1994

      Леви             Я купил пачку сигарет, когда Эрен ушёл, и выкурил её за шесть часов. Крепкие, на мой вкус даже слишком, но они отлично шли в паре с бутылкой «Wild Turkey», которую я, кажется, решил прикончить до рассвета. Хорошо, что у меня выходной, но мысль о возвращении на работу уже свинцом лежала в животе. Слишком близко к тому месту, где он живёт. Слишком много мыслей. Их всегда слишком много. Я гладил горлышко бутылки, как влюблённый, и в который раз думал: продать всё к чёрту, залить бак и свалить на другой конец страны, без карты и плана.       Каприз восемнадцатилетнего, зачитавшегося Керуаком, — усмехнулся я про себя, сидя со скрещёнными ногами в кресле у открытого окна. Я это перерос. Просто надо нажраться до такого состояния, чтобы не смочь спуститься по лестнице, не то что сорваться с места. Не хочу я этой неопределённости, жизни в чужом городе, зависимости от незнакомцев и собственного инстинкта выживания. Я слишком не люблю людей, чтобы такое вывезти. Я просто хочу отмотать время назад и перестать расстраиваться из-за пацана, который понятия не имеет, что несёт. Но если уж честно, я бы хотел не влюбляться в него с самого начала. От этого бесило. Я хмуро смотрел на луну и пытался понять: что в нём такого, чего я на самом деле, реально, потенциально хочу? Я бы прожил без его наивности и привычки перечить, без его нерешительного, эмоционального подхода к сексу, без этого его непонимания себя. Просто не хочу. Потому что, несмотря ни на что, он подходит. Он как та пара обуви, которая настолько уродлива, что не должна существовать, но каким-то образом сидит идеально, почти до смущения. И если развить метафору, они (он?) ещё и слишком дорогие, но, возможно, слишком хорошие, чтобы отказаться. В любом случае, любое решение бесило бы меня одинаково.       Я встретил рассвет у того же окна, простояв там добрых пять часов. В бутылке ещё плескалось пальца на четыре виски, когда я поплёлся в душ и с отвращением смыл с себя запах дыма. За окном орали птицы, спать не давали. Слабовато против Joy Division, которые идеально легли бы под засыпание лицом в матрас.       Попытка не быть депрессивным мелким ублюдком, избегающим солнца, — один из пунктов, которые я решил попробовать с тех пор, как Эрвин взялся меня «приручать». Так что я с огромным усилием разлепил глаза около полудня, игнорируя пульсирующую головную боль и знакомый голос в голове, твердивший, что я не заслуживаю даже попытки встать. За окном спальни застучал дождь. Романтика момента не ускользнула от меня, и я с тоской наслаждался ею, пока не вспомнил, что окно в гостиной так и открыто. По крайней мере, это заставило меня подняться. Вытирая мокрый ковёр, я массировал виски и думал о дне. Надо работать, если хочу подготовиться к завтрашнему выступлению. Так что я решил забыть об Эрене, пока печальная романтическая судьба снова не столкнёт нас, и занялся делами.       К трём часам делать стало нечего — если только не допить остатки виски, почивать на лаврах и не принять пять аспиринов до смены через двадцать часов. Праздные руки — орудие дьявола, как говорится. Обычно я почти ничего не делаю, просто зарабатываю больше проблем, когда мысли бродят сами по себе. В одной из моих праздных рук оказался телефон. Я заключил с собой торжественную сделку: хотя бы проверю, есть ли кто на том конце, прежде чем топить печали дальше.       Чистый адреналин заставил меня набрать номер и прижать трубку к уху, слушая, как пульс стучит в горле под звонки.       На третьем гудке ответили.       — Алло?       Я подумал: может, не отвечать? Всё остальное отступило, мысли сфокусировались до предела, вытеснив Эрена. Но как начать разговор? Вот вопрос.       — Где тебя, блядь, носит?       Тактичностью я никогда не отличался. Повода не было.       