1994

      — Что это, блин, такое? Что ты сделал?       Я замешкался с ответом. К счастью, пока мы ехали, я сидел справа от Микасы, но как только мы припарковались у «Гнутого Дуката», она приоткрыла рот, разглядывая красную отметину возле моего рта. Протянула руку, будто собираясь стереть, но я перехватил её запястье — чётким движением, как в карате.       — Порезался, когда брился перед выходом, — сказал я как можно тише, перекрикивая музыку.       Она надула губы в сочувственной улыбке, а через минуту не сдержала смех.       — Прости, я даже не знала, что ты уже бреешься.       — Тише. У нас общая ванная, как ты до сих пор не допёрла?       Микаса не стала переодеваться — осталась в любимом комбинезоне и футболке, в которых каталась на скейте. Она пришла за моральной поддержкой и шоу. Я же, наоборот, запарился с выбором одежды.       — Футболка и джинсы, — донеслось из коридора, где она торопила меня.       В итоге, после трёх вариантов, я остановился на футболке и джинсах. Не его джинсах, нет. Это было бы уже чересчур. Я пытал её по дороге, теребя футболку Roxy Music, требуя рассказать, что сказал Леви. Микаса заявила, что не собирается выдавать ничего, что дало бы мне несправедливое преимущество. Я, конечно, пытался спорить, но она даже не сказала, от чего именно я должен защищаться. Зато велела накинуть сверху фланельку — на улице холодно.       При редком стечении обстоятельств я даже чувствовал, что выгляжу нормально, хотя желудок, кажется, решил выпрыгнуть через горло.       Ханджи возилась у входа, когда я вошёл, но проводила меня понимающим взглядом.       — Мне нравится твой наряд, — буркнул я, когда она поставила мне на руку красный штамп.       — Спасибо, — ответила она, глянув вниз, будто вспоминая, во что одета. Простое чёрное платье с высоким воротом и широким поясом на талии. В очках и ботфортах она напоминала Лизу Лоэб. Сзади уже заходили люди, но Ханджи подалась вперёд и быстро чмокнула меня в щёку. — Рада тебя видеть.       Я думал только о царапине на скуле.       — Всё норм, — попыталась успокоить Микаса. — Не так уж заметно.       По её настоянию мы сели ближе к сцене. Я снова спросил, не хочет ли она мне что-то сказать.       — Нет, — отрезала она. — Леви попросил тебя прийти, мы здесь. Ты со мной, расслабься. И заткнись, а то начну называть тебя Ники.       — Ники? Серьёзно? Тебе двенадцать?       В «Дукате» было людно и шумно, и толпа только прибывала. Для меня время тянулось бесконечно, но так и должно было быть. Дошло ли до Леви, где бы он там ни прятался за кулисами, что я здесь? Настолько ли я особенный, что Ханджи ему сказала? Или она просто была странно отстранённой, когда заходила поболтать, и это я проецирую свои нервы на занятую хозяйку клуба?       В прошлый раз, когда я видел Ханджи, она заботилась обо мне, пока Леви ушёл трахаться с кем-то другим. Может, она просто проявляла максимум сочувствия. А может, она до сих пор ничего не знала. Прошло-то всего два дня. Для меня это был конец света, но не для неё же.       Шоу началось в одиннадцать. Чем дольше я сидел, пытаясь поддерживать светскую беседу с теми, кому меня представляла Микаса, тем сильнее тряслась моя нога под столом. Нервы были на пределе, а от футболки Леви всё ещё пахло им. Но вот музыка стихла, старая акустика затрещала, и на сцене зажглись огни.       Я глубоко вздохнул, хотя понимал, что Тирн Дезэль появится не сразу.       Ведущая была совсем не тем стариком, что в мой первый вечер. Наоборот. К восторгу толпы на сцену вышла блондинка в расшитом пайетками платье, длинные бахрома струилась там, где ткань не облегала фигуру. На вид ровесница Леви, но из-за макияжа точно не скажешь. Синие тени до самых бровей, губы красные, как пожарная машина. Рядом с ней макияж Леви казался естественным.       Но она была прекрасна, и я невольно улыбнулся.       — Это Нана. Крошка Нана, но я зову её просто Нана, — прошептала Микаса. — Она прикольная. И очень милая.       