Контроль не включëн

Сейчас Стью стоял на колене. Мансарда горела огнями — свечи, гирлянды, тусклый свет от белоснежного торшера, который она когда-то назвала «уютным уродцем». Пахло полынью и корицей — он специально заварил тот самый чай, который она любила. Люцик, как всегда, развалился на диване и даже не думал вставать. Эллисон смотрела на него. ООна смотрела, и в её жёлтых глазах, обычно таких спокойных, плескалось что-то огромное, тёплое, почти невыносимое. — Стью, — сказала она тихо, но голос не дрожал. Она вообще редко дрожала. — Ты серьёзно? — Я никогда не был серьёзнее, — ответил он. Голос был хриплым, как будто он не пил несколько дней. Просто слова застревали в горле. В его руке была коробочка. Маленькая, бархатная, тёмно-бордовая. Он купил её сразу после того случая в сквере, когда Дэриан полоснул его по губе. Тогда он понял. Не в тот момент, когда кровь заливала подбородок, и не когда она бежала к нему через мокрый парк. А потом, дома, когда она промывала рану и её руки не дрожали, хотя, наверное, должны были. Она была спокойна и твёрда, как скала, и он вдруг подумал: «Я хочу, чтобы она была моей навсегда» Кольцо внутри было простым. Чёрный металл, тонкий, с гравировкой на внутренней стороне — «Per aspera ad astra». Через тернии к звёздам. Символ их медальона, их жизни, их обещания, которое он пока не умел назвать. — Эллисон, — начал он, и голос сорвался. Он сглотнул, провёл рукой по волосам — они были распущены, мешали, падали на глаза. — Я не умею говорить красиво. Ты знаешь. Я вообще не умею говорить. Но я умею быть рядом. Когда ты плачешь — я молчу рядом. Когда ты злишься — я терплю. Когда тебе страшно — я иду в ту же темноту, что и ты. Она слушала, не перебивая. Её руки сжались в замок на коленях. — Ты научила меня, что контроль — это не любовь. Что стены — не защита. Что настоящая сила — не в том, чтобы не бояться, а в том, чтобы бояться вместе. Я не хочу быть никем другим. Не хочу никого другого. Я хочу быть твоим. Только твоим. Навсегда. Он открыл коробочку. Кольцо блеснуло в свете свечей, и Люцик вдруг открыл глаза, будто почувствовал важность момента. Эллисон посмотрела на кольцо, потом на него, потом снова на кольцо. — Стью, — повторила она, и теперь в её голосе появилась та самая дрожь, которую она так умело прятала. — Ты понимаешь, что я — не подарок? Я — человек со своей тьмой, своими тараканами, своим прошлым. Я не буду тебя слушаться. Я буду спорить. Я буду уходить в себя. Я буду… — Ты будешь собой, — перебил он. — А я буду собой. Мы уже научились. Пять лет. Пять лет, Эллисон. Я знаю, как ты пьёшь чай. Как ты трогаешь книги, когда думаешь, что никто не видит.Я знаю тебя всю. Не ту, которую ты показываешь миру, а ту, которая просыпается по утрам с растрёпанными волосами и ругается, что кофе слишком горячий. И я хочу просыпаться рядом с этой женщиной. Всегда. Oна молчала долго. Свечи потрескивали. За окном шумел город. Внутри мансарды были только они двое и кот, который уже заснул снова, потому что драма его не касалась. — Встань, — сказала наконец Эллисон. — Не позорься. — Нет, пока ты не ответишь. — Ты будешь стоять на колене всю ночь? — Если придётся. Она закатила глаза — жест, который он видел тысячу раз, но сейчас он показался ему самым прекрасным жестом в мире. — Дай сюда, — она протянула руку. Стью, не веря своим ушам, вложил коробочку ей в ладонь. Она достала кольцо, повертела в пальцах, прочитала гравировку вслух: — Per aspera ad astra… — потом посмотрела на него. В её глазах стояли слёзы, но она не плакала — она улыбалась. — Ты невозможный, Стью. — Знаю. Так да? — Да, — выдохнула она, и это слово разбило последние стены, которые между ними ещё оставались. — Конечно, да. Он встал так резко, что чуть не упал. Схватил её в охапку, прижал к себе, зарылся лицом в её фиолетовые волосы, пахнущие жасмином и полынью. Она смеялась ему в плечо, гладила по спине, по шраму на губе, по волосам. Они стояли обнявшись, пока свечи догорали и за окном занимался рассвет. Люцик проснулся, спрыгнул с дивана и потёрся об их ноги — напомнить, что пора ужинать. — Завтра скажем Лексу и Золе, — сказала Эллисон, не разжимая объятий. — Завтра. Сегодня — наше. — Сегодня — наше, — согласилась она. Они так и уснули на диване, сплетённые в одно целое. Кольцо на её пальце тускло поблёскивало в лучах утреннего солнца. А где-то в городе, в своей прокуренной квартире, Дэриан точил нож и не знал, что в эту самую минуту его жёлтоглазая мечта стала чьей-то невестой.