Повисла мучительная пауза, прерываемая звуком того, как он меняет позу. Я медленно закрыл глаза, ненавидя себя за это, потому что почти видел его, почти чувствовал запах.       — Уезжал на пару дней. Догоняю дела с тех пор, как вернулся.       Он не спросил, почему я интересуюсь — и так понятно. Что-то в его тоне подсказывало: он что-то недоговаривает, не рассказывает ту историю, которую надо. Я понял, что не знаю, куда двигать разговор дальше. Поэтому просто вздохнул.       Слова нам обоим были без надобности. Он становился тактичным, только когда был повод, а рядом со мной их никогда не было.       — Хочешь, приеду? — спросил он.       — Да, — выдохнул я хрипло, и сам удивился, как быстро это вылетело. И повесил трубку. Больше говорить было не о чем.       Когда этот тест закончился, я глубоко вздохнул, не понимая, о чём думаю, но зная, что разработаю план, как только увижу лицо Эрвина. Хлебнул виски для храбрости и пошёл приводить себя в порядок. На всякий случай принял душ ещё раз — уверен, запах сигарет въелся даже после первого раза. Смешно, что я вообще курю; ненавижу запах, остатки никотина, мысль о том, что трачу деньги на такую ерунду, когда мог бы получить более сильный и долгий кайф от чего-то другого. Но теперь, без наркоты и кокаина, сигареты не давали мне сидеть на месте, и никотин стал приятной заменой, иногда успокаивал нервы и не давал срываться. Компромисс, достигнутый с Эрвином. И всё же мне было противно думать, что он мог учуять этот запах, когда целовал меня в шею.       Вместо чего-то слишком официального (что было бы жалкой попыткой казаться непринуждённым) я натянул те же трусы и рубашку, что были на мне вчера, когда я пытался впечатлить Эрена. Если не вышло с мальчиком, хоть мужчину привлеку.       Довольная усмешка, почти торжествующая, тронула мои губы, когда он постучал в дверь меньше чем через час. Мои собственные намерения были смутны, кроме как приятно провести время, так что я понятия не имел, почему мне так нравится, что он так явно — хоть и редко — позволяет мной манипулировать.       Мы не виделись с того бара. Заключали сделки, якобы ради моего будущего, по телефону и при свете дня, но застать его наедине, на моей территории, без свидетелей — это было то, на что я за месяц так и не решился. Я не знал, изменюсь ли я. Не знал, изменится ли он. Я отбросил мысли о комментариях Эрена и открыл дверь, сразу развернувшись без приветствия, просто чтобы показать: официального приёма он не заслужил.       Я всегда был мелким манипулятивным говнюком, несмотря на то, что большинство людей не нравились мне настолько, чтобы с ними связываться.       Я прошёл к одному из новых стульев, развернулся лицом к двери и опёрся о спинку.       — Можно войти? — голос звучал почти весело. Наверное, имел право; я рассчитывал на театральность.       — Ага.       Как он смеет стоять на моём пороге таким загорелым греческим совершенством? В прихожей, в моей жизни, в поле моего зрения? Я прищурился, чувствуя, как сердце ускоряется, как всегда в его присутствии. Пытался сдержаться, но понял: ситуация накаляется, и, как обычно, единственный выход — вывалить всё на него и пусть сам решает, что делать.       На нём всё ещё были рубашка и галстук — видимо, только из школы, потому что полуденное солнце слишком жаркое для пиджака. Рукава закатаны. Подтяжки. За это я ненавидел его больше всего на свете.       Тщательно заперев дверь и убедившись, что я это заметил, он направился ко мне. Осторожные шаги, будто приручал дикого зверя. Я снова чуть не улыбнулся, почувствовав прилив самодовольства. В конце концов, какие бы эмоции тут ни были, я никогда не отказывался от возможности контролировать людей.       