Контроль не включëн

Первое воспоминание Дэриана было не о материнских руках или мягкой игрушке. Оно было о запахе. Кровь, ладан и старая, прокисшая свечная гарь — этот коктейль въелся в его лёгкие. Отца он не называл отцом. Тот требовал «Мастер». Мастер с большой буквы, с придыханием, с опущенными глазами. Дэриану было четыре, когда он впервые увидел ритуал — ночь, подвал, чёрные свечи, и отец, стоящий перед алтарём с ножом в руке. Нож был красивым, с вычурной рукояткой и странными знаками. Дэриану хотелось потрогать. Отец заметил его взгляд и улыбнулся. Эта улыбка была первой и последней лаской, которую он запомнил. — Хочешь послужить великому делу, сын? — спросил отец, и в его глазах горел огонь, которого Дэриан потом боялся и искал всю жизнь. Он кивнул, не понимая, о чём речь. Отец взял его за руку — маленькую, пухлую, ещё детскую. Полоснул ножом по ладони. Боль была резкой, как укус змеи. Дэриан закричал, дёрнулся, но отец держал крепко, сжимая его пальцы, чтобы кровь капала на алтарь. — Так нужно, — сказал отец спокойно, как будто объяснял, что небо голубое или что огонь горячий. — Кровь — это плата. Мы платим, чтобы нас защитили. Чтобы тьма не пришла раньше времени. Дэриан плакал, но кивал. Он хотел, чтобы его защитили. Он боялся тьмы, хотя ещё не знал, что она живёт не за окном, а в комнате, рядом с отцом. Мать была тихой, как тень. Она почти не говорила с ним, но иногда, когда отец уходил, она смотрела на Дэриана долгим, странным взглядом, в котором не было любви — была жалость, смешанная со страхом. Она гладила его по голове и шептала: — Прости. Прости, что ты оказался именно здесь.. Он не понимал, за что она извиняется. Потом понял. Слишком поздно. В тот вечер отец был особенно возбуждён. Он ходил по комнате, бормотал, размахивал руками, переставлял свечи и вдруг остановился перед Дэрианом. — Грядёт, — сказал он, и в глазах его плескалось безумие. — Я видел. Мне открылось. Ей суждено стать жертвой. Очистительной. Она откроет врата. Дэриану было семь. Он не знал, кто такая «она». Но когда отец схватил его за плечо и потащил в подвал, он понял, о ком речь. Мать стояла на коленях перед алтарём. Её руки были связаны чёрной верёвкой, на голову накинуто покрывало. Она смотрела на Дэриана тем же странным взглядом — жалость, страх, и теперь ещё что-то новое. Облегчение. — Держи нож, — велел отец, вкладывая в его маленькую руку тяжёлое, холодное лезвие. — Ты поможешь. Ты будешь частью великого дела. Дэриан смотрел на нож, на мать, на отца. Внутри что-то треснуло — не сопротивление, нет. Что-то другое. То, что потом станет его наваждением. Он не помнил, как всё произошло. Только вспышка. Крик матери — первый и последний, который она издала. Тёплая жидкость на его пальцах. И голос отца, который шептал: — Хороший мальчик. Теперь тьма отступит. Ещё ненадолго, но отступит.