***

Лекс узнал первым. Не потому что он заметил кольцо — он вообще был невнимательным к деталям. А потому что Стью не умел скрывать счастье. Оно вылезало из него, как пар из перегретого чайника — неконтролируемо, шумно, со свистом. Он улыбался. На репетиции. Просто так, без повода. Лекс два раза проверил, не сломался ли у него малый барабан. — Ты чего? — спросил он, опуская гитару. Стью посмотрел на Золу, на Лекса, перевёл взгляд на дверь, где должна была появиться Эллисон с пиццей, и вдруг сказал: — Я сделал предложение. Лекс выронил медиатор. — Чего? — Предложение. Эллисон. Она сказала да. Зола, которая сидела на диване и делала вид, что настраивает синтезатор, замерла. Потом медленно повернулась к Стью. — Ты в своём уме? — спросила она беззлобно. — Возможно, нет, — ответил Стью. — Но это неважно. И тут в гараж вошла Эллисон с двумя коробками пиццы и пакетом колы. Лекс уставился на её левую руку — кольцо было чёрным, почти незаметным в полумраке, но оно было. Он заорал. Лекс орал несколько минут. Он метался по гаражу, размахивал гитарой, цитировал какие-то песни, пытался обнять Стью, потом Эллисон, потом снова Стью, потом чуть не задушил их обоих. Он орал, что «это офигенно», что «они лучшие», что «он будет свидетелем, даже если его не позовут». Он орал так громко, что соседи снова постучали по батарее. Лекс не обратил внимания. Зола молчала. Она просто смотрела — на кольцо, на Эллисон, на Стью, который всё ещё улыбался той странной, непривычной ей улыбкой. Потом встала, подошла к Эллисон и обняла её. Крепко, по-настоящему, как обнимают сестру. — Ты счастлива? — спросила она тихо, почти шёпотом. — Да, — ответила Эллисон. И Зола поверила. Потому что в глазах её подруги не было ничего, кроме правды. Когда Лекс наконец выдохся и сел на подоконник, вытирая вспотевший лоб, он вдруг спросил: — А когда свадьба? Стью и Эллисон переглянулись. — Не знаем, — признался Стью. — Мы только вчера… — Через месяц, — перебила Эллисон. — Никаких пышных церемоний. Просто распишемся. Вы — свидетели. — Ты серьёзно? — Лекс подскочил. — Серьёзнее некуда. — А платье? А гости? А… — Я сказала — никаких пышностей, — Эллисон посмотрела на него с лёгкой угрозой. — Если хочешь — надень костюм. Но чтобы без клоунады. Лекс прижал руку к сердцу. — Я буду сама элегантность. — Я тебе не верю, — сказала Зола. — А тебя никто не спрашивает. Они сидели в гараже, ели холодную пиццу, пили колу из горла, и Лекс всё ещё иногда вскрикивал, видимо, переваривая новость. Стью смотрел на Эллисон, на кольцо на её пальце, и не мог поверить, что это происходит с ним. С человеком, который боялся дышать слишком громко, чтобы не спугнуть счастье. Когда они уходили, Зола задержала Стью на минуту. Положила руку ему на плечо и сказала: — Ты стал другим. Когда я впервые тебя увидела, ты был как камень. Холодный, закрытый, непробиваемый. А сейчас… сейчас ты живой. Спасибо ей за это. Стью не знал, что ответить. Кивнул. Зола ушла, а он ещё долго стоял в дверях гаража, глядя, как Лекс обнимает Эллисон на прощание и что-то кричит про «день, который она не забудет». — Что он сказал? — спросил Стью, когда Эллисон подошла к нему. — Что устроит тебе такой отрыв, что мы разлюбим друг друга до свадьбы, — усмехнулась она. — Поверить ему? — Конечно. Лекс умеет только одно — делать из нормальных событий цирк. — А ты не хочешь цирка? — Нет, — она взяла его за руку, переплела пальцы. — Я хочу тишины. — Кот не подпишет брачный контракт, — заметил Стью. — А зря.

