3
9 февраля 2026 г., 11:01
Прошло четыре дня. Я вдыхал. Я выдыхал. Пил достаточно воды, чтобы не умереть от обезвоживания. Ел достаточно, чтобы не потерять сознание, хотя через несколько секунд я забывал, что ел. Пил достаточно алкоголя, чтобы изредка проваливаться в сон на пару часов. Смотрел, как костяшки пальцев синеют и покрываются плотной коричневой коркой. Выкурил так много сигарет, что пришлось открыть окна в холодную осеннюю ночь, чтобы избавиться от дыма. По какой-то причине мое предательское сердце продолжало биться. Я не мог понять, зачем.
Время от времени звонил телефон, я не брал трубку. Люди оставляли грустные сообщения на автоответчике. У входной двери лежала почта; я ее не забирал, не открывал. На третий день кто-то сначала позвонил, а затем начал колотить в дверь и звать меня по имени. Я выкрикнул через дверь достаточно грязных слов, чтобы дать понять, что я жив, но гостей не принимаю.
Я был занят только двумя вещами. Каждый день читал газету, пока не наткнулся на заметку о дате похорон Харкера, которое, как я знал, поместила его мать. И я звонил миссис Харкер каждое утро, хотя знал, что она повесит трубку, как только услышит мой голос. Это было бесполезное занятие, от которого я в конце концов отказался, но я знал, что Харкер хотел бы, чтобы я ее проверил. Я не виноват, что она отказывалась говорить со мной.
Прошло еще два дня. Семеро жителей Чикаго страдали от головных болей и умерли, приняв «Тайленол». Город охватила паника. Тогда вся страна решила присоединиться к нам и взбесилась вместе с нами. Люди боялись обезболивающих в аптеках.
В тот понедельник я пошел на похороны своего любимого.
Церковь Святой Фортунаты была современной и угловатой, что совсем не соответствовало моему представлению о католической церкви, которая, по моему мнению, всегда должна быть старой, холодной, богато украшенной, пахнуть полиролью для дерева и тревожным потом, а монахини должны шнырять вокруг, как злобные нимфы. Святая Фортуната, согласно небольшой табличке в вестибюле, была девственницей-мученицей третьего века, убитой римлянами вместе со своими тремя братьями. История не слишком впечатляющая, но в ней фигурировала девственница, а мы, католики, такое любим. На табличке не упоминалось, были ли ее братья тоже девственниками. Наверное, нет. Мужчинам это не обязательно, даже если в семье есть святые.
По привычке, придя в церковь, я окунул пальцы в купель и перекрестился, коснувшись святой водой в четырех местах. Внутри все соответствовало внешнему виду. Длинные изящные сосновые скамьи. Четыре огромных витража, один из которых изображал Святую Фортунату, выглядевшую особенно девственно. Алтарь был красивым, проще, чем у большинства, но величественным. Чаша была золотой, как и большое блюдо для подачи, и набор подсвечников. Впереди стоял аналой под стать скамьям.
На первых скамьях сидела дюжина полицейских в форме. Я узнал детективов Фрэнка Коннорса и Патрика Хаггерти. Они были единственными, кого я знал. На обоих была парадная форма, явно им маловата и вызывала дискомфорт. Нужно быть самовлюбленным или просто упрямым, чтобы думать, что форма сидит нормально. Я полагал, что в них обоих было всего понемногу.
Я ожидал увидеть Коннорса, поскольку он был напарником Харкера, но никак не Хаггерти. У нас произошла пара стычек, ни одна из них не была приятной, так что его присутствие наводило на мысль, что он каким-то образом был знаком с Харкером. Я задумался: возможно, Харкер был куда глубже вплетен в мою жизнь, чем я предполагал.
Конечно, миссис Харкер уже сидела в первом ряду. Она сидела рядом с маленькой женщиной примерно ее возраста. Одна из женщин, с которыми она играла в карты; я никогда не слышал упоминания о лучшей подруге или близкой соседке, или даже о ближайших родственниках, так что это было мое лучшее предположение. На миссис Харкер было черное платье из неудобного на вид материала и старомодная квадратная шляпа. Когда она наклонилась, чтобы поговорить со своей подругой, я увидел суровое выражение лица, печаль, от которой на ее лице появились новые морщины, но под этой маской я увидел что-то еще, что-то хрупкое и тревожное, что я не мог до конца определить.
Думаю, она ожидала, что я подойду и займу место на первой скамье. Там было много места. Она, наверное, полночи не спала, придумывая язвительные слова, чтобы поставить меня на место. Еще до того, как я вышел из квартиры, я решил сесть сзади. Никому не нужно было знать, кто я такой. Я знал. И это все, что имело значение.
