1994

      Это был один из тех дней, когда после кино и после того, как Армин ушёл домой досыпать, я просто валялся на кровати и закрывал то один глаз, то другой — чисто посмотреть, как меняется картинка. Надо было читать что-то по лит-ре, писать реферат и, конечно, открыть учебник истории, но все мои мысли о школе укладывались в одно: «Да пошло оно всё».       — По телику марафон «Сайнфелда», — Микаса сунула голову в дверь, просто чтобы сообщить.       — Фу, ненавижу «Сайнфелд».       Я хотя бы сел. Уже прогресс.       Микаса так и стояла в проёме, выглядела такой же скучающей, как и я.       — Чего? — спросил я.       Она просто рыгнула, не сводя с меня глаз.       — Газировка кончилась. Сгоняй в магазин.       Потом засмеялась и увернулась, прежде чем я успел запустить в неё подушкой.       — Никуда я не пойду! Я хочу просто лежать!       — Сходи проведай своего парня! — донеслось из коридора. — Или уже стрёмно?       Вообще нет. По крайней мере, не было, пока она не сказала это. Пока не произнесла слово «парень», и я не начал реально вдумываться в этот термин. В то, что он значит. В то, что он никогда не мог относиться ко мне и Леви. Даже для Жана и Армина выбрать какой-то там ярлык было рискованно до последних пары недель. А моего двадцатипятилетнего… ну, кем он там был? Трансвестит? Бывший друг? Хрен его распределишь по полочкам.       Хотя мне вроде как хотелось разобраться. Или хотя бы сделать вид, что всё по-прежнему нормально. Хотя, может, так оно и было. Я всё ещё ловил кайф от воспоминания о его губах, после того как он, по сути, запретил себя целовать. Решил, что просто слишком много думаю, и около трёх пополудни попёрся в кондитерскую.       К моему облегчению и всё ещё тлеющему напряжению, там всё было как обычно. Я заметил, что Леви недавно постригся, а ногти накрасил чёрным. Ничего не сказал ни про то, ни про другое, и наша перепалка свелась к моему прикиду.       — Это что, разноцветная футболка?       — Ага, — я оттянул футболку, чтобы глянуть. На лице Леви на секунду отразилось отвращение. — Эй, слушай, с шмотками я беру что дают!       — А джинсы со складками у тебя есть?       Я замялся.       — Есть, — буркнул наконец.       Он только вздохнул. Разочарованно. Честно, я и сам был разочарован своими джинсами со складками.       — Зайди ко мне попозже. Я тебе кое-что из вещей отдам.       — Одежду? — переспросил я, всё ещё торча у витрины с подносом в руках.       Я видел, как на его лице вот-вот расползётся ухмылка.       — Если карты правильно разыграешь — не только.       В этот момент, с безупречным таймингом, сзади подплыл какой-то жиртрест, думающий только о пончиках, и мне пришлось сваливать.       В магазине набежало много народу, и спросить Леви, во сколько именно зайти, я не успел. Решил, что где-то после девяти, и согласился, старательно изображая расслабленность, пока потом торчал дома и смотрел пару серий «Сайнфелда» с Микасой.       Где-то в половине девятого она сказала:       — О, кстати, Энни скоро подъедет.       — Класс! А предупредить пораньше слабо?       — Можешь не сваливать, придурок. Посмотрим телик, пиццу закажем. Потусишь с нами, — она цокнула. — Господи.       Я пожал плечами.       — Да я скоро уйду. Не буду мешать.       Она протянула руку и дёрнула меня за волосы.       — Кстати, подстригись.       Я отбил её руку и попытался откинуть волосы назад, пока она лезла мне в лицо.       — Сама подстригись! — лучшее, что я смог выдать.       Когда мы наконец успокоились, и я с рычанием забился в угол дивана, Микаса улыбнулась.       — Когда ты сваливаешь-то?       — Не знаю, может, через час? — я косился на часы каждые две минуты, пытаясь делать вид, что мне пофиг. Наверное, фигово получалось. — А что?       Она пожала плечами.       — Да мы хотели по косячку раскурить. Думала, может, присоединишься.       Я несколько раз моргнул, глядя на неё. Лицо Микасы странно закаменело, запястье обмякло.       — Не смей меня осуждать, Эрен.       — Я и не…       — Знаю. Потому и спрашиваю.       Наверное, у меня на лице всё же было написано осуждение, потому что я ткнул в неё пальцем.       — И давно ты…       — С тех пор как начала встречаться с Энни. А что, имеет значение?       — Ну…       — Ага, то есть я могу надирать задницы и трахаться, а травку покурить — нельзя. Я поняла.       — Я не то имел в виду!       — Именно это.       — Микаса, да мне плевать, чем ты занимаешься! — я всплеснул руками. Врал, конечно. — Но, блин… наркотики…       — …это круто, — закончила она за меня.       Тут мы расходились. Я даже тайленол при сильной головной боли пить боялся, если честно. Просто не понимал разницы между тем, что делала Микаса, и тем, о чём так туманно говорил Леви. Я хотел быть осторожным. Это ещё одна тонкая грань бедности: если перестать быть осторожным во всём, скатываешься в безрассудство. А я хотел держать свою жизнь под контролем. Поэтому я собрался сваливать до прихода Энни.       По крайней мере, попытался. Микаса схватила меня за руку, и, даже когда я дёрнулся, я не решился просто уйти, не дослушав.       — Я её поцеловала, — выпалила она.       У меня аж дыхание перехватило.       — Чего?       — Мы… — она отвела взгляд, и впервые в жизни, кажется, смутилась. — Ну, типа, поцеловались.       Я оглянулся на дверь, боясь, что Энни сейчас войдёт и застукает нас за этим разговором.       — Я не понял, ты рада или что?       — Ну ни хрена себе! Я не… — она театрально повела плечом. — Я тебе говорю, потому что сама не знаю! Понятия не имею, что происходит, но она нравится мне больше, чем большинство людей.       — Слушай, я же просто пошутил тогда, про лесбиянство.       — Да знаю я! И я не думаю, что я лесбиянка! И она, наверное, тоже нет. Она сказала, что ты симпатичный. Но… — плечи у неё опустились. — Я просто решила, что скажу тебе, кто мне нравится. Всё. Я не такая, как ты — я не могу во всём этом разобраться за один день.       — Может… — я уставился в стену. Мы не смотрели друг на друга. — Может, поэтому вы обе и пробуете. Потому что нравитесь друг другу. Может, не надо в этом разбираться. Может, просто… чувствуешь, что оно правильное. Пока что.       Она замолчала. Я уже думал, что ляпнул не то, но когда повернулся, увидел, как её лицо в профиль кивает.       — Спасибо, — сказала она и снова пожала плечами, слабо улыбнувшись, даже когда волосы упали на глаза. — Так ты идёшь куда-то?       — Ага.       Я не стал уточнять, что иду за шмотками с рук к чуваку, который, судя по виду, сам должен был отовариваться в секонд-хенде. Я даже не был до конца уверен, что Леви позвал меня именно поэтому. Я надеялся, что причина хотя бы не только в этом. Я хотел, чтобы мы нашли дурацкий повод продолжить то, что начали утром.       — Предохраняйтесь! — крикнула она мне вслед, едва сдерживая смех, когда я уже сворачивал в коридор.       У меня не хватило духу сказать ей, что всё не совсем так. Пока нет.       Энни ещё не приехала, когда я уходил. Раза три порывался позвонить Леви и сказать, что уже выезжаю, но в итоге просто запрыгнул в машину. Хотел выглядеть непринуждённо, но бензин жечь не хотелось, поэтому я зарулил в макдак, взял колу и проторчал на парковке до половины десятого, прежде чем поехать к нему.       По пути умудрился заблудиться, свернул не туда с какого-то съезда и оказался в какой-то жопе мира, откуда еле выполз. Когда наконец въехал на территорию его комплекса, было уже за десять. Про бензин я, конечно, пролетел, но выглядеть непринуждённо теперь мог без проблем.       Из-за двери, когда я постучал, долбила музыка. Я не опознал, что именно — как и бóльшую часть того, что он ставил, когда мы были вместе, — но звучало мрачно и басовито. Я уже хотел спросить, чё за трек, но тут Леви открыл дверь.       — Думал, ты не придёшь, — сказал он без намёка на разочарование или радость. Хрен поймёшь, с чего бы такая ровная интонация.       Он стоял передо мной практически без одежды, и меня удивило не столько это, сколько то, во что именно он был одет.       Прозрачные чёрные чулки до середины бедра, держались на поясе с подвязками — такой же чёрный, сидел чуть выше пупка. Я пытался не пялиться, но не удержался и всё-таки проверил, что там под ним. Чёрные атласные трусики. Когда он развернулся, чтобы пройти в комнату, мои подозрения подтвердились.       Ну, вы помните мою слабость к разглядыванию задниц. Короче, его задница (и в этих трусиках) была произведением искусства.       Красные лакированные лодочки с убийственно острыми носами довершали картину. Я переступил порог только усилием воли.       — Я стулья купил, — сказал Леви таким тоном, будто это самое важное, что мне надо было знать. — Нужен был стол для шитья, ну и взял весь комплект. В комиссионке, конечно, но, эй, хоть что-то.       — Прости, — начал я, и вышло гораздо агрессивнее, чем я хотел. — А я разве не должен сейчас офигевать от того, как ты одет?       Он остановился, повернулся ко мне. Не знаю, специально он так встал или нет, но то, как он выставил бедро и перенёс вес на одну ногу, сделало своё дело.       — А разве ты не в курсе, что я зарабатываю на жизнь тем, что таскаю женское тряпьё?       У меня до сих пор с дыханием было не очень. Взгляд то и дело возвращался к его бёдрам, к заднице в этих трусиках. Прежде чем я смог выдавить внятный ответ, он продолжил:       — Работаю над последними штрихами нового образа. Это процесс, — он развернулся ко мне, прекрасно осознавая, что я в плену у его тела. — Я даже сиськи ещё не нацепил.       — Я… — меня задолбало осторожничать и отводить взгляд от его хозяйства, так что я просто позволил себе пялиться. — Могу поклясться, в прошлый раз, когда я тебя таким видел, там внизу было поменьше.       — О, ты заглядывал мне под юбку. Хороший мальчик, — он грациозно опустил руки и сжал ими пах, что было просто нечестно. — Посмотри внимательнее. Преображение ещё не завершено.       — Чего? — я попытался изобразить смущение, лишь бы отвести взгляд и не потерять последние остатки приличия.       — Когда я дома устраиваю костюмированные показы, я предпочитаю не засовывать яйца в задницу.       Я просто моргнул пару раз.       Он добавил:       — Скотч помогает. Иногда могу обойтись естественной укладкой, зависит от настроения. От того, насколько платье облегает. От того, насколько я хочу выебываться. Я знаю кучу девок, которые выглядят хуже меня, а туда же — строят из себя моделей с обложки. Надо держать марку.       — Так вот как ты это делаешь? — моё лицо, наверное, скривилось в гримасе отвращения, но Леви только рассмеялся. Я сильнее сжал ноги.       — Ага. Но иногда, если одежда позволяет, я могу и полениться.       Наконец я зашёл в гостиную, чтобы оценить стулья и стол из комиссионки. Там стояла швейная машинка, ножницы и обрезки ткани валялись — единственные признаки того, что тут работали.       — А платье где? — спросил я, изо всех сил стараясь не думать о том, что мог бы повесить его фото над кроватью, там, где раньше висел постер с ультрафиолетом. Благо, разговор про издевательства над яйцами на время приглушил мой стояк.       — Сейчас в сушилке, досушивается. Почти готово.       Я сел на один из стульев. Он подошёл выключить музыку и зачем-то свернул на кухню. Взял сигарету со стойки, постучал ею о портсигар.       — Кстати, если надумаешь когда-нибудь закурить — дай знать. Не знаю, дошло до тебя или нет, но у меня есть заначка.       — Не, я норм.       Я просто смотрел, как он выпускает дым и встряхивает головой, убирая чёлку с лица. Я ловил себя на том, что жду этого. Жду, когда он сделает это движение. Неужели я уже настолько хорошо его знаю, что начал замечать и предвкушать его привычки?       — А почему ты вообще начал одеваться как трансвестит? — спросил я наконец. Потому что мне правда было интересно. И ещё потому, что я просто хотел слушать его голос — о чём угодно. До меня наконец дошло, что за группа играла: Concrete Blonde. У Микасы был такой же альбом.       — Потому что я всегда думал, что в девчачьем буду выглядеть лучше, — ответил он почти сразу, копаясь в чём-то на столешнице и даже не обернувшись. С таким видом, будто этот вопрос ему задавали уже сотню раз, или он сам себе его задавал так часто, что ответ стал чем-то обыденным. — Детство было дерьмовым: низкий, худой, и хотелось, чтобы меня трахали, как девчонку. Ну я и подумал: а почему бы просто не одеваться как девчонка? Сначала это было что-то вроде желания исчезнуть. Чтобы люди не пялились так, будто я какой-то мутант. Вписаться. Но выйти на люди в таком виде у меня кишка не хватало. Я начал это делать ещё до того, как узнал, что есть другие такие же. Долгое время это был мой секрет, а потом мой первый нормальный парень спросил, не хочу ли я заняться дрэгом. Я спросил: «Что это?» И когда он объяснил, я просто охуел от радости. Потому что я уже это делал. Стоял перед зеркалом и представлял, что я Бетт Мидлер или Глория Эстефан. Так что… да. Вот так. Остальное уже история.       