Крошка Нана владела сценой, голос у неё был такой, что микрофон казался лишним. Я жаждал только выступления Леви, но не мог не залипнуть.       — Мне сказали, что теперь я разогрев у Тирн Дезэль — объявила она через пару минут, уперев руку в бок и сделав невозмутимое лицо. Из зала донеслись смешки и выкрики. — Да-да, мило. Потому что, как мы все знаем, никто не «разогревает» Тирн, если вы понимаете, о чём я.       Я открыл рот от смеха, а Микаса рядом закинула голову и захохотала в голос.       Нана повернулась, рука всё ещё на бедре, и закричала куда-то за кулисы, явно адресуясь к Тирн:       — Милая, ты такая крохотная! — пауза. — Куда ты всё это прячешь?       Я непроизвольно покраснел.       — Но я не хочу быть как Тирн… слишком стильная, слишком тихая. Я хочу быть как Тоня Хардинг, — одобрительные возгласы, и Нана изобразила искренний шок. — Выслушайте меня! Тоня Хардинг — идеальная стерва. Она никому не позволяла об себя ноги вытирать и делала что хотела. Она Эвита нашего поколения — из рабочего класса, шлюховатая, не натуральная блондинка, и, возможно, когда-нибудь её сыграет Патти ЛюПоне на Бродвее.       Я мало что понял, но всё равно смеялся.       По заведённому порядку она спела одну песню и объявила хедлайнера. Нана своим солнечным настроением меня успокоила, но как только прозвучало имя Тирн Дезиль, меня накрыло. Всё тело напряглось, я не знал, чего ждать. Столько людей вокруг аплодировали альтер-эго Леви — это было странно. Нормально ли чувствовать собственничество к тому, кого знаешь так недолго? Я ведь даже не знал Тирн, напомнил я себе. У неё было больше фанатов, чем я мог представить; люди любили её за шоу, за красоту. Даже Жан называл её местной легендой. И всё же Леви казался таким фундаментально одиноким. Я был счастливчиком, что привлёк его внимание, или это что-то другое?       Мне нужен был один из его фирменных озарений, но вместо этого из-за закрытого занавеса вышла Тирн Дезэль, качнув бёдрами в такт вступлению. Я узнал «Kiss Them for Me». Эту песню Леви мне не давал, а купить альбом я не мог, поэтому как-то вечером позвонил на радио и попросил. Даже в записи с эфира я разобрал только половину слов. Тирн, казалось, знала их с рождения.       Единственное её выступление, что я видел, было спокойным и чувственным — в нём было место движению и красоте, но не улыбкам и не тому фейерверку, о котором говорил Леви. Тирн улыбнулась на второй строке, указала на Крошку Нану, стоявшую у сцены, пропела строчку «теперь ты, бесспорно, самая красивая» и ткнула пальцем в себя — зал взорвался.       Видеть его улыбку — видеть её улыбку — перенесло меня в другой мир. Это платье я знал слишком хорошо. Серебристые пайетки напомнили о неприятной встрече в четверг, но сейчас, глядя, как они облегают тело Тирн, как на них играет свет, когда она топает по сцене на красных шпильках, я не мог зацикливаться на негативе. Она флиртовала с нашей стороны сцены, но прямо на меня не смотрела, принимая пятидолларовую купюру от Микасы, а потом разворачиваясь так, что тёмные кудри рассыпались по плечам. Меня не покидало чувство, что нас игнорируют намеренно. Мне хотелось ещё раз увидеть её лицо, выдержу я это или нет.       Первая песня кончилась, заиграла другая. Я ждал ещё одну Siouxsie Sioux, но вместо этого повернулся к Микасе и прошептал «Ни хрена себе», когда зазвучала «Rhythm is Gonna Get You».       — Тирн реально любит Глорию Эстефан, — объяснила она и тут же уставилась на сцену.       Наверное, я был самонадеян, думая, что Леви не умеет танцевать. На каблуках и так сложно устоять, но Тирн вытворяла нечто за гранью. Чёткие, резкие движения, покачивания бёдрами с мелкими толчками и подпрыгиваниями, доказывающие, насколько она лёгкая. Но самое убийственное — она улыбалась. Я не знал, что чувствовать.       Песня кончилась, она, запыхавшись, улыбнулась под аплодисменты. Нана протянула ей микрофон, и у меня сжалось сердце. Я даже не думал, что мы услышим, как Тирн говорит; это был ещё один признак моей наивности, но, по крайней мере, у меня не было времени нервничать.       — Спасибо, — выдохнула она чопорно, но тяжело. В её голосе не было притворства — она всё ещё звучала как Леви. Хотя это было так на него похоже — брать персонажа только до определённой степени. — Большое спасибо. Ничего себе, сегодня здесь прилично народу. А я скромная девушка.       Раздался смех.       — Поэтому мне трудно поверить, что вы все пришли ради меня, — она замолчала и медленно покачала головой. — Я не то хотела сказать. — Она убрала микрофон и уставилась в зал, едва сдерживая ухмылку, закусив язык. Когда она заговорила снова, то взмахнула рукой и чопорно прижала её к груди. — Нет-нет, тут недопонимание — я леди! Я не груба, как некоторые. Я хотела сказать, что польщена, что столько людей пришли сегодня ко мне.       Ещё пауза.       — Ладно, это была шутка. Нана думает, что только она умеет шутить. Так вот, сегодня у меня ещё одна… — половина зала вздохнула, половина засмеялась. Тирн снова прикусила язык. — Это не совсем так, если вечер пройдёт хорошо, может быть, и не одна. В общем, это ещё одна новая песня. Однажды мне сказали: «Тирн, не пой баллады, это скучно», и знаете, что я ответила? — удар. — Мать вашу, идите на хер. Так что поехали.       Я смеялся слишком сильно, чтобы нервничать, и это, наверное, к лучшему. Если бы я задумался, возможно, всё бы понял ещё до того, как погас свет и заиграла песня.       Микаса заметила, как я резко вдохнул, и услышала тихий писк.       — Ты в порядке? — спросила она.       — Я не знаю, — ответил я, когда она сунула мне несколько долларов.       — На, дай ей на чай, она сегодня разрывает задницу.       Я кивнул, не слушая, потому что губы Тирн шевелились под слова «Я слышу тиканье часов…», а я пытался вспомнить, как дышать.       Я не мог сказать, сколько раз слушал эту песню за последние сорок восемь часов. Я знал каждое слово, но сейчас, в обрамлении ржаво-красных губ, они звучали убедительнее. Было ли это игрой? Лицо Тирн исказилось неподдельным отчаянием прямо перед припевом. Её брови нахмурились, она выглядела порочно, красивее, чем я мог представить, и у меня перехватило дыхание, когда она резко повернулась и посмотрела прямо на меня.       — Мне было всё равно, пока я не встретил тебя.       На секунду пальцы онемели — вся кровь прилила к голове. Я забыл, как двигаться, и, к счастью, Микаса подняла мою руку с зажатыми тремя долларами. Тирн заслуживала большего, намного большего, но я почти не соображал. Она двинулась к нам, не сводя с меня глаз, будто провоцируя отвести взгляд, и опустилась на колени. Это было сильно, как затяжной поцелуй, и так же, как поцелуй, сбило дыхание. Припев кончился, она приблизилась, наклонилась и взяла купюры из моей руки, задержав пальцы на моих.       Я должен был прошептать «прости»? Ждать, что Тирн сделает то же самое? Это было бы похоже на ожидание этого момента с Леви — лицом к лицу, наедине?       Она упала на колени в центре сцены в кульминации песни, и я действительно поверил, что это она взяла ту высокую, завывающую ноту. Сердце подпрыгнуло от выброса адреналина. Как бы то ни было, Тирн Дезэль через маску густых накладных ресниц и тональника показала мне то, во что я не мог заставить себя поверить за все недели знакомства с Леви. Возможно, он сам не мог показать это в своей собственной шкуре.       Песня кончилась, она ушла со сцены под поклоны, принимая чаевые, и больше не взглянула в мою сторону.       Я наконец посмотрел на Микасу, не представляя, какое у меня лицо.       — Ты дурак, если думаешь, что это односторонне, — сказала она прямо. Больше мне не нужно было знать, что Леви ей сказал. Никаких споров.       Несколько напряжённых минут мы сидели молча. Я кивнул на её слова, но часть меня всё ещё ждала, что она вдолбит в меня здравый смысл. Я снова начал нервничать — и что теперь?       Кто-то похлопал меня по плечу, и я подскочил, будто призрак явился.       