Контроль не включëн

Эллисон нашла на пороге своей квартиры коробку, перевязанную чёрной лентой, когда выходила выносить мусор. Она была аккуратной, размером с книгу, обёрнутая в тёмно-синюю бумагу с серебряными звёздами. Сверху — белая карточка, на которой каллиграфическим почерком было выведено всего одно слово: «Для тебя». Она улыбнулась. Решила, что это Стью. Он иногда делал такие штуки — оставлял маленькие подарки, пытаясь быть романтичным тем неуклюжим способом, который у него получался. Обычно это были странные вещи с блошиного рынка: старая брошь, потрёпанная книга, засушенный цветок. Она любила эти подарки именно за их нелепость. Эллисон забрала коробку в квартиру, поставила на стол и ушла в душ, решив открыть потом, когда Стью придёт вечером. Она даже написала ему сообщение: «Ты сегодня в ударе. Коробка красивая. Спасибо» Он ответил через минуту: «Какая коробка?» Она замерла с телефоном в руках, но быстро отмела тревогу. Может, забыл. Или решил сделать сюрприз и теперь притворяется. Стью иногда так делал — пытался играть в загадочность, хотя у него это получалось плохо. Вечером он пришёл с продуктами и уставший после смены. Она встретила его в прихожей, чмокнула в щёку и сразу потащила к столу. — Ну, открывай давай, — сказала она, пододвигая коробку. — Интересно же, что ты там нашёл на этот раз. Стью посмотрел на коробку, потом на неё. Нахмурился. — Эллисон, я серьёзно. Это не от меня. Она почувствовала страх. — Но там написано «Для тебя». Кто ещё мог… — Я не знаю, — он уже взял коробку, взвесил на руке. — Ты открывала? — Нет. Ждала тебя. — Правильно. — Он принюхался, и его лицо стало хмурым. — Эллисон, отойди. — Что там? — Отойди, я сказал. Она отступила на шаг, наблюдая, как он разрывает бумагу. Он открыл крышку и замер. Эллисон видела только его спину, как напряглись плечи, как рука, держащая крышку, побелела от напряжения. — Что там? — прошептала она. — Не смотри, — голос Стью был ледяным. — Иди в спальню. — Стью, я… — Иди. Она подошла и заглянула через его плечо. Внутри коробки, на подушке из чёрного атласа, лежали останки окоченевшего кота. Маленького, чёрного, очень похожего на их Люцика. Глаза были открыты, остекленевшие, из распоротого живота свисали внутренности, аккуратно разложенные вокруг тела, как лепестки цветка. Рядом — крылья вороны, сложенные веером. И маленькая записка, выведенная тем же каллиграфическим почерком: «Жертва должна быть чистой. Но это — только начало. Ты знаешь, кто ждёт тебя. Приди. Или следующий будет похож на того, кто спит у тебя в ногах». Эллисон показалось, что воздух в комнате кончился. Она слышала, как в спальне мурлычет настоящий Люцик,не подозревающий о своей жуткой копии в коробке. — Дэриан, — выдохнула она. Стью резко обернулся. В его алых глазах горело то, чего она никогда не видела — чистая ярость. Но голос был стальным. — Ты уверена? — Кому ещё нужно, чтобы я «пришла»? — она усмехнулась, и в этом смехе не было веселья. — Наш старый знакомый решил напомнить о себе. Стью аккуратно закрыл коробку, убрал её на подоконник, будто это была просто ещё одна странная вещь в её коллекции. Потом подошёл к ней, взял за плечи. — Ты как? — Я в порядке, — ответила она. Внутри неё вместо страха разгоралось что-то другое. — Он хочет, чтобы я испугалась. Чтобы я прибежала к нему за защитой или чтобы забилась в угол. Он не понимает. Он совсем не понимает, с кем связался. — Мы вызовем полицию. — Вызовем. — Она кивнула. — Но ты же знаешь, что это бесполезно. Он затаится, а потом появится снова. Такие не останавливаются. — Тогда мы его найдём сами. Она посмотрела на него. На его побелевшие скулы, на сжатые челюсти, на руки, которые дрожали от сдерживаемой ярости. Стью, который год назад не мог и слова вымолвить без протокола, а сейчас готов был рвать глотку любому, кто посмеет к ней прикоснуться. — Найдём, — согласилась она. — Но сначала — полиция. И потом — мы подумаем. Она взяла телефон, набрала номер. А пока ждала ответа, смотрела на коробку на подоконнике и думала о том, что Дэриан, со всей его театральной жестокостью, сделал одну фатальную ошибку. Он разбудил не жертву. Он разбудил охотницу.