Он остановился передо мной, спокойно сунул руки в карманы и ждал, пока я соизволю поднять взгляд от его галстука. Я, конечно, не сдался так быстро. Пока он был просто частью декораций. Я сократил расстояние, взялся за узел галстука и провёл пальцами по ткани — шёлк. Почти надеялся, что это не так. Вздохнул, потянул вниз, пропуская через кулак, пока он не выскользнул.       Я запустил пальцы ему под подтяжки, чуть натянул — несправедливо, до чего они хороши, до чего неотразимы. Пальцы сами напряглись, когда я провёл по линиям под ними, чувствуя жар кожи и очертания мышц, обычно скрытых тканью. Сердце билось всё так же обезоруживающе ровно. Я положил руки ему на плечи, мелькнула мысль отстраниться. Вместо этого я наконец поднял взгляд — мрачные мысли заволокли голову. Я сжал пальцы, впиваясь ногтями, чтобы он почувствовал даже сквозь рубашку.       — Твоя жена знает, что ты здесь? — прошептал резко, не моргая.       — Нет, — ответил он, и на секунду в лице мелькнуло понимание — и тут же пропало. Больше никакой реакции.       Каждый из нас был бесстыден по-своему.       Я стянул подтяжки, схватил его за руки так, что должны были остаться синяки.       — Пошёл ты, — прорычал я, притягивая ближе, чувствуя, как бёдра прижимаются к нему, несмотря на все противоречивые мысли в голове. — Пошёл ты.       Он просто обхватил моё лицо ладонями и наклонился поцеловать. Сначала нежно — назло моим ожиданиям. Я вздрогнул, осознавая, что тело выходит из-под контроля. И не вернётся. Пока эти руки на мне, пока этот рот на мне.       Мы уже сплелись в поцелуе, когда я схватил его за галстук и начал накручивать на кулак, притягивая к себе, вместо того чтобы хоть на дюйм податься навстречу. Единственный способ сопротивляться — пока он не схватил меня за бёдра и не оторвал от пола. Я выдохнул ему в рот и зарычал сильнее, зубы столкнулись, когда я обхватил его ногами и почувствовал его напряжение там, где мы соприкоснулись.       Меня перевернули, раздели и усадили прямо там, как тряпичную куклу. Мелькнула мысль, что мы можем сломать новый стол, но она утонула, когда язык Эрвина оказался у меня в заднице.       Любовь так не выглядит. Слишком безумно, слишком иррационально, слишком неистово для любви. Но я должен был убедиться. Или просто хотел доказать то, что уже знал. Неважно. Я стукнул кулаком по столу, подавляя крик, который перешёл в визг, пока он с инстинктивной точностью давил пальцами на простату. Я вспомнил, каково это, почему я был так разбит несколько месяцев.       Я чувствовал только удовольствие. Всё, что нужно от случайного перепихона, с той досадной разницей, что к нему прилагался человек.       — Трахни меня, — взмолился я, как наркоман, которому нужна доза. Он был так близок к тому, чтобы стать обеспеченным, и снова превратился в развалину. Но наркоману плевать.       Он наклонился, нежно поцеловал между лопаток и прижался щекой к тому же месту.       — Нет, — сказал он тоном, которого я не мог распознать. На миг мне стало по-настоящему страшно. — Пока нет.       Я хотел спорить, может, выдать давно заготовленную тираду, но он подхватил меня на руки и понёс в спальню.       Мы почти не разговаривали часа три. Я велел ему раздеться, он спросил про предпочтения и гарантии, не считая яростных криков и непристойностей, которые я отложил в памяти на будущее. Не то чтобы я мог забыть, как его обычно спокойный голос выделял фразы вроде «мой толстый член» или «твоя тугая сладкая дырочка». Я пытался вырваться из транса, в который он меня погружал, — бесполезно.       Я кончил три раза. Он специально не дал себе кончить, потому что он такой. Я спросил, не хочет ли он курить, он согласился. Голый, мокрый от пота и от того, что он оставил во мне, я открыл окно в спальне и наполовину высунулся, пытаясь прийти в себя, всё ещё дрожа.       