***

Они расписались в маленьком сером здании ЗАГСа на окраине города, где не было других пар с лимузинами и охапками алых роз. Была только тишина казённых коридоров, запах старых бумаг и равнодушное лицо женщины, которая зачитала стандартные фразы, даже не взглянув на их сцепленные руки. Стью был в чёрном костюме, который он купил накануне в комиссионном магазине — единственном месте, где нашёлся пиджак по его узким плечам. Эллисон — в длинном тёмном платье, которое сама сшила из старого бархата, купленного на блошином рынке. Она не хотела белого. Сказала, что белый — цвет пустоты, а её жизнь давно заполнена другими оттенками. Лекс пришёл в костюме, который он называл «парадным», — на самом деле это была его единственная приличная одежда, купленная на выпускной, с рукавами, которые стали чуть короче, а брюки — чуть уже. Он держался с достоинством ровно три минуты, а потом начал шмыгать носом и тереть глаза, делая вид, что «просто пыльно». Зола молчала. На ней было простое чёрное платье, никаких украшений, только её обычные серьги-лунницы. Она смотрела на Стью и Эллисон, и в её глазах читалось что-то, похожее на тихую, сдержанную зависть. Не злую. Ту, которая бывает, когда видишь что-то правильное. Они сказали «да». Негромко, без надрыва, как будто просто подтвердили то, что и так было очевидно. Стью надел ей на палец простое чёрное кольцо, которое она выбрала сама, без камней, с едва заметной гравировкой внутри — «Domus meus es» — ты мой дом. Она надела ему такое же, только шире. Их пальцы соприкоснулись, и на секунду Стью показалось, что он чувствует, как бьётся её пульс — ровно, спокойно, в такт его собственному. Потом они вышли на улицу. Дождь уже прошёл, и асфальт блестел под ногами, отражая низкое серое небо. Лекс курил в сторонке, заливая стресс никотином. Зола фотографировала на старый плёночный аппарат, который носила с собой повсюду. Она сказала, что цветные снимки будут фальшивыми, поэтому зарядила чёрно-белую плёнку. Стью не спорил. Эллисон смотрела куда-то вдаль. Он проследил за её взглядом — пустота. Только мокрые качели и скамейка у ЗАГСа. Остановился рядом, обнял за талию. — О чём думаешь? — спросил он. — О том, что хорошо, что Дэриан не знает, — ответила она, не оборачиваясь. — Это наш день. Стью кивнул. Про Дэриана они не говорили уже долгое время— он действительно затих. Может, сдался. Может, готовил что-то. Но сегодня, в этот день, не хотелось думать о нём. — Как хочешь отпраздновать? — спросил он. — Поедим пиццу дома. В мансарде. Сядем на пол, как раньше. — Без гостей? — С гостями, — она улыбнулась, кивнув на Лекса и Золу, которые уже спорили, кто больше заплакал на церемонии. Они заказали пять коробок пиццы — Лекс настаивал на шести, но Зола сказала, что тогда он не влезет в дверь. Купили дешёвого вина в супермаркете, потому что Эллисон не видела смысла в дорогом. Сидели на полу в мансарде, освещённой гирляндами и свечами, ели пиццу руками, смеялись. Лекс пытался произнести тост, но сбивался на каждом слове и в итоге просто поднял бокал, сказав: — За вас. За то, что вы есть. За то, что вы — это вы. Зола ничего не сказала. Она просто поставила свой бокал, встала, обняла сначала Эллисон, потом Стью. Потом вернулась на место и допила вино. Но в её глазах снова было то выражение, которое Стью не мог прочитать. — У нас есть новая фамилия? — спросил Лекс, когда они уже собирались уходить. Стью и Эллисон переглянулись. Они не брали фамилию друг друга. Остались каждый при своей. — Мы не сливаемся, — сказала