Крошка Нана, совсем не призрак в своих побрякушках и высокой блондинистой причёске, мило улыбалась.       — Милый, мне велели за тобой прийти.       — Прийти? — с трудом сглотнул я.       Она окинула меня тёплым взглядом, прочитав мою нервозность.       — Да, милый, пошли. Ты знаешь, кто тебя ждёт.       Я взял её за руку с длинными розовыми ногтями и тремя коктейльными кольцами. Дрожа, я встал. Повернулся к Микасе:       — А ты…?       — Я в порядке, Эрен, иди, — она даже не взглянула. На секунду мне показалось, что она расстроена, но в последний момент я увидел её улыбку.       Меня подвели к двери рядом со сценой. «Вход воспрещён» было написано белым по трафарету, но, как и табличка на входе, надпись почти стёрлась. Нана открыла дверь и пропустила меня вперёд.       Я думал, мы сразу попадём в гримёрку, но коридор уходил вдаль, с дверями справа и слева. Было ощущение, что я случайно забрёл в чей-то дом, особенно когда Нана закрыла дверь, и шум клуба превратился в глухой фон.       Она показывала пальцем:       — Там гримёрка. Выход на сцену здесь. Это кладовка. Это туалет. Тот коридор… по-моему, там ещё склад, хрен знает. Странное место, — длинные пальцы сжались на моём плече, останавливая. — Когда повернёшь туда, гримёрка Тирн — первая дверь направо. Иди, забери их, милашка.       Хихикнув, она хлопнула меня по спине, и я пошёл, переставляя ноги, пока не дошёл.       Я едва постучал, как мне разрешили войти, поэтому я медленно приоткрыл дверь и просунул голову. Наверное, я выглядел как испуганный щенок. По крайней мере, Тирн рассмеялась, сидя на простом металлическом стуле лицом ко мне.       — Всё хорошо, — сказала она голосом, ещё ближе к Леви, чем на сцене.       Я проскользнул внутрь и тихо закрыл дверь, прижимаясь к ней спиной, когда щёлкнул замок. Прошло несколько секунд, и они были не такими неловкими, как я думал.       — Привет, — удивился я тому, что вообще могу говорить.       Она склонила голову в вежливом признании — такого я от Леви никогда не видел.       — Привет, — последовал мягкий, дипломатичный ответ. В тоне звучало лёгкое озорство.       Понятия не имея, что сказать, я просто смотрел на неё — на густые тёмные кудри до плеч, на идеально бледную гладкость лица. Она тихо, почти застенчиво рассмеялась и, скрестив ноги, отвела взгляд. Одна нога плавно легла на другую, ступни почти касались пола.       — Ты прекрасно выглядишь, — наконец выдавил я.       Тирн снова взглянула на меня.       — Правда? — она глянула в зеркало и улыбнулась так, что стало ясно: ей не только отражение важно. — Спасибо. Мне нравится твоя футболка.       — Спасибо, это подарок, — и я не мог не добавить: — Это странно.       — Правда?       — Будто я тебя совсем не знаю.       — Ну, что ты хочешь узнать? Садись, расскажу, — она указала на стул рядом. Я сел боком, опёрся локтями о колени, всё ещё ошеломлённый и чертовски нервный.       — Не знаю. Ты… француженка? — спросил я первое, что пришло в голову, всё так же тихо, чтобы не нарушать покой гримёрки.       Видеть улыбку на этом лице казалось неправильным, но было интересно рассматривать черты Тирн и представлять, как бы выглядел Леви с такой же улыбкой. Интересно, что её вызвало? Я представил, как она исчезает.       — Наполовину. Моя мать была горничной в Новом Орлеане. Мой отец был хозяином дома. И убийцей. Меня растили, будто у меня нет отца, а мать посвящала меня в ужасные тайны поместья, — в её тоне появились театральные нотки. — Я научилась избавляться от тел раньше, чем поцеловала первого мальчика. И именно к тому мальчику я прониклась жалостью и попыталась предупредить о его судьбе. Но мой отец… который не знал, что он мой отец… всё равно убил его, — пауза, и одна бровь хитро приподнялась. — Так что я вернула должок. В шестнадцать я сбежала с окровавленными руками, не оглядываясь, и взяла фамилию отца как последний шаг в кошмар, что меня вырастил. Каждый день я гадаю, суждено ли мне повторить наследие хаоса, но я преуспеваю, убегая от демонов.       