Контроль не включëн

Стью и Эллисон сидели на крыше мансарды. Стью когда-то нашёл сюда лаз, пробирался по карнизу, рискуя сломать шею, и оборудовал маленький пятачок: пара досок, старая подушка, жестяная банка из-под чая, где он прятал сигареты, хотя почти не курил. Теперь это было их место. Лето в тот год выдалось душное, город плавился в асфальтовой жаре, и только здесь, на высоте, можно было дышать. Эллисон сидела, свесив ноги в пустоту, и заплетала его волосы в мелкие косички — просто так, от нечего делать. Её пальцы, унизанные дешёвыми кольцами с чёрными камнями, ловко перебирали пряди, а Стью молчал и смотрел, как заходит солнце. — Знаешь, о чём я думаю? — спросила она, не отрываясь от дела. — О том, что пора стричься? — лениво отозвался он. — Нет. О том, что если бы кто-то сказал мне три года назад, что я буду сидеть на крыше с каким-то барабанщиком и плести ему косички, я бы рассмеялась этому человеку в лицо. — Почему? — Потому что три года назад я была уверена, что умру одна. И что это единственный правильный вариант. Стью промолчал. Он знал это чувство. Оно жило в нём дольше, чем он помнил себя. — А сейчас? — спросил он тихо. — А сейчас я думаю, что умирать одной — скучно. Лучше с кем-то. Но не скоро. Очень не скоро. Она закончила с косичками и положила голову ему на плечо. От неё пахло жасмином — она нашла какой-то старый флакон на блошином рынке и теперь душилась им, хотя жасмин совсем не вязался с её образом. Ему нравилось. — Стью, — позвала она. — М? — Ты когда-нибудь думал о том, что мы будем делать через десять лет? Он замер. Этот вопрос выбивал его из колеи всегда. Десять лет — это было что-то из области фантастики. Он вообще редко загадывал дальше следующей смены. — Нет, — честно признался он. — Я тоже, — вздохнула она. — Но, знаешь, мне почему-то кажется, что мы будем… просто быть. Как сейчас. Где-нибудь. Может, у нас будет дом с настоящим камином. Не декоративным, как у тебя, а который можно разжечь. — Ты же ненавидишь огонь. — Я ненавижу пожары, как и ты. А камин — это другое. Контроль — улыбнулась она. — Ты должен это понимать. Он усмехнулся. Она всегда находила способ завернуть его мысли в свои слова. — Хорошо, — сказал он. — Камин. Кресла. И полки с твоим хламом. — Мои сокровища, — поправила она, ткнув его в бок. — Твои сокровища. И кот. Люцик Второй. Или Первый, если этот ещё доживёт. — Не каркай. Люцик бессмертен. В нём сидит древнее зло. Они рассмеялись. Солнце почти село, небо стало тёмно-синим, почти фиолетовым, и на нём уже зажигались первые звёзды. — Эллисон, — позвал он вдруг. — М? — Я тебя люблю. Она повернула голову и посмотрела на него. В темноте её глаза горели тем особенным светом, который он так любил. Не жёлтым даже — тёплым, медовым, почти оранжевым. — Знаю, — сказала она. — Я тоже. Иди сюда. Он наклонился, и они целовались под звёздами, свесив ноги над городом. Внизу, во дворе, кто-то включил музыку. Долетели обрывки чужого разговора, женский смех, лай собаки. Обычная жизнь текла своим чередом, а они сидели на своей крыше, два осколка, которые каким-то чудом срослись в целое. — Стью, — снова позвала она. — М? — Если вдруг что-то случится… если меня не станет… ты не должен… — Замолчи, — перебил он резче, чем хотел. — Не надо. — Надо, — она взяла его лицо в ладони, заставила смотреть в глаза. — Ты должен жить. Ты должен играть на своих барабанах, ходить на работу.. Ты должен помнить, что я была. Что мы были. Но жить — дальше. Обещаешь? — Эллисон… — Обещаешь? Он смотрел в её глаза, и внутри всё сжималось от страха. Не за себя. За неё. За этот разговор, который пах дурным предзнаменованием. — Обещаю, — выдавил он наконец. Она улыбнулась и поцеловала его в нос. — Хороший мальчик. А теперь тащи свой чай, я замёрзла. Он встал, подал ей руку, помог подняться. Они полезли обратно, в лаз, в мансарду, к коту и остывшему чаю. Они уже спустились