***

Полиция приехала быстро. Забрала коробку, сняла отпечатки, задала кучу вопросов. Эллисон отвечала спокойно, ровно, без истерики. Стью сидел рядом, держа её за руку, и молчал. Только когда полицейские ушли, пообещав «разобраться», он повернулся к ней. — Ты не будешь ночевать одна. Никогда. — Я и так почти всегда с тобой. — Теперь — всегда. Я возьму отгулы. Мы не будем разделяться.. — Стью… — Это не обсуждается, — отрезал он. — Он перешёл черту. Он угрожает тебе. Он убил животное, похожее на Люцика. Это послание. И я на него отвечу. Она посмотрела на него долгим взглядом, потом кивнула. — Хорошо. Но знаешь что? — Что? — Он думает, что я слабая. Что меня можно запустить мертвечиной и угрозами. Он не знает, что я сама — ходячее напоминание о том, что люди могут быть страшнее, чем мертвые. Она подошла к окну, за которым уже сгущались сумерки. — Он хотел меня напугать. А он дал мне цель. Стью подошёл сзади, обнял, прижал к себе. — Мы справимся, — прошептал он. — Вместе. — Вместе, — эхом отозвалась она. В спальне мурлыкал Люцик, живой и тёплый. За окном начиналась ночь. А где-то в темноте, возможно, стоял Дэриан и ждал, уверенный, что его «подарок» сделал своё дело.

***

Коробки приходили каждое утро. Как по расписанию. Как проклятый будильник, от которого нельзя отключиться. Эллисон просыпалась и первым делом смотрела на дверь. Не хотела, но смотрела. Тело реагировало раньше, чем сознание — где-то в животе завязывался узел, который разжимался только тогда, когда она видела пустой порог. Но порог редко был пуст. Первая неделя. Коробки становились больше. В понедельник — голубь с вырванными глазами, уложенный на подушку из мха. Во вторник — крысиные хвосты, сплетённые в подобие пентаграммы. В среду — шерсть. Просто чёрная кошачья шерсть, набитая в стеклянную банку. Эллисон смотрела на эту банку дольше всего, потому что шерсть была мягкой, пушистой, почти нежной. Как будто он гладил животное перед тем, как… Она не додумывала. Стью брал отгулы. Начальство, уже знавшее о его проблемах, пошло навстречу. Он почти не спал, сидел у окна, сканируя двор, подъезд, каждую тень. Эллисон видела, как он сжигал себя изнутри, и ничего не могла с этим поделать. — Ты не можешь сидеть здесь вечно, — сказала она на пятый день, когда он в очередной раз не дал ей выйти в магазин одну. — Могу. И буду. — Стью, у тебя работа. Жизнь. Ты не можешь превратиться в моего сторожа. — Могу, — повторил он, не оборачиваясь. — И буду. Потому что если с тобой что-то случится, у меня не будет ни работы, ни жизни. Поняла? Она поняла. И замолчала. Вторая неделя. Коробки стали хитрее. Иногда их не было день-два, и Эллисон начинала дышать свободнее, думать, что всё кончилось, что полиция всё-таки поймала его. Но потом появлялась новая — спрятанная в кустах у подъезда, оставленная под дворником её машины, привязанная к ручке двери бечевкой. В одной из них лежала фотография. Их дома. Стью и Эллисон, снятые издалека, когда они выходили из подъезда. На обороте — выжженная надпись: «Я всегда рядом». Стью в тот день впервые ударил кулаком в стену. С такой силой, что треснула штукатурка. Эллисон молча перевязала ему руку, не сказав ни слова. Третья неделя. Полиция развела руками. Отпечатков нет, камеры в подъезде не работают (кто-то аккуратно залил их чёрной краской за день до первой коробки), свидетелей нет. Дэриан словно стал тенью — вездесущей и неуловимой. Стью купил камеру. Спрятал в кустах у подъезда, настроил на телефон. Первую ночь они не спали, глядя в трансляцию. На экране был только пустой двор, редкие прохожие, бродячие псы и кошки. Утром камера оказалась разбитой. Рядом — коробка. В ней — осколки камеры и записка: «Не подглядывай. Это некрасиво». Эллисон в тот день впервые заплакала. От того, что этот урод оказался умнее, чем они думали. Стью обнял её и просидел так несколько часов, пока она не уснула. А когда уснула, он снова сел у окна. И смотрел. Всю ночь. Четвёртая неделя. Коробка пришла с содержимым, которое заставило Эллисон похолодеть даже сильнее, чем фотография. Внутри лежал ошейник Люцика. Тот самый, с маленьким серебряным жетоном, на котором было выгравировано его имя. Эллисон узнала его сразу — она сама выбирала этот жетон два года назад, когда они только взяли котёнка. Она метнулась в спальню. Люцик спал на подушке, мурлыкая. Ошейника на нём не было. Они обыскали всю квартиру. Ошейник исчез. Как? Когда? Дэриан проник в дом? Оставил дверь открытой? Влез через окно, пока они спали? Стью в ту ночь не лёг. Он сидел с ножом в руке, глядя на дверь, как пограничный пёс. Эллисон не спала тоже — гладила Люцика, прижимала к себе, шептала что-то успокаивающее. Коту было всё равно — он мурлыкал и требовал еду. — Надо уехать, — сказал Стью под утро голосом, севшим от бессонницы. — Снять квартиру где-нибудь. Спрятаться. — Он найдёт, — покачала головой Эллисон. — Такие всегда находят. Это уже не игра, Стью. Это охота. И он хочет, чтобы мы бежали. Чтобы чувствовали себя жертвами. — А что ты предлагаешь? Ждать, пока он реально проберётся в дом и… Он не договорил. Не мог. — Я предлагаю перестать быть жертвами, — сказала Эллисон, и в её голосе появилась та сталь, которую она унаследовала от своего выживания в детстве. — Он хочет, чтобы мы боялись. Чтобы мы забились в угол и молили о пощаде. А мы не будем. — Что ты задумала? Она посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. В её жёлтых глазах больше не было страха. Был расчёт. — Я хочу, чтобы мы перестали защищаться. И начали нападать.