Эллисон спокойно. — Мы рядом. Лекс хотел что-то возразить, но Зола потянула его за рукав, и они ушли. Стью закрыл за ними дверь, повернулся к Эллисон. Она стояла посреди комнаты, ещё в своём бархатном платье, с полупустым бокалом в руке. Свечи догорали. Их пламя подрагивало в такт дыханию. Эллисон выключила гирлянды — свет стал мягче, почти живым. Она стояла у окна, спиной к нему, и расстёгивала платье. Медленно. Без кокетства и спешки. Стью смотрел, как бархат сползает с её плеч, открывая бледную кожу, на которой там и тут виднелись родинки — карта, которую он знал почти наизусть. Ему всегда казалось, что она состоит из тени и света. Особенно сейчас. Луна только начинала подниматься, и в комнате было больше полумрака, чем огня. Платье упало на пол. Она перешагнула через него и повернулась. Простая чёрная сорочка — без кружев, без вырезов, просто тонкая ткань, которая не скрывала, а лишь обозначала. Он никогда не понимал, почему её нагота смущала его как в первый раз. Сейчас он вообще не понимал, как можно было её бояться. Она подошла, села рядом на пол. Потянулась к нему. Пальцы скользнули под край его футболки — он помог, стянул через голову. На его теле тоже были отметины: шрамы, уколы, порезы, ожоги. И этот новый, на лице. Она провела по нему губами. По краю, нежно, едва касаясь. От этого дыхание стало сбиваться. Им не нужно было много слов. Всё уже сказали кольца, печать в паспорте, их руки, переплетённые на столе в ЗАГСе. Но были и другие способы говорить. Она откинулась на подушки, увлекая его за собой. Волосы рассыпались по тёмной ткани — фиолетовые, почти чёрные в этом освещении. Её глаза блестели, когда он навис над ней, опираясь на локти, чтобы не давить всем весом. Она провела пальцами от его шеи вниз, по груди, по животу, очерчивая мышцы. Он поцеловал её в уголок губ, потом в щёку, в висок, в закрытое веко. Она засмеялась — тихо, прерывисто, потому что его дыхание щекотало кожу. Он улыбнулся в ответ — криво, из-за того же шрама, который теперь делал его улыбку почти зловещей. Ей нравилось. Руки двигались сами. Сорочка задралась, открывая живот, бёдра. Он целовал ключицы, плечи, ложбинку между грудями. Она выгибалась, когда его пальцы касались особенно чувствительных мест. Она была тихой, даже когда её накрывало. Только дыхание учащалось. В какой-то момент Стью остановился. Просто замер, глядя на неё сверху. Её лицо раскраснелось, губы приоткрылись, зрачки расширились, почти скрыв жёлтую радужку. Она была красивой. Не так, как модели на обложках, а так, как бывает красива вещь, которую носишь с собой много лет и каждый раз находишь новую деталь. — Что? — спросила она. — Ничего, — ответил он. — Ты моя жена. Она улыбнулась — мягко, чуть сонно, всё ещё пьяная от близости. — А ты мой муж. Иди сюда. Она потянула его за шею, и он подчинился, позволяя ей вести, переворачиваться, оказываться сверху, чувствуя, как её бёдра сжимают его талию, а волосы падают на лицо, щекочут нос, закрывают мир, оставляя только её. Потом была тишина. Она лежала на его груди, и он слушал, как её дыхание выравнивается, становится глубже. Коснулся губами её макушки, вдыхая запах жасмина и чего-то своего, домашнего. Обнял, накрыл пледом, потому что в комнате стало прохладно. — Стью, — позвала она. — М? — Спасибо. Он не спросил за что. Он знал. За всё. За этот день. За пять лет. За то, что он не сдался, когда хотелось. За то, что она не сдалась. За их странный, трудный, тёплый мир, в который они впустили только тех, кто не сломает.