с крыши и сидели на полу, прислонившись спинами к дивану. Люцик развалился между ними, довольно жмурясь и подставляя пузо под редкие поглаживания. Стью помешивал остывший чай, хотя пить уже не хотелось. Слова Эллисон всё ещё висели в воздухе, не желая растворяться. — Почему ты сказала? Про то, что если тебя не станет. Эллисон не удивилась. Она только чуть повернула голову, чтобы видеть его профиль. Косички, которые она заплела, уже растрепались, и чёрные пряди падали на лицо, скрывая выражение глаз. — Потому что это правда, — ответила она просто. — Так же, как то, что завтра взойдёт солнце. Со мной может что-то случиться. С тобой. С любым из нас. — Это не ответ. — Это самый честный ответ, Стью. Он резко повернулся к ней, и в его алых глазах плескалось что-то тёмное, почти отчаянное. — Ты что-то знаешь? Чувствуешь? Карты? Тени? Что? Она вздохнула, забрала у него кружку, поставила на пол. Потом взяла его руки в свои — он заметил, что его пальцы дрожат. Когда это началось? — Карты, — сказала она медленно, — не показывают будущее. Они показывают вероятности. Как ветки на дереве. Есть ветка, где мы старые и седые, и ты всё ещё играешь на барабанах, хотя у тебя артрит. Есть ветка, где я ухожу первой. Есть ветка, где ты. Есть тысяча веток. — И ты видишь ту, где… — Я вижу все, — перебила она мягко. — Это не значит, что какая-то из них сбудется. Это значит, что я знаю: они есть. И я не хочу, чтобы ты сломался, если реальность пойдёт не по самой счастливой ветке. Он отдёрнул руки. Встал, прошёлся по комнате, остановился у окна. За стеклом было темно, только редкие огни далёких домов мерцали в ночи. — Я уже ломался. Когда мне было девять. Я тогда поклялся, что больше никогда не позволю себе любить что-то настолько, чтобы это могло меня сломать. И вот… Он не договорил. Эллисон подошла сзади, обняла, прижалась щекой к его спине. — И вот я здесь, — закончила она за него. — Твоя самая большая уязвимость. — Моя самая большая жизнь, — поправил он хрипло. Она развернула его к себе. В темноте её жёлтые глаза горели тем особенным светом, который он так любил. — Послушай меня, Стью. Я не собираюсь умирать. По крайней мере, в ближайшее время. У меня слишком много книг, которые я не прочитала, и слишком много проклятий, которые я не наслала на твою тётю. Он фыркнул — невольно, сквозь всю тяжесть разговора. — Но если вдруг, — продолжила она серьёзно, — если вдруг реальность выберет не ту ветку… ты должен помнить, что ты — не только моя жизнь. Ты — Стью. Тот самый, который выжил в пожаре, выучился на оператора, научился любить, несмотря на страх. Это никуда не денется. Даже если меня не будет. — Легко тебе говорить. — Мне не легко. Мне страшно. Я боюсь потерять тебя так же, как ты боишься потерять меня. Просто я привыкла смотреть страху в глаза. Он от этого не исчезает, но перестаёт управлять тобой. Он молчал долго. Потом прижал её к себе так сильно, что она пискнула. — Я не справлюсь без тебя. — Справишься. Но тебе и не придётся. Я никуда не собираюсь. Он закрыл глаза и стоял так, чувствуя её тепло и дыхание. — Эллисон, — прошептал он. — М? — Я тебя люблю. Это не просто слова. Это всё, что у меня есть. — У тебя есть ещё барабаны, — улыбнулась она в его плечо. — Дурацкие протоколы. И я. Всего понемногу. Он усмехнулся и поцеловал её в макушку. — Иди спать, — сказал он. — Завтра трудный день. Будем делать вид, что мы взрослые и ответственные люди. — Я никогда не делаю вид, что я взрослая, — возразила она, но послушно поплелась в сторону кровати. — Я просто существую, а мир подстраивается. — Мир подстраивается под тебя с большим скрипом, — крикнул он вдогонку. — Это потому что он старый и неповоротливый! Он улыбнулся и ещё долго стоял у окна, глядя в ночь. Мысли всё ещё ворочались тяжёлыми камнями, но внутри разливалось то самое тёплое чувство, которое она умела вызывать одним своим существованием.