту. И провалилась в темноту.

___

Проснулась Ляпис от холода. Не того, который пробирает до костей, а того, который забирается под одеяло, под кожу, под рёбра, добирается до самого сердца и сжимает его ледяными пальцами. Такой холод бывает только в домах, где никто не живёт по-настоящему. Где воздух стоит неподвижно, где свет не греет, где тишина давит на уши. Ляпис открыла глаза, потолок был чужим. Высоким, с лепниной, которой не было в её квартире. Свет люстры отражался в зеркальной поверхности шкафа, создавая блики, которые плясали по стенам. Не её комната. Не её кровать. Она села, прижимая одеяло к груди. Комната была большой, светлой, с огромными окнами, за которыми темнел лес. Вчерашний день вернулся кусками - подвал, темнота, сырость, страх. Потом мужчина, его холодный голос, его спокойные глаза. Разговор. Условия. Согласие. А потом эта комната. Золотая клетка, в которую её переселили после подвала. Красивая, дорогая, с коврами и картинами. Но клетка. Потому что дверь заперта. Потому что окна не открываются. Потому что за всеми этими красивыми вещами стоит только одна правда: она здесь не гостья. На прикроватной тумбочке стоял поднос. Кофе свежий, горячий, пахнущий кардамоном и чем-то ещё. Может быть, корицей, может быть, ванилью. Круассаны, масло, джем в маленькой стеклянной вазочке. И записка. Аккуратная, на плотной бумаге, с золотым обрезом. Почерк был ровным, уверенным, без единой помарки. «Доброе утро, Ляпис. Надеюсь, ты хорошо спала. У меня дела до вечера. Завтракай, отдыхай, приводи себя в порядок. Вечером поговорим. Обещаю, разговор будет важным.» Ляпис взяла записку, перечитала дважды. Подписи нет. Она повертела бумагу в руках - плотная, дорогая, с едва заметным тиснением. Такие используют для приглашений на светские мероприятия. Или для писем, которые должны внушать доверие. Она отложила записку, взяла кофе. Глоток был горьким, крепким, почти обжигающим. Она сделала ещё, потом ещё. Кофе возвращал её к жизни, прогонял остатки сна. Всё то, что осталось там, за стенами этого дома. Она поставила чашку, посмотрела на свои руки - пальцы дрожали. От холода? От страха? От того, что она не знала, что будет дальше? Ляпис встала, подошла к окну. Лес стоял стеной, высокие сосны, голые ветки берёз, темнота, которая не рассеивалась даже днём. Где-то там, за этими деревьями, была та самая поляна, тот самый овраг, та самая сторожка. Где-то там была её старая жизнь, которая кончилась в тот момент, когда она побежала. Она помнила этот бег. Ветки хлестали по лицу, дыхание перехватывало, сердце колотилось где-то в горле. Она бежала от того, что увидела в темноте. Или от того, что не успела увидеть. Она попробовала открыть окно, но ручка не поворачивалась. Заблокировано. Она проверила другие окна, то же самое. Можно было смотреть, но нельзя выйти. Воздух был чужим, сухим, пахло пылью и чем-то сладким, может быть, цветами, которых не было в комнате. Она вернулась к кровати, села, обхватив колени руками. В голове крутилось вчерашнее. Разговор с мужчиной. Его холодный, спокойный голос. Его условия. Его слова: «Ты будешь жить у меня. Когда придёт время, ты сделаешь то, что я скажу». Что он хочет? Чего ждёт? Зачем она ему? Она перебирала варианты, но ни один не казался правильным. Она не была богата настолько, чтобы её похищать ради выкупа. Не была настолько известна, чтобы её использовать как политический инструмент. Не была настолько наивна, чтобы думать, что это просто ошибка. Она встала, прошлась по комнате. Здесь было всё, дорогая мебель из тёмного дерева, мягкий ковёр, в который утопали ноги, картины на стенах, которые она не могла разглядеть без очков. Даже телевизор, но без пульта, без кабелей. Только