***

На следующее утро коробка снова ждала у двери. Но в этот раз Эллисон не стала вызывать полицию. Она взяла коробку, занесла в квартиру, открыла. Внутри были внутренности — на этот раз собачьи, судя по размеру. Она спокойно переложила содержимое в мусорный пакет, выбросила. А коробку поставила на полку — в тот самый угол, где хранила свои «сокровища». — Зачем ты это оставила? — спросил Стью, наблюдая за ней. — Чтобы он знал: я принимаю его подарки. И не боюсь. Это злит таких, как он. А злой враг — глупый враг. Стью смотрел на неё и понимал, что эта женщина — самая сильная из всех, кого он встречал. Она пережила ад в детстве, построила себя заново и теперь какой-то жалкий культист со своими мерзкими подарками пытается её сломать. — Я люблю тебя, — сказал он просто. — Я знаю, — ответила она.

***

Коробки всё ещё приходили. Реже, но приходили. Эллисон перестала их открывать — просто выбрасывала, не глядя. Стью проверял каждую, фотографировал, записывал в блокнот, строил теории. Он превратил это в работу. Они перестали ловить Дэриана. Просто поняли, что это бесполезно. Полиция развела руками, частные детективы требовали денег, которых у них не было. Оставалось только ждать. Защита стала смыслом жизни Стью. Он установил новые замки. Решётки на окнах. Камеры по периметру — теперь настоящие, скрытые, которые невозможно было разбить незаметно. Он купил газовый баллончик, потом электрошокер, потом — Эллисон не знала точно, но подозревала — что-то серьёзнее. Он проверил все пути отхода, составил план эвакуации на случай проникновения, научил её пользоваться тревожной кнопкой в телефоне. Он перестал спать. Эллисон просыпалась ночью и видела его силуэт у окна. Он сидел на подоконнике, глядя во двор, и его алые глаза словно светились в темноте. Он не ложился, пока не убеждался, что всё тихо. А если что-то шевелилось — он замирал, превращаясь в камень, и ждал. Мог сидеть так часами. — Стью, ложись, — звала она. — Я скоро, — отвечал он. И не ложился.

***

Он начал контролировать её выходы. — Куда идёшь? — За хлебом. — Я схожу. — Я сама могу. — Я сказал, схожу. Она замолкала. Сначала терпела. Понимала. Он боялся за неё. Он любил её. Это было проявление искажённой и больной любви.