Преклонив колени, я проскользнул на последнюю скамью. Я ожидал, что буду сидеть один, но там уже были Брайан и Росс. К моему неудовольствию, Кристиан был с ними. Когда я сел рядом с Россом, Кристиан оказался по другую сторону от Брайана. Я кивнул Брайану и Россу и даже позволил Россу обнять меня и прижать к себе всего на секунду. Я отодвинулся от него и увидел, что Кристиан обошел скамью и теперь сидит очень близко справа от меня. Я попытался впиться в него взглядом, но это принесло мне только:
— Как дела? Ты в порядке?
— Мы не разговариваем в церкви без необходимости, — прошептал я, как меня и учили.
— О, — сказал он снова нормальным тоном.
Я повернулся к Россу и Брайану и закатил глаза. На лице Брайана отразился вопрос, который было достаточно легко прочесть. Он хотел знать, почему Кристиан вообще был здесь. Я пожал плечами. Я его не приглашал. Я никого не приглашал.
Я вытащил из кармашка, встроенного в спинку скамьи передо мной, программу, отпечатанную на мимеографе. Служба обещала быть долгой. Миссис Харкер воспользовалась всеми прибамбасами, некоторые из которых были на латыни. По иронии судьбы, я бы сделал такой же выбор, хотя и по другим причинам. Латинская месса исчезла из еженедельной практики, но некоторые из нас предпочитали ее. Я подозревал, что миссис Харкер считала ее более священной. Мне это понравилось, потому что заставило меня задуматься об истории и традициях. Она давала ощущение связи с предками.
Позади меня послышался шум, и, обернувшись, я увидел, как в церковь входят люди из «Райского острова»: владелец Дэйви Эдвардс, его любовник-филиппинец, который даже издалека казался обеспокоенным тем, что этот день не посвящен ему, и возвышающаяся над ними мисс Минерва Джонс, одетая как мужчина. Мисс Минерва Джонс была чернокожей, ростом около шести футов пяти дюймов, без каблуков и шириной в плечах три фута. Обычно она носила мини-платье с блестками, пятидюймовые каблуки и парик в виде пчелиного улья. В то утро на ней был серый костюм-тройка в мелкую полоску, розовая рубашка и узкий серебристый галстук. По иронии судьбы, в этой толпе она выделялась ничуть не меньше, чем при полном параде. Они втроем проскользнули на скамью перед нами.
Мисс Минерва перегнулась через скамью, сжала мою ладонь и сказала нежным голосом: «Держись, милый. Это тоже пройдет». Кристиан посмотрел на меня, удивляясь, почему я не сделал замечание мисс Минерве. Он был слишком мал, чтобы знать, что трансвеститов никогда не отчитывают. Это просто небезопасно.
Когда я снова посмотрел вперед, то заметил женщину лет под сорок, стоявшую рядом с миссис Харкер. Двое детей младшего школьного возраста вцепились в ее юбку. Она о чем-то вежливо спорила с миссис Харкер. Судя по их жестам, миссис Харкер хотела, чтобы женщина и ее дети сели в первом ряду рядом с ней. Та, краснея, хотела сесть где-нибудь в другом месте. Мне потребовалось некоторое время, чтобы понять, в чем дело. Женщину звали Дирдра, нет, Диана. Несколько лет назад она была невестой Харкера, тогда он платил психиатру, чтобы тот помог ему стать гетеросексуалом. Миссис Харкер хотела усадить ее впереди как члена семьи…
Внезапно орган заиграл классический реквием, и мы все встали. Плечи Дианы опустились, когда она поняла, что она и ее дети оказались в ловушке в первом ряду. Я повернулся к центральному проходу как раз в тот момент, когда священник вел гроб в церковь. Шестеро полицейских несли гроб Харкера из темного красного дерева, накрытый белым атласным покрывалом, украшенным веточками белых гладиолусов. Коннорс был одним из тех, кто нес гроб. Я не заметил, как он выскользнул, чтобы приступить к своим обязанностям, но он был там. Я старался не думать о Харкере в темном душном гробу. Получалось плохо. Когда гроб медленно плыл по проходу к алтарю, я понял, что мы впервые находились так близко друг к другу за последнюю неделю. И ближе мы уже никогда не будем. От этой мысли к горлу подкатила желчь. Я заставил себя подавить ее.
Мы стояли и слушали что-то на латыни, опустились на колени помолиться, встали и спели еще один гимн. К тому времени, когда мы снова смогли сесть, мой ряд пополнился еще людьми. Шугар Пилсон, Оуэн Лавджой, эсквайр, и Лу, барменша из французской пекарни. Я был удивлен, что пришло так много людей. Я бы никогда не подумал, что мы с Харкером сможем собрать столько людей на вечеринку у себя дома, не говоря уже о похоронах.