Я выдохнул, не замечая, что задерживал дыхание.       — Это жёстко.       Её голос понизился, и я почему-то понял, что снова слышу Леви.       — Мне было шестнадцать, я хотела играть французскую горничную, которая убивает людей. Вот до чего доводят романы о вампирах.       Я хихикнул, расслабляясь, разглядывая свои руки, пока не почувствовал взгляд и не поднял голову.       — Ты ведь тоже не вампир?       — Раньше была, но решила, что это перебор, — она потрогала серёжки. — Тем более я известна своим самообладанием.       — Я… — меня накрыла нерешительность, — мне правда понравилось шоу.       — Судя по всему, оно стоило трёх долларов.       — Я бедный!       Тирн протянула руку, коснулась моего подбородка, провела большим пальцем.       — Я знаю. Это было грубо. Спасибо, что пришёл.       — Ты мне нравишься, — сказал я, кивая. Честно, нравилась. Но она была не Леви. Часть его — да, но не тот, в кого я влюбился. Тирн усмехнулась и отвела взгляд с дьявольской ухмылкой.       — Я знаю кое-кого, кому ты нравишься.       Сердце ёкнуло.       — Кажется, я знаю, кого ты имеешь в виду.       Тирн подалась вперёд и прижала два пальца к моим губам. Я замер от прикосновения и отодвинулся, когда она приблизилась.       — Закрой глаза, — мягко попросила она.       Я послушался.       Её накрашенные губы коснулись моих, и я почувствовал запах пудры и почти несвежий запах парика. Но под всем этим — аромат Леви.       — Я переоденусь, — пророкотал низкий голос у моего уха, и, кажется, я тихо застонал, когда она отстранилась. Интересно, заметила ли она порез на щеке. — Можешь подождать снаружи, если хочешь.       Мы так и не извинились, но в каждом слове сквозило ожидание. Меня трясло, когда я выходил, дверь слегка хлопнула меня по заднице. Я стоял в коридоре и гадал, что, чёрт возьми, мне делать, пока Леви не будет готов. Я мялся у двери, как пёс на привязи, минут десять. Обрадовался, когда в нескольких футах открылась дверь. Любое отвлечение сгодится.       Нана сразу заметила меня и приняла кокетливую позу.       — Привет.       Ожидание сочилось из её голоса, и я нервно рассмеялся, глядя в пол.       — Привет.       — Так это ты виноват во всём этом ущербе, — она подошла ближе, улыбаясь, оценивая взглядом. — Ты очаровательный, неудивительно.       — Эм, спасибо? Но… ущерб?       Нана закатила глаза, прислонилась к стене и тихо объяснила:       — Не парься. Ничего плохого. Но, видимо, ты тот самый… где Леви внезапно понимает, что нужно взять себя в руки или сдохнуть в одиночку. Понимаешь? Не знаю, был ли у тебя такой момент в жизни, но это переломный. Мы в драге много лет. Он никогда раньше такого не делал. С ним много всего происходило, но…       Я подумал о том, как мало я на самом деле сделал, и сопоставил с событиями, к которым не имел отношения. Вещи, о которых он никому не рассказывал.       — Нет, ты не так поняла. Я ничего такого… Я просто…       Нана наклонилась ближе.       — Я видела его лицо, когда он сказал мне привести тебя, милый. Это был хороший взгляд.       Когда дверь рядом открылась и Леви позвал меня обратно, я почувствовал не волнение, а груз.       На нём был чёрный халат, свободно завязанный на талии, лицо ещё розовое и в пятнах после умывания. Волосы, примятые париком, лежали странной волной вместо обычного аккуратного пробора. Мне показалось, это сексуально, но я не собирался говорить. Сексуальность подождёт, пока мы не будем на равных.       — Я злюсь на тебя, — встретил меня Леви.       — Я тоже на себя злюсь.       — Хочешь знать, за что? — он затянул пояс и сел на тот же стул.       — Наверное, за то, что я мелкий засранец.       — Ты всегда был мелким засранцем. Это не меняет. Но я хочу знать, как ты к этому относишься? Что ты вынес из прошлой ночи?       Я глубоко вздохнул и захотел вернуться к нервным улыбкам с Тирн Дезэль, истребительницей вампиров.       — Я слишком много болтаю и предполагаю лишнего.       Леви кивнул.       — Да, но что ты думаешь о моей реакции?       