Я переваривал это минуту, осознавая, что за этот короткий рассказ узнал о нём больше, чем ожидал узнать за всю жизнь. Откровения всегда приходили, когда их совсем не ждёшь.       — Это реально круто, — сказал я, потому что не знал, что ещё можно сказать.       Он стоял между мной и кухней, прислонившись к стене в своей привычной манере, и курил. В тишине было что-то успокаивающее, и когда он заговорил, это было не просто желание заполнить паузу.       — Когда я в её шкуре, я могу забыть про все эти сомнения, понимаешь? Про то, чтобы спрашивать, что во мне кому нравится, и прочую херню. Когда я в ней, мне плевать, потому что я знаю: я выгляжу охренительно. У неё своя история. Своё прошлое. Свой характер. Когда я в ней, я улыбаюсь, я лучше флиртую, я не такой мудак.       Я вспомнил, как обвинял Жана в том, что он прячется за своим «костюмом», делая вид, что это необходимо для выживания. Осуждал его за это, как за что-то плохое. И вдруг понял, как сильно ошибался. То, что я сам никогда не испытывал такой потребности, не значило, что «костюм» и «правда» — это разные вещи.       — Я много чего тебе рассказал, — сказал он, и мне не нужно было отвечать тем же. Это был просто факт. Он сам его озвучил, и в его голосе слышалось что-то вроде удивления, будто он сам не ожидал, что так разоткровенничается.       — Я бы хотел узнать побольше о ней, — сказал я.       Леви посмотрел на меня с каким-то странным удивлением, будто не мог поверить, что я это сказал. Это было обезоруживающе — застать его врасплох, увидеть в его глазах этот обвиняющий отблеск нежности, будто он спрашивал: «Как ты смеешь говорить правильные вещи?»       — Хорошо, — он помолчал, кивнул, снова отвёл взгляд. — В следующий раз я буду в её образе. Договорились.       Я понял, что, сам того не зная, нашёл ключ. Чтобы заслужить его уважение, мне придётся узнать две совершенно разные стороны одного человека. Но я не успел себя поздравить, потому что мой рот снова сработал быстрее мозгов.       — А сейчас ты кто?       Леви промолчал. Я даже не удивился бы, если б он меня отчитал. Но я не решился поднять на него глаза после такого — наверняка же тупой вопрос — и просто замер, сцепив пальцы между колен и делая вид, что разминаю костяшки.       Я поднял голову, когда Леви вошёл в гостиную. Бёдра качались при каждом шаге, как маятник. Он приблизился, и я откинулся на спинку стула — дешёвое дерево жалобно скрипнуло подо мной. Я отвёл взгляд от его тела, хоть и с неохотой, и проследил за его движением, когда он остановился передо мной и поставил одну ногу на сиденье, рядом с моим бедром.       — А ты как думаешь, кто?       Ожидания были и так ясны, но он всё равно озвучил их. Знал, что я не отвечаю на риторические вопросы. Видимо, того, что он практически ткнул мне в лицо своей промежностью, было достаточно. Из колонок тихо играла «Lullaby».       — Прикоснись ко мне, — сказал он, глядя сверху вниз, с сигаретой в зубах.       — Я… — хотел сказать, что не знаю, как именно, но осекся, поняв, как по-детски это прозвучит.       — Куда захочешь. Если вообще захочешь, — он отвёл сигарету в сторону, давая дыму медленно подниматься от кончика. Нарочито медленно, под стать терпению его позы. — Я с утра заведён, с тех как отсосал тебе. И врать не буду: я очень хочу, чтобы ты тоже захотел.       Я хотел. Конечно, я хотел.       Я поднял руку и сам не заметил, как облизнул губы, сосредоточившись. На секунду замер над его бедром, потом сжал пальцами тёплый, скользкий шёлк чулка, плотно облегающий кожу. Заворожённый гладкостью, почти скользкой под ладонью, я провёл рукой ниже, прикусил губу, ощупывая его от икры до колена и обратно. Большой палец почти касался среднего в самом тонком месте лодыжки, но я всё равно чувствовал, как напрягаются мышцы под каждым изгибом, особенно на бедре. Положил вторую руку на другую ногу. Дыхание Леви замедлилось, стало ровнее.       В какой-то момент он отвёл взгляд, будто ему наскучило, — и я не могу объяснить, почему это вызвало во мне такой острый прилив возбуждения. Его отстранённое лицо, пока мои руки скользили по горячей поверхности его бёдер, было почти вызовом. Я смотрел прямо перед собой, чуть опустив глаза. Его член, твёрдый, оттягивал чёрный атлас трусов, но мои руки интересовало пока другое.       