***

После этого отец стал чаще говорить о «великом дне». О том, что мир скоро изменится. Что секта — не просто группа людей, а единственное спасение. Что все, кто не с ними, сгинут в огне. Дэриан верил. Как иначе? Отец был единственным, кто говорил с ним. Мать исчезла. Её вещи сожгли на том же алтаре, принося «благодарственную жертву». Дэриан рос, и ритуалы становились частью его жизни, как завтрак или сон. Он привык к крови — своей и чужой. Привык к запаху ладана и гари. Привык к отцовскому бреду, который с годами становился всё более связным и страшным. В двенадцать лет отец пытался учить его «настоящему делу». Не просто держать нож, а понимать символы, читать старые книги, которые рассыпались в руках. Он говорил о грядущем, о жертве, которая откроет врата, о том, что Дэриан избран помочь этому свершиться. — Ты нужен великому делу, — твердил отец, и Дэриану казалось, что это звучит почти как «я тебя люблю». — Ты не как все. Ты особенный. Особенный. Это слово стало его проклятием. Он искал подтверждения везде — в книгах, в ритуалах, в отцовских глазах. Потом, когда отца арестовали — по доносу соседей, которые услышали крики из подвала, — Дэриан остался один. Его отправили в приют, потом в интернат. Нормальные люди пугали его. Они были слишком яркими, слишком громкими, слишком живыми. Он не понимал их. Они не понимали его. В восемнадцать он сбежал. Снял дешёвую квартиру, обложился книгами, которые собрал у отца, и продолжил дело. Не потому что верил в ритуалы — он уже не был уверен, что они работают. А потому что не знал другой жизни. Кровь, ладан, символы — это было его детство. Его единственная семья. А потом он увидел Эллисон. Она стояла в толпе на концерте какой-то группы, и в ней было что-то, чего он никогда не видел. Не просто красота — глубина. Тьма, но не та, что пугает, а та, что манит. Её жёлтые глаза, её бледное лицо, её фиолетовые волосы — всё в ней кричало о том, что она особенная. Как он. Как отец говорил. Дэриан подошёл к ней, когда она стояла у стены с кружкой тёплого пива, и сказал: «Ты чувствуешь это? Тьму. Она идёт от тебя». Эллисон тогда только начинала свои эксперименты с оккультизмом, и фраза прозвучала заманчиво. Она улыбнулась. Дэриан купил ей ещё пива. Ей было любопытно. Они встречались недолго — меньше двух месяцев. Эллисон потом не любила вспоминать это время. Не потому что было больно. Потому что было скучно и неловко, как носить чужую одежду, которая жмёт в одних местах и висит в других. Дэриан старался. Он читал ей стихи — свои, написанные корявым, пафосным языком, где «луна» рифмовалась с «колдунья», а «кровь» с «любовь». Он показывал ей книги, которые называл «древними гримуарами», но они пахли типографской краской и были куплены в каком-то сомнительном интернет-магазине. Он учил её «тайным знакам», которые сам выучил на форумах. К слову, неправильные. Эллисон смотрела, слушала, иногда кивала. Потом однажды спросила: — Ты сам во всё это веришь? Или просто играешь? Дэриан обиделся. Сказал, что она ничего не понимает, что он посвящённый, что ему было откровение. Эллисон слушала его пылкую речь и вдруг увидела всё как есть. Не искателя истины, не тёмного адепта, не родственную душу. А мальчика, который начитался форумов и купил костюм в магазине «Всё для гота». Мальчика, который не знал разницы между ладаном и благовониями для ванны, который никогда не видел настоящей тьмы, а только играл в неё, потому что в реальной жизни был никем. В тот вечер она сказала ему: — Ты позёр. Понимаешь? Ты носишь маску, потому что боишься, что без неё тебя не заметят. Ты не веришь в магию. Ты веришь в то, что магия сделает тебя особенным. Это разные вещи. Дэриан побледнел ещё сильнее обычного. Его губы задрожали, а в бесцветных глазах мелькнуло что-то детское, обиженное. — Ты не имеешь права, — прошептал он. — Ты не знаешь, что я пережил. Ты не знаешь, что я видел. — А ты не знаешь меня, — ответила Эллисон спокойно. — Ты видишь обложку. Жёлтые глаза, чёрная одежда, интерес к странным вещам. Ты думаешь, что я — такая же, как ты. Но ты даже не спросил, почему я этим интересуюсь. Тебе не интересно. Тебе нужно, чтобы я была твоим отражением. А я не хочу быть ничьим отражением. Она развернулась и ушла. Вышла из его квартиры, полной дешёвого антуража, и оставила его одного. Дэриан не бросился за ней. Стоял посреди комнаты, сжимая кулаки, и смотрел на закрытую дверь. Внутри него что-то сломалось. Или, наоборот, затвердело. Позже он убеждал себя, что она просто не готова. Что ей нужно время. Что когда-нибудь она поймёт, что они — родственные души. Он не оставил надежды. Он просто спрятал её глубоко, в тот самый подвал, где когда-то держал нож над матерью. И ждал. Годами он следил за ней издалека. Видел, как она меняется. Как находит себя. Как появляется Стью. Как она с ним — счастливая, настоящая, живая. Не та картинка, которую он себе нарисовал, а другая. Настоящая. И с каждым днём его обида превращалась в одержимость. Он решил: если она не придёт сама — он сделает так, чтобы пришла. Не силой. Не угрозами. А доказательством, что только он понимает её истинную природу. Коробки с мёртвыми животными были его попыткой сказать: «Смотри, я не боюсь смерти. Я не боюсь темноты. Я такой же, как ты». Он не понимал, что Эллисон не нужно было ничьё понимание. Она давно уже поняла себя сама. И не нуждалась в позёре, который пытался купить её внимание ценой чужих жизней.

