Контроль не включëн

Зола и Лекс были полной противоположностью Стью — шумные, живые, не угасающие изнутри. И именно поэтому они ему когда-то понадобились. Или, может быть, он понадобился им.

***

Лекс родился в семье, где музыка была не просто искусством, а ремеслом. Отец работал настройщиком пианино, мать преподавала сольфеджио в музыкальной школе. Дом всегда был полон звуков — гамм, аккордов, чьего-то фальшивого вокала. Лекс с детства ненавидел классику. Он говорил, что Бах и Моцарт также скучны, как уроки математики. Его первая гитара была купленна за деньги, заработанные раздачей листовок. Хотя на ней и было много царапин, Лекс играл так, что даже соседи стучали по батареям не с просьбой убавить звук, а с предложением записаться в музыкальный кружок. В школе он был тем самым вечно взлохмаченным парнем, который списывал контрольные у отличников, а потом играл на переменах в актовом зале, собирая толпу. Девушки вздыхали, парни завидовали, учителя разводили руками. У Лекса не было травм и скелетов в шкафу. Он просто жил, как его музыка — громко, чуть фальшиво, но с такой искренней страстью, что ему прощалось всё. Зола выросла в доме, где говорили мало, но слушали много. Её мать работала библиотекарем, отец — корректором в издательстве. Зола научилась читать раньше, чем ходить, а писать — раньше, чем говорить связными предложениями. Её мир был миром историй, правда, чужих. Она жила в книгах, потому что в реальности всё было слишком громко. Внешне — спокойная, чуть отстранённая, с вечно задумчивым взглядом. Внутри — ураган. Она писала стихи, рассказы, тексты песен, которые никто не слышал. Первую песню для группы написала в пятнадцать, случайно, просто чтобы Лекс заткнулся и перестал просить. Лекс не заткнулся. Он сказал, что это гениально, и заставил её научиться играть свои же слова на старом синтезаторе, который нашёл на помойке. У Золы тоже не было травм. Была привычка наблюдать, анализировать и записывать. Она видела людей насквозь, но не лезла в душу без спроса. Может, поэтому Стью — весь в колючей проволоке — позволил ей подойти ближе, чем другим.

***

Им было по пятнадцать, когда они втроём оказались в одном школьном музыкальном кружке — пыльной комнате с пианино и барабанной установкой. Лекс пришёл потому, что ему сказали, что «в кружке можно играть нормальную музыку, а не эту классическую скукотищу». Он был там самым громким, самым наглым и самым талантливым. Зола пришла за ним потому что Лекс вытащил её силой, сказав: «Ты будешь писать нам тексты, или я подожгу твой любимый блокнот». Она не поверила, что подожжёт, но пошла. Из интереса. Стью пришёл в тот день, когда Лекс уже собирался уходить, потому что «тут все лажают, кроме меня». Стью вошёл в класс с рюкзаком, из которого торчали палочки. Ни слова не сказал. Подошёл к барабанам, сел за установку и… сыграл. Лекс потом рассказывал: «Я офигел. Он как будто не в барабаны бил, а выбивал из себя что-то. Мне даже страшно стало. А потом я понял — это то, что нам нужно». Зола в тот день ничего не сказала. Просто смотрела на Стью своими тихими карими глазами и уже всё поняла про него. Она тогда впервые достала блокнот и написала текст, который потом станет их первой песней. Никто не спрашивал Стью, хочет ли он быть в группе. Лекс просто сказал: «Ты наш барабанщик. Давай репетировать». И Стью не отказал. Не потому что хотел друзей — тогда он ещё не знал, что они ему нужны. А потому что в барабаны можно было бить так громко, что не слышно собственных мыслей. Лекс и Зола не пытались лечить Стью. Они просто были рядом. Лекс болтал без умолку, заполняя пустоту, которую Стью боялся нарушить. Зола молчала и писала, иногда давая ему читать свои стихи — как способ сказать то, что словами не выговорить. В настоящее время, Стью научился улыбаться их шуткам. Потом — отвечать на них и смеяться. Не всегда, не громко, но настоящим смехом, от которого у Золы дергались уголки губ, а Лекс громко орал: «Смотрите! Глыба оттаяла!». Лекс стал его первым другом, который не хотел от него ничего, кроме музыки и честности. Зола — первой, кто увидел его боль и не испугался. Они не знали про тот роковой день и его тëтю. Стью им не рассказывал. Да и они не лезли. Когда появилась Эллисон, Лекс первым сказал: «Она странная. Она тебе подходит». Зола промолчала, но когда Стью впервые привёл девушку на репетицию, она долго смотрела на них, а потом просто кивнула. Эллисон кивнула в ответ. Они поняли друг друга без слов — два человека, которые видели больше, чем говорят. Лекс, конечно, попытался шутить про «алую розу и чёрную помаду», но заткнулся после одного взгляда Эллисон. С тех пор он относился к ней с уважением, смешанным со здоровым страхом. Лекс работает в музыкальном магазине, продаёт гитары, диски и мечтает о собственной студии. Он до сих пор носит одну и ту же потрёпанную куртку и ест пиццу на завтрак, потому что «взрослая еда скучная». Он влюблён в каждую девушку, которую видит, но долго ни с одной не задерживается — слишком громкий, слишком быстрый. Зола подрабатывает копирайтером, пишет статьи про эзотерику и психологию, а втайне — роман, который никому не показывает. У неё есть кот, похожий на Люцика, но старше и ленивее. Она почти не выходит из дома, но каждую репетицию ждёт с нетерпением — для неё это единственное время, когда она не наблюдает со стороны, а живёт внутри.