Я сам себя шокировал, когда издал приглушённый стон, сжимая ладонями его задницу в атласе, и Леви ответил одобрительным рычанием. Я сжал сильнее, и его бёдра чуть качнулись навстречу. Наверное, не стоило удивляться, что его задница не состояла из одних мышц, как всё остальное, но её мягкость всё равно была неожиданной.       — Поговори со мной, — вдруг попросил он.       — Ты со мной не разговаривал, — напомнил я, просто чтобы съязвить, и скользнул двумя пальцами под ткань, поглаживая отчётливый изгиб между бедром и ягодицей.       — О, прости, я был слишком занят, глотая твою сперму? Прими мои извинения, — он, впрочем, быстро подавил сарказм и снова подался бёдрами вперёд. Я начинал понимать намёки, но было невероятно видеть его хоть немного смущённым. Он и сам это понимал. Что-то подсказывало мне: он играет на опережение, и я никогда не был так счастлив, когда мной манипулировали.       Я всё ещё не знал, что сказать, поэтому просто обхватил рукой его член, натягивая мягкую ткань на головку.       — Господи, — выдохнул он и на мгновение запрокинул голову. — Я реально рад, что не подвернул его.       Странно, но мне не хотелось стягивать с него трусы. Честно, нижнее бельё было частью привлекательности, и это дало мне точку опоры, пока я соображал, как подступиться к первой в жизни дрочке. Я поднял глаза и смотрел, как Леви курит, пока я гладил его.       После нескольких движений ткань стала влажной, когда я провёл большим пальцем по головке. В этот момент Леви оставил сигарету во рту и схватил меня за плечо. Сжал сильно, используя это, чтобы удержаться и чуть качнуться.       — Охренеть как хорошо.       Я всё ещё смотрел ему в лицо. Наверное, почувствовав мой взгляд, он опустил глаза, встречаясь со мной.       — О чём думаешь? Интересно, как это отражается у тебя в голове? — он ухмыльнулся.       Я раздвинул ноги шире, давая себе больше пространства, так сказать. Сама эта фраза вызвала во мне бурю эмоций, и я задумался: а он вообще собирается зайти так далеко сегодня? Я даже душ утром не принял. Вроде не хотел, чтобы это случилось вот так, но в то же время — дико хотел.       — Ни о чём. Я вообще не… не думаю. Просто пытаюсь сосредоточиться. Это правда так приятно?       — Правда приятно, — заверил он. — Хочешь знать, о чём я думаю?       Я кивнул.       — Спорим, ты можешь трахаться всю ночь напролёт.       Я глубоко вздохнул, зацепил пальцами резинку трусов, оттянул и выпустил его член наружу. Позволил ему говорить, а сам уставился на него, сжал крепче и принял тот факт, что первым моим побуждением при виде него было странное чувство голода.       — Не сразу, конечно, но как только распробуешь член, спорим, ты позволишь мне водить тебя из комнаты в комнату и просто драть без остановки, — я даже не заметил его руки, пока она не провела по моим длинным волосам у щеки и не скользнула к подбородку. Я реально ахнул. Знал, что он хочет почувствовать, как горячеет моя кожа. — Я вижу это. У меня нюх на людей, и я уже вижу: ты ненасытная маленькая шлюшка.       — Я… — честно, меня разрывало между возбуждением и ужасом. Я понятия не имел, что будет дальше, и Армин был абсолютно прав: я без понятия, что делать с чужим членом, хотя он был прямо тут. — Что ты хочешь, чтобы я сделал?       — Я видел, как ты облизывал губы, — правда? Неловко-то как. — Думаю, ты знаешь.       Сглотнув с трудом, я мысленно взмолился всем богам, потом прижался ртом к головке члена Леви и широко открылся. Запах горячего секса не сразу дошёл до меня; как только я высунул язык и лизнул, до меня дошло и то, какой смелый шаг я сделал.       Он не давал указаний, и это бесило не меньше, чем заставляло эго раздуваться. Понятия не имея, правильно ли я делаю, я просто пытался копировать всё, что видел в порно, но на практике оказалось намного сложнее, чем в теории (хотя теорию я обдумывал всего пару недель).       Его член был толще моего, но, прикинув на глаз, я понял, что я, наверное, длиннее. Впрочем, неважно. Армин был прав насчёт перспективы: Леви казался огромным, когда я попытался взять глубже, но едва достал до основания, носом коснувшись аккуратно подстриженных волос. К счастью, он не вбивался мне в рот так, как я ему. Зато неожиданно выдохнул:       — Господи Иисусе, вот это да.       