корпус, экран, молчание. Она подошла к нему, провела пальцем по выключенному стеклу. Декорация. Как и всё здесь. В ванной было светло, чисто, пахло хвоей и мятой. Она приняла душ, стоя под горячими струями дольше, чем нужно. Вода смывала грязь, пот, страх, но не могла смыть то, что поселилось внутри. Она стояла, закрыв глаза, и пыталась вспомнить, когда в последний раз чувствовала себя в безопасности. Не на тусовке, не в стриме, не в объятиях случайных людей. Просто в безопасности. Не вспомнила. Ляпис вышла, закуталась в халат. На кровати лежала одежда, простая, но дорогая. Чёрные брюки, белая свободная кофта, тёмный свитер. Всё её размера, всё новое, с бирками. Ляпис надела, посмотрела в зеркало. На неё смотрела чужая девушка - бледная, с тёмными кругами под глазами. Без косметики, которую забрал душ. С темными корнями волос, которые медленно начинают отрастать и виднеться все больше. Раны на лице все ещё не зажили, но это дело времени. Ляпис это не волновало. Ляпис волновало то, где она находится. Охраны сейчас нет, и девушка решает прогуляться по дому. Дом был огромным. Она бродила по коридорам, заглядывала в комнаты, трогала вещи. Библиотека с книгами, которых никто не читал, корешки были новыми, неломкими, страницы не шелестели. Она вытащила одну, открыла наугад - пахло типографской краской и клеем, но не человеком. Гостиная с камином, в котором никогда не горел огонь. Внутри было чисто, даже без пепла. Столовая с хрустальными люстрами и стульями, обитыми бархатом, на которых никто не сидел. Везде было тихо и мёртво. Как в музее. Как в мавзолее. Как в доме, где живут только призраки. На кухне она нашла холодильник, полный еды. Взяла йогурт, села за стол. В окно было видно сад, ухоженный, но пустой. Ни цветов, ни деревьев, только газон и дорожки, посыпанные белым гравием. В центре стояла скамейка, на которой никто не сидел. Ляпис представила, как выходит туда, садится, смотрит на небо. Но дверь была заперта. Как и везде. Она ела медленно, не чувствуя вкуса. Думала о том, что будет вечером. О разговоре, который «изменит всё». Что он скажет? Что потребует? Какую цену назовёт за её свободу? Она перебирала варианты, но в голове было пусто. Только страх. Холодный, липкий и знакомый. Она носила его с собой так долго, что почти привыкла. После завтрака Ляпис вернулась в комнату. Достала новый блокнот. Открыла на чистой странице. Писала долго, выводя буквы, которые прыгали и не слушались. «День первый. Или второй? Я не знаю. Я потеряла счёт. Здесь всё одинаково, свет, тишина, запах. Он уехал до вечера. Сказал, что поговорим. О чём? Зачем я ему? Я не знаю. Но я боюсь. Не его. Себя. Потому что я чувствую, что соглашусь. На всё. Лишь бы выйти отсюда живой. Лишь бы узнать, что случилось с отцом. Лишь бы понять, почему он оставил меня. Почему все оставляют меня». Она закрыла блокнот, спрятала под подушку. Легла, свернувшись клубком, и смотрела в потолок, пока не пришёл вечер. В семь часов раздался стук. на пороге Ляпис встала, поправила рубашку, выдохнула. Дверь открылась стоял мужчина. Тот самый. В домашнем пиджаке, с седыми висками и холодными глазами. Он смотрел на неё спокойно, изучающе, как смотрят на вещь, которую собираются купить. Или продать. - Добрый вечер, Ляпис, сказал он. Ты готова? К чему? - спросила синевласка, хотя знала ответ. К разговору. Который изменит всё. Она пошла за ним. Столовая была накрыта на двоих. Серебро, хрусталь, свечи. Белая скатерть, накрахмаленная, без единой складки. Мужчина сел во главе, указал ей на место справа. Ляпис села, положила руки на колени, сжала их в кулаки. Ногти впились в ладони, но она не чувствовала боли. - Ты, наверное, гадаешь, зачем ты здесь, - начал он, разливая