***

В гараже пахло старой древесиной и стружкой, гитарные корпуса свисали со стен, как трофеи. Лекс сидел на подоконнике, настраивая новую партию на акустике, а Зола лежала на диване, уронив раскрытый блокнот на грудь. Стью перебирал палочки, проверяя, не треснули ли. Репетиция закончилась, никто не хотел уходить. — Зола — идеальная девушка, — сказал Лекс вдруг, не глядя на неё. Просто констатировал факт, как будто говорил о том, что сегодня вторник или что дождь на улице уже прошёл. Зола не шевельнулась, даже глаза не открыла. Только уголки губ чуть дрогнули. Стью поднял голову, посмотрел на Лекса, потом на Золу. Ждал реакции. Её не было. Лекс продолжил настраивать гитару, будто ничего особенного не сказал. — И? — спросил Стью, когда пауза затянулась. — И ничего, — Лекс пожал плечами, провёл пальцем по струне, слушая, как затихает звук. — Она красивая, умная, смеётся над моими шутками, играет лучше меня, пишет тексты, которые сводят с ума. Идеальная. Правда. — Ты в неё влюблён? — спросил Стью прямо. Лекс на секунду оторвался от гитары, посмотрел на него как на сумасшедшего. — Нет. С ума сошёл? — Тогда почему идеальная? — Потому что она есть. И мы дружим. И мне не нужно портить это тем, чего я не чувствую, — Лекс сказал это так просто, что Стью показалось, будто он упускает что-то важное. Но потом он посмотрел на Золу — она всё так же лежала с закрытыми глазами, но теперь улыбалась уже явно. — Он прав, — сказала она тихо. — Я идеальная девушка. Просто не для него. Лекс фыркнул. — Мы друг для друга — как гитара и синтезатор. Хорошо вместе, но каждый сам по себе. А если попробовать соединить — получится шум, а не музыка. Стью тогда не понял до конца. Ему казалось, что если кто-то идеален, то неизбежно возникает что-то большее. Но годы шли, а Лекс и Зола оставались такими же — сплетёнными, но не слитными. Они могли говорить часами или молчать всю ночь. Он мог спать на её диване, она — рыться в его вещах в поисках потерянного медиатора. Они спорили, мирились, расходились на несколько дней, но всегда возвращались. И никто не называл это любовью. Потому что это было чем-то другим. Однажды Зола сказала Стью, когда Лекс ушёл за пивом: — Он единственный человек, рядом с которым я не хочу быть кем-то другим. Я могу быть просто собой. И это дороже романтики. Лекс, когда вернулся, принёс три бутылки и сказал: — Мы с Золой договорились: если к сорока годам никто из нас не найдёт никого нормального, мы поженимся. Просто чтобы не умереть в одиночестве. Зола кивнула, не открывая глаз. — Но ты найдёшь. Ты слишком громкий, чтобы остаться один. — А ты — слишком тихая, чтобы тебя не заметили, — ответил он. Они чокнулись бутылками и выпили. Стью смотрел на них и впервые подумал, что, возможно, есть что-то сильнее любви. Что-то, что не требует названий, поцелуев и обещаний. Что-то, что держится на тихом «я тебя не брошу», сказанном без слов.