Моё самолюбие взлетело до небес от этого откровенного звука желания, и я принялся сосать с новой силой. Пальцы на моём плече сжались, я почувствовал, как он медленно наклоняется надо мной. Сдерживал рвотный рефлекс, как мог, заставляя себя идти глубже, пока слёзы не защипали глаза от напряжения, и повторял снова, снова и ещё раз.       На четвёртый раз самообладание дало трещину, рефлекс сработал, я отдёрнулся с громким звуком. Вытер рот и, стараясь не смотреть на Леви, пробормотал:       — Извини…       Он хихикнул.       Его рука скользнула вверх, погладила меня по затылку — достаточно нежно, чтобы успокоить, и достаточно властно, чтобы заставить застонать.       — Всё нормально, — заверил он низким, ровным, невероятно чувственным голосом. — Жадность — это хорошо.       Я посмотрел на его член, блестящий от слюны и твёрдый до предела. Сделал глубокий вдох и снова прильнул ртом.       — А давай ты просто подрочишь мне? — предложил он, после того как я пару раз крепко пососал головку.       Затаив дыхание, я просто посмотрел на него. Он докурил сигарету и затушил где-то — на столе, наверное. Я не проверял. Когда он наклонился и провёл пальцем по линии моих губ, от пальцев пахло гвоздикой и дымом.       — Над некоторыми вещами тебе придётся поработать.       Я не сводил с него глаз и надеялся, что он не отведёт взгляд, когда я обхватил рукой его член и начал двигать. Он не отвёл. На его красивом лице отражались лишь мимолётные реакции, но такие отчётливые, что я запечатлел их в памяти (в той самой, которая выдаёт нужные картинки только в самые неподходящие моменты, ну, например, никогда на уроке математики в скучный четверг).       Глаза Леви закрылись через минуту-другую, он оскалился, дёрнувшись так, будто в него воткнули иглы.       — Блядь, — выдохнул он, а я боялся пошевелиться, боялся что-то менять — замедлить, усилить хватку, хоть что-то. — Блядь! — повторил он, и его лицо мгновенно расслабилось.       Я так засмотрелся на это выражение, что почти не заметил, как он обжигает мне руку и рубашку. Глянул вниз только когда он всё ещё лился на пол между нами, и на мгновение перестал дышать.       Звук его тяжёлого дыхания был для меня музыкой, несмотря на то, как я нервничал из-за того, что он ждёт от остатка ночи. Когда он заговорил снова, голос звучал почти так же, как в ту ночь, когда он вернулся после того, как его отымели в баре, — в ту ночь, когда он довёл мою сексуальную неразбериху до предела. Мне впервые нравилось быть причиной этого.       — Я долгое время недооценивал силу хорошей дрочки, — сказал он, выпрямляясь и проводя пальцами по животу. Всё ещё тяжело дыша, добавил почти весело: — Спасибо.       — Эм, не за что, — сказал я, глядя на свою руку и на то, что он на ней оставил.       Он проследил за моим взглядом.       — Ну, — он снова тяжело выдохнул, будто только что закончил тренировку. — Хорошо, что я всё равно собирался дать тебе одежду.       — Ха.       Я не знал, как тут принято. Вытереть? Сделать вид, что ничего не было? Сделать то, что хотелось — лизнуть, совсем чуть-чуть, просто попробовать, каково это?       Думать было некогда. Не успел я опомниться, как Леви убрал ногу с подлокотника и быстрым движением поставил её мне между ног. Прямо между ног. То есть прямо на мой член. Я вжался в спинку стула и затаил дыхание, страх снова накрыл. Даже когда понял, что ничего плохого не случится, противоречивое возбуждение всё равно действовало на нервы.       Очень хотелось спросить, какого хрена он творит, но я не смог вымолвить ни слова, когда поднял на него глаза. Выражение лица не выдавало ни одной мысли. Он сильно надавил подошвой ботинка на мою эрекцию, и я отчаянно застонал.       — Двигайся, — просто сказал он.       Я не был уверен, что смогу, но кивнул и заставил бёдра извиваться, как только мог. Трение — всё, что я воспринимал, и моя сила против его веса — единственное, на чём я мог сосредоточиться. Я двигался всё более целенаправленно, с трудом выдыхая, вцепившись пальцами в сиденье стула, чтобы удержаться в седле. Я поймал угол, при котором вес его ноги давил прямо на самый чувствительный бугорок на головке, и почувствовал, как голова идёт кругом от того, как быстро все мысли покинули мозг.       — А теперь ты скажи, — произнёс он. — Что мне делать?       — Я не…       — Если не скажешь, чего хочешь, я ничего не буду делать! — рявкнул он. — Будь мужиком, блядь.       От его тона я вскрикнул, от его громкости прижался к нему сильнее, и всё вместе выбило из меня первое, что пришло в голову:       — Отсоси ещё раз! — отчаянно выкрикнул я.       И он сделал это. О, он реально сделал. Стянул с меня штаны, встал на колени перед стулом и принялся за работу, и на этот раз я продержался дольше, чем утром. У меня было время почувствовать, сделать нечто большее, чем просто реагировать. Ожидание многое изменило, как и возможность смотреть на него сверху вниз, видеть согнутые колени Леви, его ноги в чулках между моими и красные каблуки, завершающие картину… Мне стало интересно, действительно ли ему так нравится, раз он с таким энтузиазмом повторил утренний сценарий.       Мне велели помыться в ванной, и когда я вернулся в одних боксерах, с грязной одеждой в руке, Леви бросил на пол рядом со мной небольшой пакет.       — Вот. Там пара футболок, в основном с группами, которые мне велики. Может, тебе тоже будут велики, но я ещё в комиссионку отнесу чёрные джинсы, в которых моя задница выглядит ужасно.       Я решил рискнуть и ляпнуть что-нибудь остроумное.       — Не думаю, что это вообще возможно.       Он отвернулся ровно настолько, чтобы показать, что принял замечание к сведению.       — Спасибо за одежду.       — Тебе надо перестать одеваться как в 1989-м. Надо быть чуть круче.       Леви натянул простую рубашку на пуговицах поверх чулок и трусов. Я хотел удивиться, что у него вообще есть такая рубашка, но вспомнил: у каждого, независимо от положения, есть одна приличная «выходная» вещь в арсенале. Я выдохнул, отмечая, как завершился образ. Подол рубашки заканчивался чуть выше ягодиц, трусы естественно облегали промежность, и этого хватило, чтобы на пару мгновений обмануть мой организм, заставив думать, что он готов к новым подвигам.       Леви достал складную гладильную доску и встал перед ней, отпаривая блестящее серебристое платье, только что из сушилки. Я молча смотрел, как он кладёт кухонное полотенце между утюгом и тканью перед каждым осторожным движением.       Я понял, что мне здесь комфортно. Просто сидел в тишине, как у Армина или дома. Диск кончился, он включил радио. Играла моя любимая станция, на которую мы с Армином вечно звонили заказывать одни и те же песни. Ночные диджеи даже узнавали нас по голосам. Где-то в глубине души я был рад, что Леви тоже её любит — я чувствовал с ней такую личную связь.       — Мне нравится эта песня, — сказал я. The Cranberries.       — Хорошая группа. Эта песня не показывает, насколько они злые на самом деле. У меня есть их кассета, надо тебе переписать.       — Было бы круто.       «В твоём голосе звучит надежда», — вспомнил я слова Армина и поверил в них настолько, что готов был отбросить всю осторожность.       — Ты… — начал я, но понял, что проиграю, даже не закончив фразу. Покачал головой и замолчал, но Леви не собирался сдаваться. Прошёл ещё один куплет, прежде чем он предложил мне продолжить.       — Ты хочешь… — я шумно выдохнул и покачал головой, показывая, что уже знаю — вопрос безнадёжный. — Ну, знаешь, ты хочешь встречаться? По-настоящему? Забудь, это глупо.       Он сложил кухонное полотенце быстрыми, уверенными движениями, не сводя с меня тёмных глаз. Я почувствовал, что мир сузился до размеров булавочной головки, сквозь которую я видел только его свирепый взгляд, прежде чем он отвернулся, проверяя швы на платье. Голосовые связки отказали. Я был парализован.       — Почему ты знаешь, что это глупо? — спросил он наконец, когда песня кончилась и заиграла другая, которую я узнал — They Might Be Giants, «Snailshell».       О, меня попросили озвучить все мои худшие страхи. Замечательно.       — Потому что я несовершеннолетний. Потому что ты не хочешь таких вещей. Потому что ты не хочешь ничего сложного, — я запнулся. Я уже знал, что этого говорить не стоит. Но сказал. — Потому что ты любишь кого-то другого.       Он спокойно выслушал весь список до последнего пункта, а потом развернулся с быстротой военного. Я заметил, как ловко он выпрямился в полный рост; несмотря на небольшой рост, Леви умел принимать устрашающую позу, включая в неё всё тело. Даже полуголый, в нижнем белье. Челюсть двигалась взад-вперёд, пока он обдумывал слова, и когда он прочистил горло, я понял: лучше молчать. Я отвернулся, когда он направился ко мне.       