И снова начал заводиться. Чуть не выругался вслух от несправедливости, но вместо этого просто мрачно уставился в стену.       Я почти докурил, бросил окурок в пепельницу, стоявшую у него на животе, когда он нарушил тишину.       — Ты хорошо знал отца, когда рос?       Я замер, вернул ему сигарету.       — Клянусь богом, если ты сейчас про проблемы с отцом…       Я ждал, что он перебьёт, но нет. Фраза повисла в воздухе, незаконченная. Один из редких моментов, когда мы не понимали друг друга. Он затянулся, выпустил дым долгим выдохом.       — Мой умер на прошлой неделе, — наконец сказал он с пугающей торжественностью, раздавил окурок и отодвинул пепельницу. — Потому и спрашиваю.       Он мельком взглянул на меня. Я редко замолкал в смирении. Иногда разговор — единственная защита, я достаточно умён, чтобы держать лицо даже в жёсткой конфронтации. Но тут горло перехватило, я просто кивнул. По крайней мере, это объясняло его отсутствие. Странный юмор. Не оправдывало, но объясняло.       — Мой отец водил такси, — сказал я то, что хотел сказать. Открыл те двери, которые считал нужным. — Был низкий, как я. Правда, толстый. Звал меня коротышкой.       Ласково. Часть тайны я оставил при себе.       — Как думаешь, чему ты у него научился?       Я устроился поудобнее, не глядя на пепельницу, вздохнул, обдумывая.       — Оса ужалила — он научил обрабатывать порошком от головной боли. Водить машину. Стричься самому. Он был парикмахером на флоте, до мамы.       Я резко замолчал. Всё, чем хотел поделиться.       — А подсознательно? — спросил он. — То, как ты с людьми… может, что-то от него?       Я прищурился, глядя на него.       — Это как — как я с людьми?       — Вот так, — усмехнулся он.       Я только вздохнул, слишком вымотанный, чтобы даже шутливо стукнуть его.       — Наверное, нет. Мои родители были нормальными, я их не виню, что отказались от меня.       Осекся. Они ещё живы, а я говорю о них в прошедшем времени. Балансировал на грани, но вернулся.       — А ты чему научился?       — Контролю.       Слово вмещало многое. Я думал об этом, пока его пальцы перебирали мои мокрые от пота волосы.       Он продолжил без подсказки:       — От нас ждали определённого поведения, целей. В моей семье ты контролировал, что делаешь и чего не делаешь. И всё было на тебе. Провал — твоя вина. Успех — твоя ноша. Долги выплачены, обиды затаены. Отец научил меня требовать того же от других. Беспрекословного подчинения.       Сейчас было не время говорить, сколько в этом смысла — всё прошло без лишних комментариев. Я снова кивнул и по-кошачьи ткнулся головой в его руку.       — Он никогда не предупреждал меня, как пусто всё будет на этом этапе. Двадцать лет спустя, окончив школу, я вложил всё, что мог, в умение добиваться от людей, и вот я здесь. Чему я научился у отца — это маскировать пустоту.       Намёк был тонким. Он мог бы быть другим. Молодость — это то, что мы не выбираем. Эрвин хорошо это скрывал. Часто улыбался. Гладил меня по волосам и обнимал с искренней нежностью, оберегал, пока границы не пали под натиском секса. Эрвин был добрым. В душе он был робче меня. Но его воспитали так, чтобы он знал правду о мире. Я же шёл — и, наверное, продолжаю идти — дорогой обид и разочарований в поисках идеалов.       По крайней мере, он был реалистом. И, как большинство реальностей, ему суждено было причинить боль и мне. По крайней мере, я больше не удивлюсь, когда это случится. По крайней мере, я не буду гадать, откуда это взялось.       Я понял, что молчу, когда наконец приблизил лицо к нему и замер, ожидая реакции. Мы смотрели друг на друга стойко. Мы были мужчинами, как наши отцы, — стойко играли свои роли и не питали иллюзий.       «Эрен пошёл в мать», — вдруг осознал я с поразительной ясностью. Должно быть, так и есть.       — Ты пытаешься меня исправить? — спросил я наконец.       