Гроб оставался закрытым. Харкер пробыл в воде совсем недолго; гробовщик наверняка смог бы привести его лицо в порядок. Но, возможно, разрез на горле был слишком большим, чтобы его можно было скрыть воротником. При самозащите могли быть нанесены раны. Харкер, которого я знал, боролся бы. Он бы боролся изо всех сил. Я подумал, позволит ли мне Коннорс взглянуть на отчет о вскрытии. Хотя, как только я подумал об этом, у меня внутри все перевернулось. Не уверен, что смог бы.
Священник стоял за кафедрой, говорил о Харкере; в его словах было трудно узнать моего любимого мужчину. Это был сын своей матери: морской пехотинец, полицейский, мужчина, который долгое время был помолвлен с прекрасной женщиной, но предпочел карьеру семье. Когда священник произнес последнюю часть, мисс Минерва, стоявшая передо мной, издала рычащий звук. Затем, словно поняв, что зашел слишком далеко, священник закончил, и один из прихожан прочитал отрывок из Евангелия от Иоанна, который всегда читают на похоронах, тот, где Лазарь восстает из мертвых. Можно было бы выбрать что-нибудь другое. Наверное, это всегда разочаровывает — ни один родственник так и не воскресает, хотя это казалось реальной возможностью, если верить истокам христианства.
Началось причастие. Я остался на своем месте, как и все мои друзья, за исключением филиппинца, бойфренда Дэйви. Я был смертным грешником и не хотел рисковать, что меня назовут таковым у алтаря. Я задумался, почему никто из моих друзей не встал. Были ли они все смертными грешниками? Или они просто не были католиками? Мы спели еще один гимн, произнесли еще одну молитву, выслушали латинское благословение и посмотрели, как гроб с телом Харкера несут обратно по проходу.
Потом пришло время ехать на кладбище.
Шугар быстро сообщила, что приехала на лимузине. У нее был собственный лимузин, она не брала в аренду. К моему удивлению, Брайан тоже приехал на лимузине. Арендованном, конечно. С одной стороны, я почувствовал облегчение. Мне не нравилась мысль о том, что я буду участвовать в похоронной процессии на своей лимонно-зеленой «Нове» с хромированными колесами. Это почему-то казалось неуместным, почти оскорбительным. С другой стороны, теперь мне предстояло выбрать, в каком лимузине я поеду. Я выбрал Брайана, потому что арендовать лимузин было сложнее, чем просто вызвать шофера. Шугар, похоже, не обиделась, и это мне в ней нравилось. С богатыми женщинами часто возникали проблемы, и все же ей удавалось быть другой богатой женщиной.
Кладбище находилось в Роджерс-парке, рядом с заброшенной церковью, которую реставрировала какая-то хорватская миссия. Место было старое, окруженное кирпичной стеной и кованой оградой. Лимузины высадили нас у входа, и мы неорганизованной группой направились к тому месту, где у открытой могилы под навесом остановился катафалк. Небо было серым, как и шесть из семи дней в неделю, угрожающе нависало дождем.
Мы присоединились к миссис Харкер и сотрудникам полиции под навесом. Гроб уже был установлен над могилой. С миссис Харкер была подруга, Диана, похоже, отказалась от похода на кладбище. Возможно, ей не понравилось, что ее использовали, как символ.
Оцепенение окутало меня, как саван. Мои друзья шептали что-то ободряющее и продолжали прикасаться ко мне, как будто боялись, что я уплыву, если они придавят меня их ободряющими ласками.
— Я в порядке, — повторил я три или четыре раза, хотя это, наверное, была самая большая ложь, которую я произнес за последние годы.
На середине церемонии я понял, что больше не выдержу, и отошел выкурить сигарету. И тогда я увидел морских пехотинцев. В церкви их не было, но они были здесь, примерно в пятидесяти футах от навеса, выстроившись в шеренгу, готовые произвести салют из ружья. Их было восемь — семь стрелков и один командир. Я дрожащей рукой закурил сигарету.
Когда священник замолчал у могилы, старший офицер несколько раз рявкнул, и семеро стрелков выстрелили в воздух. Старший офицер отдал еще один приказ, и они выстрелили снова. Затем они повторили все это в третий раз. Двадцать один выстрел. Двое из них подошли к гробу и обернули его американским флагом, затем сразу же сняли его и сложили. Когда из него получился маленький треугольник, они передали его миссис Харкер. Всего этого было слишком много, и я едва удержался от крика. Харкер — морской пехотинец. Харкер — офицер полиции. Харкер — жених. Я едва мог разглядеть во всем этом человека, которого знал.