вино. Движения его были плавными и уверенными. - Гадаю, - Отвечает Ляпис. Голос был ровным, но внутри всё дрожало. - Я расскажу. Он отпил глоток, поставил бокал. - Ты знаешь, кто твой отец? Ляпис замерла. Вопрос попал в ту самую точку, которую она всю жизнь прятала от всех. Криспин Вэйн. Бизнесмен. Он пропал. - Пропал, повторил мужчина, и в его голосе прозвучало что-то похожее на усмешку. - Удобное слово. Исчез. Растворился. Никто не искал. Никто не нашёл. Только ты, кажется, до сих пор веришь, что он жив. - Я не верю. Ляпис сжала кулаки сильнее. Я просто...хочу знать. - Знать что? - Правду. Почему он ушёл. Что случилось. Почему мать его ненавидит. Почему она замолчала, почему.. - Почему ты осталась одна? - закончил он. Ляпис кивнула. - Я знаю твоего отца, сказал он. Знал. Мы были партнёрами. До того, как он решил, что ему больше не нужны партнёры. До того, как он попытался забрать то, что не принадлежало ему. - Что он забрал? - Всё. Мужчина откинулся на спинку стула. Деньги, документы, связи. Всё, что мы строили годами. Он хотел стать единственным. И чуть не стал. Но я успел. - Что вы сделали? Голос Ляпис дрогнул. - Я сделал так, что он исчез. Мужчина говорил спокойно, будто обсуждал погоду. - Не убивал, не бойся. Просто... убрал с дороги. Он жив. Насколько я знаю, жив. Но он больше не вернётся. Ни к тебе. ни к твоей матери. ни к нашему делу. Ляпис сидела неподвижно, сжимая пальцы. В голове шумело, перед глазами плыло. Она смотрела на мужчину, на его спокойное лицо, на его руки, которые лежали на столе, и не могла поверить, что это происходит на самом деле. - Зачем вы мне это говорите? - Потому что ты нужна мне. Он откинулся на спинку стула. Твоя внешность, твой голос, твоя аудитория. Всё это инструмент. Инструмент, который я могу использовать. - Для чего? - Для дела. У меня есть... проекты. Сложные, деликатные. Им нужно лицо. Молодое, красивое, узнаваемое. Твоё лицо. - Вы хотите, чтобы я стала лицом ваших тёмных дел? - Ляпис смотрела на него, не мигая. - Я хочу, чтобы ты работала на меня, поправил он. Условия простые: ты делаешь то, что я говорю, и возможно, ты будешь свободна. С деньгами, с репутацией, с возможностью начать новую жизнь. Ляпис знала, что это ложь. Ему просто невыгодно отпускать то, что приносило бы ему деньги. Но в голове уже созревал план. - А если я откажусь? - Ты не откажешься. Он улыбнулся. Потому что я знаю, что ты ищешь. Правду об отце. Я могу дать её тебе. Всю. До конца. Если ты согласишься. Ляпис молчала. В голове крутились обрывки мыслей, отец, мать, Макс, подписчики, тусовки, ночь в лесу, темнота, страх. И где-то глубоко внутри надежда, что она наконец узнает, почему её бросили. - Покажите мне, сказала она. Докажите, что вы знаете правду. Мужчина кивнул, достал из кармана ключ, протянул ей. - В моём кабинете, в сейфе. Там всё, что я собрал. Иди, посмотри. А потом возвращайся, и мы закончим разговор. Ляпис взяла ключ, встала. Ноги были ватными, голова кружилась. Она вышла из столовой, прошла по коридору, нашла кабинет. Дверь была открыта. Сейф стоял в углу, за картиной. Она открыла его дрожащими руками. Внутри лежала папка. Толстая, потрёпанная, перевязанная бечёвкой. На обложке имя: «Криспин Вэйн». Ляпис села на пол, открыла. Фотографии. Документы. Письма. Отчёты. Счета. Имена, даты, цифры. Она перебирала страницы, вглядывалась в лица, читала строки, и мир вокруг неё рушился. Её отец не был бизнесменом. Он был мошенником. Он брал деньги у людей, обещал золотые горы, а потом исчезал. Он обманул десятки, сотни, может быть, тысячи. Он обманул её мать, оставив с долгами и ненавистью. Он обманул её, сказав, что любит, а потом исчезнув. И этот мужчина тот, кто посадил её в золотую клетку, был