Эрвин выглядел ошеломлённым, но держался стойко.       — Ты сломлен?       Во мне вспыхнул огонь, дремавший, пока я пытался сохранять спокойствие.       — Я не такой, как ты.       Он задумался на мгновение, брови чуть нахмурились.       — Не могу объяснить, почему мне было так больно это слышать.       — Чего ты пытаешься от меня добиться? Всем этим? — сердце колотилось, адреналин зашкаливал. — Помощь, безумный секс, работа, квартира, всё это.       — Ничего, — всё ещё спокоен. Вот сукин сын. — Мне просто нравится быть с тобой. Ты сам нашёл работу, ты её выполняешь. Ты платишь за квартиру, я просто попросил проверить мою кредитку. Я думаю, ты чего-то стоишь, вот и всё.       Я приподнялся на локтях, нависая над его широкой грудью, глядя сверху вниз максимально спокойно.       — А если я сорвусь? Если пойду дальше, сяду на иглу и меня уволят?       — Я бы хотел знать, что случилось.       Перестань говорить правильные вещи. Перестань проявлять сочувствие. Разозлись на меня. Оттолкни.       — Ты был бы разочарован? — стиснул я зубы.       — Я бы спросил, что случилось такого невыносимого, что ты сделал это снова.       Я вытащил пистолет, который прятал за спиной, и убедился, что он смотрит мне в глаза.       — А если я скажу тебе, что, кажется, влюбляюсь?       — Только не в меня, конечно.       — Нет.       Я сделал паузу. Он молчал. Почти взбешённый, он на мгновение приподнял брови, глядя на меня, зная, что я хочу продолжить.       — В одного из твоих учеников.       Это заставило его задуматься о чём-то другом. Но о чём? Я просто хотел, чтобы он достиг своей цели вместе со мной. Я хотел, чтобы Эрвин Смит осудил меня. Но с робкой душой никогда не бывает просто, особенно если у неё сверхъестественные способности к дипломатии.       — Леви…       — Это тон для обсуждения законной содомии или просто неверие, что у меня есть чувства?       Прежде чем я успел остановиться, я решил — это последний тест. То, что он скажет дальше, будет решающим. Эрвин не стал упоминать первый вариант. Вместо этого на его лице появилось выражение искренней, глубокой обиды. Он поднял руку и прижал к моей груди.       — Даже не пытайся намекнуть, что я не ценю твои чувства или что мне всё равно. Неужели ты так низко меня ставишь? Неужели ты думаешь, что я так к тебе отношусь?       Я огрызнулся; огонь вспыхнул снова. Я схватил его за запястье и убрал руку, челюсти сжались.       — Я должен извиниться? И поверить тебе, после того как ты так и не сказал, что женат?       Я должен был догадаться, что у него готов ответ.       — Предполагалось, что с тобой будет просто, — это было как удар в грудь, но так легко было принять за правду, за единственное возможное объяснение, что я чуть не кивнул. — Я увидел тебя и решил трахнуть что-то красивое, выкинуть из головы и закончить на сегодня. Я так делал раньше. Представь себя в шкафу, хотя бы на мгновение. Ты не был особенным, когда я встретил тебя. Не то чтобы я целился в тебя. Ты первый попросил о помощи. Ты открыл рот. Потом ты показал мне, кто ты, и я влюбился. Это была моя ошибка. Но я не жалею. Знаешь что? Мне нравилось то, что у нас было! Хотя это было ужасно, я дорожу этим. Честно, мне больно, что у тебя есть кто-то другой. Но я и счастлив. Для нас обоих лучше прекратить. Это хорошо для меня. Это хорошо для тебя.       Он мог бы остановиться, и я бы разозлился, но он продолжил.       — Ты взрослый и умный. У тебя есть импульс. Не трать его впустую.       — А если я хочу тратить впустую? — я всё ещё хотел чувствовать его тело рядом. Всё ещё не хотел уходить. Да, это была конфронтация, но всё равно интимнее всего, что мы делили. — Если мой жизненный выбор — сдохнуть в переулке?       