Я не ожидал такого вопроса.       — Я… я думаю, у тебя были все причины. Я вёл себя глупо.       — Нет, Эрен, — он прижал пальцы к скулам и смотрел в зеркало мимо меня. — То есть да, ты вёл себя немного глупо, но ты был, блядь, прав.       Сердце ушло в пятки. О господи, нет.       Он решительно мотнул головой и цыкнул. На меня? На себя?       — Но ничего. Ты обвинил меня в токсичной херне, и я теперь хочу это из себя вытравить. Я разозлился, потому что думал, что уже всё просрал, и вау. Бля. Мне казалось, ты растоптал моё сердце несколько десятков раз, когда у меня были трезвые минуты, чтобы об этом подумать. Так что да. Я злюсь. Потому что я должен быть старше и мудрее, и…       — Леви, мне правда жаль перебивать, но если это кончится тем, что ты скажешь «больше не приходи», я лучше уйду сейчас.       С пустым, ошеломлённым видом, от которого я офигел, Леви молчал несколько секунд.       — Нет, — наконец сказал он громко и твёрдо. — С чего ты взял… Я не могу… Вау, нет. Сиди здесь, твою мать, ты никуда не пойдёшь.       — Ладно, — буркнул я, чувствуя себя пристыженным.       — Отлично, теперь ты меня сбил. Бля, какая разница. Всё идёт не так, как я прокручивал в голове. Может, вернуться в платье, но, бля, если я потрачу на это ещё полчаса.       Я заметил, что он теребит серьги, когда не курит, и грызёт ногти, будто пытается избавиться от привычки.       — Наверное, разговоры никогда не идут по плану.       — М-м.       — Ну, я даже не думал, что ты со мной снова заговоришь после первой встречи. Понятия не имел, что поцелую тебя в тот вечер в поле…       Будто я вытащил пробку из особого резервуара, Леви подхватил:       — Я не хотел тебя целовать, потому что думал, что мне нравится только как он целовал. Но потом ты поцеловал меня, и это было реально приятно, и я растерялся. Я боялся влюбиться в тебя, потому что хотел того, что не мог получить.       Я кивнул, вспоминая свою неуверенность, мысли о втором месте, язвительность в адрес Жана.       — Значит, не мог получить.       — Поэтому я решил, что не хочу, — он быстро отвернулся, когда я поднял глаза. Он бы увидел недоверие на моём лице, если б смотрел. — Я много думал об этом последние пару дней. Я знаю, мы недолго знакомы, но я не молодею, и ты поймёшь, что мог бы найти кого-то лучше меня, если я буду тебя долго отпускать…       Я молчал, и он, наверное, принял это за согласие с его непродуманным заявлением. Мне не нужны были «почти». Я был сбит с толку больше месяца, и мы наконец наедине.       — Эй, — я подумал. — Может, странно, но…       — У тебя всегда странно. Валяй.       — Когда мы говорили о сексе той ночью. О том, что ты снизу и всё такое? Ты сказал, что тебе нравится больно, потому что ты долбанутый.       — Да, — легко ответил он. — Поверь, ты не захочешь, чтобы кто-то с футовым членом лез в твою задницу, если ты не особый мазохист.       — Да, но… — я запнулся, обдумывая его слова, и для наглядности быстро развёл руки, выглядя неловко.       — Я утрирую для комического эффекта, — мягко заверил он и наклонился, сжав мои руки. Простое прикосновение сделало магию — сняло напряжение. Я был благодарен. Но всё ещё немного офигевал от расстояния между моими руками и его значения. Заметив моё лицо, Леви расхохотался. — Да, удачи, постарайся не смотреть на ширинку Смита при встрече.       Я сглотнул и попытался забыть. Я почти убедил себя, что по законам мужественности новая спортивная тачка и огромный член не могут существовать в одном месте, но, видимо, ошибался.       — Продолжай! — Леви рубанул воздух передо мной. — Ты выглядел так, будто близок к прорыву.       — Тебе нравится, когда больно, — я выпалил это как можно проще, пока не передумал. — Думаю, ты, может… не знаю, подсел на это. В смысле, в сердце тоже.       Он обдумал это, стараясь выглядеть расслабленным. На веках осталось немного косметики, ресницы казались тяжелее, когда несколько раз взмахнули.       — Я знал, что ты станешь поэтом, когда я подсадил тебя на Bauhaus.       — Но это романтично. Как ты и говорил, ты романтик. Потому что, когда тебе причиняют физическую боль, ты можешь сказать, что это приятно, потому что боль идёт с чем-то хорошим, типа секса, и чувства острее и сильнее. Так же и в отношениях, да? С эмоциями.       Я надолго замолчал.       — Продолжай, — его голос звучал почти, но не совсем, обиженно.       — Ты думал, я был несправедлив и глуп. Думал, я сделал тебе больно, потому что я, по твоим словам, был прав. Я был несправедлив, да. Глуп, немного, но только потому, что в твоём исполнении боль звучала чертовски романтично.       Он сглотнул, не глядя. Я продолжил, меня понесло, потому что я понял — я в ударе.       — Я думал, что никогда не буду для тебя так же хорош, как он, даже если тебе будет больно, поэтому даже не хотел пытаться. А ты просто продолжал ко мне приходить…       — Я тосковал по тебе, — резко перебил он.       — Ты его не любишь, — наполовину вопрос, наполовину утверждение.       Леви не ответил, но и не нужно было.       — Хотя вся эта тема с болью — она многослойная. Мне было больно, потому что он меня обманул, а потом стало ещё больнее, потому что я не знал, стоит ли физическое того, чтобы не испытывать эмоциональное. И я встретил тебя, и я знаю, как больно знать кого-то, кто тоскует, поэтому не хотел подпускать, но ты всё равно приблизился, так что я разозлился, решил испытать тебя физически, а потом… я чувствовал вину. Странно. Поэтому я захотел испытать тебя эмоционально. А ты… ты меня окликнул. Ты, блядь, меня окликнул, когда я был готов шагнуть, и это было как пощёчина.       Он замолчал.              Теперь моя очередь подталкивать.       — Продолжай.       — Я уважаю твою реакцию.       «Уважение» — слово, которого я от него не ждал.       Мы обменялись взглядами — просто, но безошибочно сказавшими, что больше я такой уверенности не получу. Он отвернулся.       — И нет. Я точно его не люблю.       Вот и всё.       — Ты мне нравишься, — сказал я. — Я хочу… чтобы я кому-то нравился в ответ. И ты мне нравишься.       Оглядываясь, это звучало просто, но я обнажил душу. Меня затошнило, когда глаза Леви потемнели, а тонкие брови изогнулись.       — Из меня выйдет хреновый парень, если ты к этому.       — А к чему ещё мы идём? — я начал паниковать, и он это почувствовал.       Он вздохнул и медленно закрыл глаза.       — Чем занимается парень?       — Ты серьёзно хочешь, чтобы я… — вопрос казался слишком тупым, но тон был резким, требовал ответа.       — А что, — перебил он, — делает парень?       — Я не знаю! У меня никогда не было!       — Я тебя и спрашиваю! Думаешь, у меня были нормальные? — парировал он и грубо провёл по волосам. Руки скрестились на груди, будто он пытался закрыться. — Я понятия не имею, что такое отношения, и не хочу облажаться с тобой в этом, пока ты ещё несовершеннолетний.       — Ну, я знаю, чего хочу, — я упёрся. Я был полон решимости не дать его жалости к себе разрушить то, что мы так хитро строили.       — Ты уже сказал. Хочешь кому-то нравиться.       — Это не всё.       — Расскажи.       — Я хочу приносить тебе на работу нормальную еду, настоящую, чтобы ты не жрал каждый вечер хот-доги и пончики. И хочу просто быть с тобой в одной комнате, делать уроки и просто быть рядом. Звучит как полная херня, но это то, чего я хочу. Может, я не могу оплатить твою квартиру или вытащить тебя из проблем — бля, я сам втягиваю тебя в проблемы, просто существуя, — но я реально хочу быть рядом.       Мне потребовались все силы, чтобы сказать следующее, но я сказал. Потому что понял: я в редкой позиции, когда не слишком горд.       — Мне правда жаль.       Глаза Леви тут же метнулись ко мне. Я выпалил первое, что пришло под его испытывающим взглядом:       — Прости, понял? А теперь, когда я это сказал, ты отвезёшь меня домой сегодня.       Одна бровь сурово изогнулась над этим взглядом, и я осознал, что только что ляпнул.       — Рад видеть, что ты снова в своём репертуаре, — сказал он.