прав. Отец не заслуживал, чтобы его искали. Ляпис сидела на полу, сжимая в руках старую фотографию. На ней был отец молодой, красивый, улыбающийся. Рядом с ним стояла маленькая девочка с бантом в волосах. Она. Счастливая. Не знающая правды. Но теперь она здесь, на чужом полу, среди чужих бумаг, держа в руках чужую правду. Папа, - прошептала она. Зачем? Ответа не было. Ляпис вернулась в столовую через час. Мужчина сидел на том же месте, допивал вино. Свечи догорели почти до конца, их свет был тусклым, тревожным. - Ты прочитала? - спросил он. - Да. - И что ты думаешь? Ляпис села напротив, посмотрела на него. Впервые за этот вечер прямо, твёрдо, без страха. - Вы хотели, чтобы я сломалась? - спросила синевласка. - Чтобы я поняла, что моя жизнь ложь, и согласилась на всё? Он не ответил. - Я не сломаюсь, сказала Ляпис. Я не была той, кем он хотел меня видеть. И не стану той, кем хотите вы. Я Ляпис Вэйн. Я сделала себя сама. Без него. Без вас. Без них. - И что ты предлагаешь? - Я соглашусь. Она перевела дыхание. Но не потому, что вы сломали меня. А потому, что я хочу знать больше. Хочу понять, что он сделал. Хочу найти его. Хочу посмотреть ему в глаза и спросить: почему? Мужчина смотрел на неё долго, очень долго. Потом кивнул. - Ты сильная, сказал он. пригодится. Сильнее, чем я думал. Это хорошо. Это всегда пригождается. Он поднял бокал. - За сделку, Лазурит. Ляпис не подняла свой. Ночью Ляпис сидела в своей комнате, сжимая в руках блокнот. На коленях лежала папка с документами, та, что он разрешил взять. Кожаная, тёмная, с потёртыми углами, она казалась тяжёлой, неподъёмной, будто внутри были не бумаги, а камни, которые она должна была нести теперь всегда. Ляпис смотрела на неё, и ей казалось, что папка дышит. Что она живая. Что она ждала этого момента так же долго, как ждала она. Десять лет. Десять лет, свёрнутые в стопку пожелтевших листов, в чернила, которые выцвели, но не стёрлись. В правду, которая всегда была здесь, просто никто не хотел её замечать. Она перечитала всё ещё раз. Фотографии, где отец улыбался партнёрам, а те смотрели на него с надеждой. Письма, в которых он обещал золотые горы, а в потом просил перевести ещё. Счета, на которых стояли суммы, способные купить дом, машину, чью-то жизнь. Ляпис удивилась, что после этого отец умудрялся на ней экономить. Документы, подписанные чужими именами, с печатями, которых не существовало. И в самом низу фотография. Маленькая, выцветшая, с загнутым уголком. На ней он держал на руках девочку с бантом в волосах. Её. Счастливую. Не знающую. Девочку, которая верила, что папа вернётся. Которая ждала десять лет. Которая до сих пор ждёт, хотя знает, не вернётся. Ляпис провела пальцем по его лицу, по улыбке, которую помнила. Помнила? Или выдумала? Она уже не знала. Грань между памятью и желанием стёрлась так давно, что она не могла сказать, где правда, а где надежда. Потом она открыла блокнот, нашла чистую страницу. В блокноте их было всё меньше. Блокнот толстел от её слов, а она становилась легче. Каждая запись забирала часть тяжести, оставляя внутри пустоту, которую ничем нельзя было заполнить. Писала долго, выводя буквы. Снова и снова. Буквы прыгали, не слушались, выезжали за линии, сбивались в кучу, она не обращала внимания. Важно было не то, как написано. Важно было, что написано. Что осталось на этих страницах. Что будет жить здесь, пока не уйдёт. Если уйдёт. «Сегодня я узнала, что мой отец не герой. Не жертва. Не тот, кого я искала все эти годы. Он предатель. Лжец и мошенник. И я ненавижу его. За то, что оставил. За то, что обманул. За то, что заставил меня поверить, что он меня хотя бы любил». Она остановилась, перечитала. Потом дописала: «Но я ненавижу