***

Дэриан сидел в своей квартире, среди свечей, книг и костей, и вдруг понял: внутри него пусто. Нет того огня, что был у отца. Нет той веры, что двигала матерью, пока её не убили. Только тишина, в которой медленно вызревало что-то тёмное, вязкое, горячее. Он не знал, как это назвать. Потом прочитал в одной из книг: «Когда боги молчат, их место занимает безумие». Ему понравилось. Он вырезал эту фразу латынью на внутренней стороне запястья — неглубоко, чтобы не повредить важное, но чтобы остался шрам. На память. Его внешность менялась вместе с сознанием. Он перестал следить за собой. Волосы, крашенные в дешёвый чёрный, отрастали, открывая блондинистые корни, и теперь висели сальными прядями, которые он откидывал со лба нервным, дёрганым движением. Щербинка между передними зубами, которую раньше он пытался скрывать, стала его фирменной деталью — он улыбался специально широко, чтобы все видели этот дефект, эту трещину в идеальном ряду. Он считал, что щербинка делает его похожим на вампира из дешёвого фильма. На самом деле она делала его похожим на наркомана из соседнего подъезда. Но Дэриан не замечал. В зеркале он видел избранного. Дэриан перестал спать. Не потому, что не мог — потому что боялся. Во сне к нему приходили они. Не лица, не голоса — просто ощущение, что кто-то стоит рядом, дышит в затылок, касается холодными пальцами шеи. Он просыпался в холодном поту, хватал кинжал и сидел, глядя в темноту, пока не наступало утро. Тень на стене, которая двигалась, когда он поворачивал голову, голос, похожий на шелест страниц, который звал его по имени, сводили его с ума. Дэриан знал, что это такое. Он читал. Он думал, что готов. «Врата открываются только тем, кто прошёл через безумие», — говорилось в одной из книг, которую он держал под подушкой. Ему казалось, что это испытание. Проверка на прочность. Что если он выдержит, если не сломается, то получит то, что обещано. Он не знал, что сломался уже давно. Просто никто не сказал ему об этом. Он смотрел на дефекты, на тёмные круги под глазами, на бледную, серую кожу — и шептал: «Ты особенный. Ты избран. Ты нужен великому делу». Слова отца, въевшиеся в подкорку. Он пил только энергетики и иногда жевал сухари, когда начинало темнеть в глазах. Тело превращалось в скелет, обтянутый тонкой кожей, но Дэриан не замечал. Он был занят важным — готовился к встрече. С ней. С Эллисон. Своей богиней, которая должна была стать жертвой и отворить врата. Он писал ей письма, которые не отправлял. Сотни страниц, исписанных мелким, дрожащим почерком, где он объяснял, зачем это нужно, почему она избрана, как они будут вместе — в новом мире, после ритуала. Он перечитывал их ночами, иногда плакал, иногда смеялся. Голоса в голове стали громче. Теперь они не просто звали — они приказывали. «Приведи её. Принеси жертву. Отвори врата». Дэриан подчинялся. Он знал, что голоса — это не галлюцинации. Это голоса тех, кто ждёт за гранью. Его покровителей. Его новой семьи. Когда он выходил на улицу, мир казался ему ненастоящим. Люди — манекенами, машины — игрушечными, деревья — декорациями. Только она — Эллисон — была реальной. Он видел её из-за угла, из тени подворотни, из окна своей прокуренной квартиры. Её жёлтые глаза светились в темноте, как фары. Дэриан хотел её. В тот вечер, когда нож полоснул по губе Стью, Дэриан почувствовал эйфорию. Голоса в голове затихли на несколько секунд, и в этой тишине он услышал то, что хотел — своё собственное дыхание. Оно было ровным, спокойным, уверенным. «Ты молодец», — сказал он себе, стоя в тёмном переулке и глядя на окровавленное лезвие. — «Один шаг сделан. Осталось немного». Он не знал, что этот шаг был в никуда. Не знал, что щербинка между зубами не делает его вампиром, а просто напоминает о том, что он несовершенен. Что голоса в голове — не голоса богов, а симптомы болезни, которую можно было лечить, если бы он не боялся врачей так же, как боялся тишины. Он не знал ничего. И это незнание было одновременно его силой и проклятием.