***

Потом он начал проверять телефон. — Ты кому писала? — Золе. — Покажи. — Ты серьёзно? Он смотрел на неё взглядом, которым сканировал угрозы. Она чувствовала себя объектом. Подозреваемой. — Ты не доверяешь мне? — спросила она однажды. — Я доверяю. Ему — нет. — Я пишу Золе, Стью. Не Дэриану. — Он мог взломать твой телефон. Следить. Использовать твоих друзей. Она засмеялась — невесело, горько. — Ты слышишь себя? Ты говоришь как параноик. — Я оператор. Я вижу угрозы там, где другие видят ерунду. — Ты видишь угрозы везде. Даже во мне. Он промолчал. Но телефон проверять не перестал.

***

Эллисон перестала выходить одна, потому что устала от скандалов. Легче было сидеть дома, никуда не ходить, чем каждый раз доказывать, что она имеет право на жизнь. Лекс и Зола звонили, но разговоры становились короче. Им было неловко. Они чувствовали, что между Стью и Эллисон что-то происходит, но не лезли. А она не рассказывала. Стыдно было признаться, что её парень превращается в тюремщика. Она сидела на подоконнике — том самом, где он раньше сидел сам, — и смотрела на улицу. Люди ходили, дышали, жили. А она сидела в клетке, которую построил для неё самый близкий человек.

***

Ссора началась с мелочи. Эллисон захотела проведать свою старую квартиру — ту самую, где они когда-то пили вино и говорили о картах. Она не была там два месяца. Соскучилась по своим вещам, по запаху, по себе прежней. — Я съезжу, заберу кое-что, — сказала она утром, натягивая куртку. — Зачем? — Стью сидел за столом, пил кофе. Не поднял глаз. — Соскучилась. Хочу проветриться. Взять книги. — Я съезжу. — Стью, я сама. Это моя квартира. — Я съезжу, — повторил он. Теперь поднял глаза. В них было что-то твёрдое, незнакомое. — Там может быть опасно. — Моя квартира, в которой я прожила пять лет, стала опасной? — Он мог пробраться. Оставить сюрприз. — Я проверю. — Нет. Она замерла с курткой в руках. — Что значит «нет»? — То и значит. Я не пущу тебя одну. — Ты не пустишь? — она повернулась к нему. В голосе зазвенело то, чего не было давно — настоящая, живая злость. — С каких пор ты решаешь, куда мне идти? Он встал. Подошёл. Близко, слишком близко. — С тех пор, как этот психопат начал присылать нам дохлых кошек. С тех пор, как я понял, что полиции плевать. С тех пор, как ты стала для меня важнее всего на свете. Я не потеряю тебя, Эллисон. Не так. Не из-за моей глупости. — Это не глупость — отпустить меня в мою же квартиру! Это доверие! А ты… ты превращаешься в… — В кого? — В него! — выкрикнула она. — Ты думаешь, что защищаешь, а на самом деле держишь в клетке! Он хотел, чтобы я боялась. Чтобы я сидела дома и ждала. И знаешь что? Я сижу. Я жду. Только не его — тебя! Стью отшатнулся, будто она ударила его. В его алых глазах мелькнула боль. — Ты… ты серьёзно сравниваешь меня с ним? — А ты посмотри на себя! — она обвела рукой комнату. Камеры, замки, планы эвакуации, оружие в ящике стола. — Это уже не дом, это бункер! Я задыхаюсь, Стью. Я не могу дышать. А он только этого и ждёт! — Я пытаюсь тебя спасти! — А я не просила меня спасать! Я просила быть рядом! А ты… ты строишь стены. Вокруг нас. И скоро в них не останется воздуха. Она сорвала куртку, бросила на пол. Села на диван, обхватила голову руками. — Я устала, — прошептала она. — Я так устала бояться. И так устала от твоего контроля. Стью стоял посреди комнаты, не зная, что делать. Его руки, всегда такие уверенные, безвольно висели вдоль тела. В голове крутились обрывки мыслей: «Она права», «Нет, я прав», «Я не могу её потерять», «Я уже теряю её». — Прости, — сказал он наконец. Голос был чужим, хриплым. — Я не знаю, как по-другому. — Я знаю, — она подняла голову. В её глазах стояли слёзы. — Но ты не слышишь. Она встала, подошла к двери. — Я поеду одна. Если хочешь — будь на связи. И ушла. Стью остался в тишине и впервые за долгое время не знал, что делать дальше.