Он схватил меня за шею. Потянул вниз. Я приоткрыл губы, встречая его поцелуй, и мы сплелись в едином гейзере ярости, пока я не оказался сверху, вцепившись в его плечи, прокручивая в голове всё сказанное и понимая: это конец, что бы мы ни говорили дальше.       — Вина, — прошипел он, прижимаясь губами к моим, будто знал, о чём говорит. В тот момент я даже не хотел вникать. Никогда. — Вина — мощный мотиватор.       — Но ты…       — Только не я! Не живи ради меня! Боже, я хочу трахать тебя вечно, чтобы это было спасением, но это разрушает и мою жизнь. Я хочу, чтобы ты был здесь, и, как бы пафосно ни звучало, я хочу быть твоим другом! — он даже закатил глаза, зная, что я отвергну это из-за формулировки. — Я хочу иметь право отдавать тебе то, что у меня есть. Ты можешь отказаться в любой момент. В любой. Но даже если продолжишь брать, я не хочу, чтобы ты считал себя шлюхой.       Я открыл рот, но не смог сказать то, что собирался.       Это задело.       — Ты так и думал, — выдохнул он, и его голубые глаза чуть затуманились разочарованием.       — Думал.       — Я никогда не хотел, чтобы ты так думал.       Я тяжело закрыл глаза, вздёрнул подбородок, пытаясь держать лицо, даже когда почувствовал, как наворачиваются слёзы, потом ещё. Он протянул руку и стёр их. Я не мог не видеть в этом символ — я позволил. Когда самообладание наконец оставило меня, я всхлипнул и уткнулся в его грудь. Сжав кулак, я ударил его туда сильнее, чем ожидал. Он застонал от удара, но промолчал. Его руки скользнули по моей талии, и я всё ещё чувствовал себя в безопасности. Я злился сильнее прежнего, потому что всё ещё чувствовал себя в безопасности.       — Ты должен был быть тем самым, — выдавил я с трудом и понял, что не остановлюсь. — Я встретил тебя и почувствовал то, что должен чувствовать, когда всё правильно. Бабочки, судьба, вся эта химическая тяга, и это выносит меня настолько, что люди замечают. Я схожу по тебе с ума, и меня это бесит! Я зол прямо сейчас! — я дышал через нос, цедя слова сквозь зубы. — Потому что я не люблю тебя! Я понял это, но легче не стало. Я не знаю, как с этим быть, а ты просто лежишь и продолжаешь быть правым. Всё, что ты говоришь, идеально, даже когда бесит. Кажется, всё, что ты делаешь, — для меня. Ты трахаешься как бог, выглядишь как кинозвезда, ты богат, ты умён. Что за хрень?       Я выдохся. Эмоциональный счёт был пуст. Я глубоко вздохнул, понимая, что опустошён.       — Что, чёрт возьми, с нами не так? — спросил я уже спокойнее, задыхаясь от собственного смятения.       — У моих родителей были деньги на Брауна. Я унаследовал деньги. Я так трахаюсь только с тобой. Моя жена считает меня отстранённым. Даже с другими я сдерживаюсь.       Я поднял глаза, чувствуя, как лицо впервые за несколько часов расслабляется, мысли возвращаются в русло.       — Надо заметить, тебе нечего возразить на «выглядишь как кинозвезда».       — Молодой Пол Ньюман, думаю.       Я фыркнул.       — Не обольщайся насчёт «молодой».       Он был вылитый молодой Пол Ньюман.       — Мы должны быть правы, — я успокоился. Настолько, насколько вообще мог. Чувствовал, что расчёт стоит за плечом и наблюдает. — Зачем тебе нужно было ходить со мной по трущобам?       — Прости.       — Меня тошнит от мужиков, которые просят прощения.       Он оставил это без ответа, как и многие мои вопросы-приманки.       — Мне нужно отлить, — наконец сказал он.       Я перевернулся и наблюдал, как он тянется на краю кровати, обводя взглядом линии его спины так же, как час назад обводил языком.       — Ты безнадёжный сентиментальный дурак, — заметил я и мягко толкнул его ногой. Он обернулся на полпути, и я мог только предполагать, что наши ухмылки совпали. — Тебе стоит сосредоточиться на помощи детям, — я сделал паузу. Слишком хорошая возможность, чтобы упустить. — Только не своим членом.       — Что, ревнуешь?       