не его. Я ненавижу себя за то, что всё ещё хочу его найти. За то, что всё ещё надеюсь, что он скажет: «Прости, дочка, я ошибся». За то, что я готова работать на человека, который держит меня в клетке, лишь бы узнать правду». Буквы расплывались. Она вытерла глаза рукавом, сделала глубокий вдох. Продолжила. «Я не знаю, что будет завтра. Не знаю, что он заставит меня делать. Но я знаю одно: я не сдамся. Я выживу. Я выберусь. Я найду его. Я спрошу. И тогда... тогда я наконец смогу стать свободной. От себя». Она смотрела на последнюю фразу долго. Слишком долго. «От себя» она написала это не думая, рука вывела сама, пока голова молчала. Но теперь, глядя на эти два слова, Ляпис поняла: это и есть главное. Не от него. Не от матери. Не от Макса. От себя. От той, которая ждала. От той, которая на что то надеется. Ляпис закрыла блокнот, спрятала под подушку. Там, где он лежал всегда. Рядом с ней. Под её головой. Ближе, чем кто-либо. Ближе, чем та, кого она ждала. Ближе, чем та, кто, возможно, ждал её. Она легла, свернувшись клубком. Так она спала всегда - сжавшись, занимая как можно меньше места, будто извиняясь за то, что существует. Колени подтянуты к груди, руки под щекой, дыхание тихое, почти незаметное. Будто её нет. Будто она пытается исчезнуть. Хотелось закурить, забыться, как Ляпис делает это по привычке. Но здесь нет ни сигарет, ни алкоголя, ни очередной глупой тусовки. Может, это к лучшему. Может. Ляпис смотрела в темноту. Не на потолок, в темноту. Туда, где нет стен, нет решёток, нет запертых дверей. Туда, где есть только ночь и она. И блокнот под подушкой, в котором живут её слова. Её надежда. Её страх. Её обещание. За окном шумел лес. Не тот лес, в котором она бежала. Не тот, где упала. Не тот, где потеряла серьгу. Другой. Тихий, спокойный, равнодушный. Он шумел, потому что должен был шуметь. Потому что ветер дул, потому что листья шелестели, потому что ночь не может быть совсем тихой. Где-то там, за деревьями, была свобода. Ляпис знала это. Чувствовала. Свобода пахла иначе, чем эта комната. Свобода дышала иначе, чем этот дом. Свобода ждала. Там, где лес кончается. Там, где начинается дорога. Там, где люди, которые, возможно, искали её. Ляпис закрыла глаза. В темноте стало ещё темнее, но это была привычная темнота. Та, в которую она проваливалась каждую ночь. Та, которая принимала её, когда никто не принимал. Та, которая не задавала вопросов. - Я здесь, - прошептала она. Губы почти не двигались, голос был тише шороха листьев за окном. - Я жду. И я не сдамся. Слова повисли в воздухе. Тонкие, хрупкие, почти невесомые. Они могли раствориться, исчезнуть, не долетев даже до двери. Но Ляпис знала - они не исчезнут. Они останутся здесь. В этой комнате. В этой ночи. В этом блокноте, который хранил все её тайны. И провалилась в сон без сновидений. Сон, в котором не было леса, не было дома, не было клетки. Не было отца, который предал. Не было матери, которой нужны только деньги. Не было Макса, который видел в ней товар. Не было той, кто ждал. Не было той, кто искал. Только темнота. Глубокая, принимающая. Она лежала в ней, как в утробе, и чувствовала впервые за долгое время что ничего не нужно делать. Не нужно улыбаться. Не нужно говорить. Не нужно быть кем-то. Можно просто быть. Не существовать. Просто быть. В комнате было темно. Часы показывали три ночи. Лес за окном молчал. Только ветер изредка вздыхал, шевеля ветви. Ляпис села, обхватила колени руками. Наверное, синевласка надеялась что ее ищут, что ее найдут. Но что будет дальше? Привычная жизнь? Жизнь с осознанием того, что тот кого ты искала обычный мошенник? Вероятно. «Я просто хочу домой» - шепчет девушка в пустоту, и проваливается в глубокий, тяжелый сон.