Я издали наблюдал, как священник произнес еще несколько слов, гроб опустили в могилу с помощью какой-то машины, а затем миссис Харкер подошла с небольшим совком, который ей всучили, и бросила горсть земли. После этого люди начали расходиться. Моя сигарета догорела до фильтра, и я чувствовал жар на своих пальцах. Мне пришлось заставить себя бросить эту чертову сигарету, пока она не обожгла меня.
Коннорс заметил меня и подошел. Сначала он ничего не сказал. Потом произнес:
— Я не понимаю этого. Ты и он. Я действительно не понимаю. Но я говорю тебе, если то, что он испытывал к тебе, было хотя бы десятой частью того, что я испытываю к своей жене, то это очень плохой день для тебя. И мне жаль. Мне правда жаль.
Это было сказано неискренне, но иногда нужно сказать себе «да какого хрена» и просто поблагодарить. Так я и сделал. Он собирался уйти, но я не хотел, чтобы он уходил. Были вещи, которые я хотел знать.
— Почему? — прохрипел я. — Почему Потрошитель убил его? Харкер не соответствует его профилю. Он мог бы просто убить его. Как он пытался убить меня.
— Он хотел, чтобы мы знали.
— Он пытается напугать вас?
Он выглядел неловко, как будто не был уверен, что ему следует сказать. Наконец, он сказал:
— Я думаю, он пытается напугать тебя.
— Меня?
Коннорс кивнул.
— Он знает твое имя из газет. Готов поспорить, он знает, где ты живешь. Готов поспорить, он знал, что Харкер тоже там жил. Бьюсь об заклад, он многое знает.
— Почему бы ему тогда просто не прийти за мной? — спросил я, почти надеясь, что он приедет. И что скоро.
— Я бы поставил машину у твоего дома, но из-за этого «Тайленола» мы на пределе возможностей. Тебе есть куда пойти? У кого ты можешь остановиться?
— Я никуда не поеду.
Коннорс пожал плечами, ничуть не удивленный.
— Ты скопировал книгу убийств Харкера, да? — спросил Коннорс.
У меня не было сил лгать, но я знал, что если скажу правду, он может отобрать у меня книгу. Я держал рот на замке.
— Пара страниц оказалась не в тех разделах. Берт любил, чтобы все было на своих местах. В этом смысле он был засранцем. Всегда кричал на меня, когда я неправильно складывал бумаги. Вот так я и понял, что ты их скопировал.
Я все равно не признался. Он и так знал. Ему не нужно было, чтобы я это произнес.
— Официально выношу тебе предупреждение. Держись от этого подальше.
Его тон был довольно сдержанным, поэтому я спросил.
— А неофициально?
— Будь осторожен, я не хочу опознавать твое тело в морге.
А потом мои друзья снова окружили меня, стараясь не спрашивать, как у меня дела, потому что они и так спрашивали об этом слишком часто, но им больше нечего было сказать. Они начали обсуждать план, где купить пива и вина. Они хотели поехать ко мне и, возможно, заказать пиццу. Я не хотел их там, но не мог сказать им об этом, поэтому согласился.
Я заметил, что миссис Харкер, стоявшая за несколько могил, пристально смотрит на меня. Просто смотрела. Она выглядела растерянной. Думал, ее смущали мои друзья, то, что у меня вообще есть друзья, и так много. Она ненавидела меня; для нее было вполне логично, что весь остальной мир тоже должен был меня ненавидеть. Наглядные доказательства обратного было трудно переварить. Я почувствовал, что должен хотя бы попытаться что-то сказать ей, поэтому я преодолел разделявшие нас несколько футов и сказал:
— Все было хорошо. Очень достойно.
Харкеру бы это не понравилось, он был бы смертельно унижен, но я не сказал ей об этом. Я был рад, что ему не пришлось через это пройти.
— Он расследовал дело. Мой сын умер как мужчина.
— Да, — сказал я, соглашаясь, но имея в виду совсем другое.
И тут меня осенило. То самое, что я раньше не смог распознать. То хрупкое чувство под поверхностью, боровшееся с мрачным выражением ее лица. Это было счастье. Она была счастлива. Ее сын умер не от СПИДа, не от GRID, или как там это называлось. Ее сын умер, работая над расследованием. На задании. В какой-то момент потеря сына перестала иметь значение, и теперь имело значение только то, как он умер. Она потеряла его так, что могла принять. Так, что могла гордиться им. Я испытал глубокое чувство стыда за нее, как будто пожилая женщина внезапно задрала подол своего черного платья высоко над головой, позволив нам всем увидеть ее грязное нижнее белье.
— Я больше никогда тебя не увижу, — сказала она.
А потом она ушла, прежде чем я успел сказать:
— Меня это вполне устраивает.