Туше.       — Ну, я, наверное, всё испортил. Скорее всего.       Я натянул рубашку и больше ничего. Дал ему время одеться и ждал на кухне с чашкой кофе. Я старался не пялиться на его растрёпанный, полуодетый вид, когда он появился, но всё же подавил стон, прикрыв рот кружкой.       — Спасибо, — сказал он, заправляя рубашку и вставая напротив у стойки.       — Это всё?       Он выглядел ошеломлённым вопросом. Я был ошеломлён тем, что чувствовал себя таким спокойным.       — Если ты считаешь, что влюбляешься настолько, чтобы заявлять об этом после секса, это нужно прекратить. По крайней мере.       — Он несовершеннолетний.       Часть меня всё ещё хотела, чтобы он ушёл злым. Я не терял надежды, что это возможно.       Эрвин вздохнул и взял свою кружку.       — Я хорош в своей работе, но не собираюсь лицемерить. Быть геем в старшей школе и так хреново, не мне судить. Тем более я сам лицемер. Я знаю, как трудно тебя зацепить, и, кто бы он ни был, похоже, у него получилось, — он сделал глоток и посмотрел на меня. — Ты делаешь его счастливым? Ты собираешься исправлять то, что, по-твоему, испортил? Ты всё испортил из-за меня? Если так, мне жаль ещё больше.       Я отвёл взгляд, давая косвенное «да» на все вопросы.       — Ты будешь добр к такому уязвимому человеку?       После тяжёлого, разочарованного выдоха я сказал то, что думал:       — Это больно.       — Да.       — Зачем ты вообще это сделал?       — Потому что я трус.       Этого было бы достаточно. Он мог бы оставить кружку, и я бы смотрел на её край, думая, как это трогательно, пока в последний раз вытирал бы всё, к чему прикасались его губы, включая собственное тело. Но он должен был пойти дальше. Потому что он был самым худшим и лучшим, что случалось со мной.       — Двадцать лет назад я бы убил, чтобы оказаться на его месте. Иметь такого, как ты, ради которого можно быть храбрым, — я почувствовал знакомое жжение в глазах и захотел снова ударить его в грудь. — Ты исключительный. Леви, ты красивый, умный и такой хороший. Настолько хороший, что изо всех сил пытаешься убедить всех, что это не так.       Я напрягся, когда он шагнул ко мне, и вздрогнул, когда он коснулся моих волос. Он знал, что больше не имеет на это права, поэтому в последний момент отдёрнул руку. У меня перехватило дыхание при виде грустной улыбки на его лице.       — Я десять лет пытался ничего не чувствовать, — сказал я. Я не вытер слезу, которая скатилась по щеке. Он уже видел, как я плачу. Эрвин видел меня во всех состояниях, кроме счастливого. Мне нечего было скрывать. — Зачем ты это делаешь?       Он наклонился, и мы снова отодвинулись, чтобы он мог поцелуем стереть слезу с моей щеки.       — Сукин ты сын, — одними губами произнёс я, не договаривая.       — Ты уверен, что это всё из-за меня?       Он не попрощался. Это были его последние слова, и, очевидно, он хотел, чтобы я над ними подумал. Когда он уехал, я сел в машину, оставив в квартире капсулу времени, чтобы поразмышлять об этом в лучшем расположении духа. Я вывел «Камаро» на шоссе, разогнал до девяноста, заставляя сбавлять скорость, разгоняясь достаточно, чтобы слышать, как она попадает в ту сладкую точку между третьей и четвёртой, где двигатель урчит, как сексуальное мурлыканье.       Я сделал круг по городу и вырулил на окружную, к старой стоянке у промзоны, пока солнце ещё не село. Где-то в глубине души я надеялся увидеть там старый, убитый универсал, но был один. В каком-то смысле, это даже хорошо — появилось время подумать. После дождя над пустырём пахло свежей землёй. Я закрыл глаза и вдохнул поглубже.       — Нет, — сказал я вслух. — Точно нет.       Я сидел, скрестив ноги, на капоте своей машины, с опущенными стёклами и включённым радио, и когда небо окончательно потемнело, я наконец ответил на этот вопрос.