***

Дэриан сидел на полу, обложенный страницами, исписанными его дрожащим почерком. Календарь на стене был расчерчен красным — дни, недели, фазы Луны. Он ждал. Терпеливо, как учил отец. Но Луна не слушалась. Месяц проходил за месяцем, а нужной ночи всё не было. То облака затягивали небо, то день выпадал на будний, когда Эллисон была на людях, то что-то ещё — каждая помеха казалась знаком. Он начал верить, что сами боги испытывают его. Но когда нужная дата наконец наступила, он проспал. Проснулся от того, что солнце било в окно, и понял: ночь прошла. Луна, полная, круглая, идеальная для ритуала, ушла за горизонт, унося с собой его шанс. Дэриан смотрел на часы, на календарь, на свои дрожащие руки и не мог поверить. Как? Как он мог пропустить? Он готовился месяцами. Он перечитал все книги. Он выучил слова наизусть. И проспал. Голоса в голове зашептали зло, обвиняя. Он зажал уши ладонями, но они не замолкали. «Ты никчёмный. Ты не достоин. Она не твоя». Дэриан закричал — глухо, хрипло, как зверь, попавший в капкан. Кричал долго, пока не сорвал голос, пока не забился в угол, обхватив колени руками. В ту ночь он смотрел в потолок, на котором танцевали тени от проезжающих машин, и думал. В его голове, среди голосов и обрывков отцовских проповедей, созрела одна простая, страшная мысль. «Если она не достанется мне — не достанется никому». Он не мог допустить, чтобы Эллисон жила счастливо с кем-то другим. Чтобы она смеялась, любила, строила планы. Её счастье было оскорблением. Доказательством того, что он не нужен, что он не особенный, что он просто больной мальчик с ножом и дешёвым плащом. Дэриан перестал готовиться к ритуалу. Он начал готовиться к другому. Он больше не оставлял коробки. Не писал записок. Не следил из тени. Он затаился — глубже, чем раньше, — чтобы продумать всё до мелочей. Он купил верёвки, кляп, новое лезвие — острее, чем то, что нёс в тот вечер в сквере. Он нашёл место. Старая церковь на окраине, заброшенная, с протекающей крышей и алтарём, который помнил не одно жертвоприношение. Там он установил свечи, начертил символы, положил на алтарь чёрную ткань. Он не знал, сможет ли совершить ритуал без нужной Луны. Но ему уже было всё равно. Главное — чтобы она была с ним. Даже если для этого придётся связать её, заткнуть рот и держать в подвале, пока он не дождётся следующей ночи. Или следующей. Или вечности. Дэриан не думал, что будет дальше. После ритуала. После того, как он принесёт жертву. Ему казалось, что тогда всё закончится — и страхи, и голоса, и эта вечная, грызущая пустота внутри. Он станет кем-то. Она станет частью его. Навсегда. «Если не достанется мне — не достанется никому». Он повторял эту фразу, как мантру, перебирая чётки на запястье. В его комнате пахло кровью, ладаном и разложением — коробки с мёртвыми животными он перестал выбрасывать, они гнили в углу, наполняя воздух тошнотворной сладостью. Дэриан не замечал. Он уже был в другом мире, где их встреча была предрешена. Исход — тоже. Он ждал. Скоро. Очень скоро.