Другой стул почти бесшумно скользнул по ковру, когда он пододвинул его ногой, чтобы сесть рядом. Глянув на пол, я заметил, что он уже вытер то место, куда попала сперма. Это было символично, или я путаю с тем, что учитель рассказывал о символизме?       — Во-первых, это и так сложно. Сложно, хотим мы того или нет, потому что наши рты касались членов, а это редко бывает случайностью. Во-вторых, не думай, что я чего-то не хочу, только потому что ты решил себя пожалеть. В-третьих, да, ты несовершеннолетний, что, возвращаясь к первому пункту, и так делает всё сложным. И в этом причина. Вот в чём причина. Ты мог бы оставить всё как есть, но не оставил. Ты не унимался и открыл свой дурацкий рот.       Был и четвёртый пункт. Я приготовился.       — И наконец, заткнись нахер о том, чего не понимаешь. Просто       заткнись нахер.       Это было совсем не похоже на тот первый раз, когда он послал меня на хер, когда он меня ещё не знал и был просто первым взрослым, который общался со мной на равных в искусстве перепалки. Тогда, при первой встрече, до всех историй и общих тайн, это было одно. Сейчас, с нашей историей — какой бы короткой она ни была — его слова значили гораздо больше. Я облажался, я знал это, и пути назад не было. Но я не ожидал, что он так разозлится.       Впервые в жизни я почувствовал эту тошноту внизу живота, которую ничем не заглушить.       — Прости, — сказал я. Прозвучало фальшиво. Во мне было слишком много всего другого. Я ещё не умел выдерживать паузу перед извинениями, чтобы они звучали искренне; для меня они всегда были пластырем, быстрым способом загладить косяк. Но все мои косяки до этого были мелочью.       Леви покачал головой и встал, почесав затылок.       — В пакете ещё кассета. Я записал для тебя дурацкий микстейп, но теперь отнесись к нему серьёзно.       У меня подкосились ноги. Я еле стоял. Я понятия не имел, что делать, если он скажет уйти и не возвращаться. Меня так и подмывало разреветься, я едва мог пошевелиться. Он уже сказал быть мужиком, и я всё ещё пытался.       — Пожалуйста, не злись на меня, — сказал я так жалко, как никогда ничего не говорил.       — Я просто разочарован. Потому что я мог бы сказать «да», если бы ты не решил всё за нас обоих.       Он осторожно снял платье с гладильной доски и ушёл в спальню, избегая моего взгляда, когда я провожал его глазами. Дверь закрылась. Он не вернулся. Я сидел там, стук сердца заглушал музыку, и я не знал, что делать. Тошнота в животе становилась всё глубже, и, как любой, кто облажался, я понял свою главную ошибку: позволить другому человеку стать единственным, ради кого я просыпаюсь по утрам.       Я ушёл с позором, гадая, выйдет ли он сейчас запереть дверь и успею ли я тогда просунуть ногу и впихнуть свои извинения в щель, пока он пытается меня вытолкать. Я сунул руку в пакет и дрожащими пальцами вытащил кассету. Названия песен были написаны от руки на вкладыше, и я смотрел на них ровно столько, чтобы успеть расстроиться, увидев почерк Леви. Я засунул кассету в магнитолу с мазохистским желанием воткнуть нож поглубже.       Я ожидал чего-то мрачного, готичного, совершенно левианского. И в каком-то смысле так и было. Но вместо Depeche Mode или Bauhaus заиграла песня, которая, как и его подростковые восемьдесятые, была Heart.       — О нет, — простонал я сразу, потому что узнал эту песню.       До второго куплета я держался стоически. На перекрёстках приходилось надолго останавливаться, вспоминая, куда сворачивать — это помогало сосредоточиться и не думать. Поначалу. Руки на руле дрожали. Я не мог понять, злюсь я на него или на себя. Я позволил песне звучать, как невысказанному признанию, и губы сами шевелились в такт словам:       «Мне было плевать, пока я не встретил тебя».       Зная, насколько Леви умён, я понял, что он вложил в это смысл. Он умный и артистичный. Это был не просто дурацкий микстейп. Он сам сказал достаточно. И меня накрыло, как только Энн Уилсон спела: «and I was going to tell you tonight».       На следующем светофоре я закрыл лицо руками, чтобы заглушить рвущийся наружу крик.