4
9 февраля 2026 г., 11:01
Кто-то поставил на стереосистему альбом Пэта Метени. Нежная ритмичная электрогитара показалась моим друзьям слишком мелодичной даже для такого случая, но у меня не оказалось полного альбома «The Go-Go's». Так что гости слушали джаз и выпивали. Принесли пару пицц, и их тут же съели.
Мне показалось неправильным, что я устраиваю импровизированную вечеринку. Я не устраивал вечеринки. А если бы и стал, то уж точно не по такому поводу. Но и остановить эту вечеринку я не мог.
Шугар вызвалась принести спиртное, так что все пили невероятно дорогое шампанское, разбавляя его бренди на дне узких фужеров. Когда мне вручили один из них, я тупо уставился на него, недоумевая, откуда взялись бокалы, а затем предположил, что Шугар купила их в винном магазине вместе с шампанским, справедливо полагая, что у меня их нет. Росс был в восторге. Он видел, как Алексис Кэррингтон пила то же самое в «Династии». Его восхищала мысль, что богатые и впрямь так живут. Хотя я подозревал, что Шугар тайком смотрела «Династию» и украла эту идею.
Почти все в комнате пытались впихнуть в меня кусочек пиццы, но я был не в состоянии есть. Брайан ходил по комнате от одного к другому и повторял:
— Что бы ты ни делал, не принимай завтра «Тайленол» от похмелья. Это последние похороны в этом году, которые я хотел бы посетить.
Когда я, наконец, вернулся к чтению газет, то увидел, что из-за убийств с «Тайленолом» Харкер не попал на первые полосы. Предполагалось, что серийные убийцы убивают людей, а фармацевтические компании — нет. Так что люди, умирающие от обезболивающих, стали лучшим заголовком. К тому же, это помогало лучше пугать людей, что, в конце концов, способствовало увеличению продаж газет.
— Ты слышал? — cпросил меня Брайан, — в Сан-Франциско открывается клиника по борьбе со СПИДом.
— Здорово, — сказал я, хотя в тот конкретный момент мне было все равно.
— Нам здесь нужно что-то подобное. Город должен организовать.
— Политики Чикаго работают немного иначе.
Он криво улыбнулся и сказал:
— Да, пожалуй.
Наполовину чтобы избавиться от него, наполовину потому что я думал, что это может помочь, я сказал:
— Поговори с Шугар.
— Что? О, нет, я не могу.
— Все нормально. Люди постоянно просят у нее денег.
— Знаю, но… Не думаю, что мне следует...
— Неважно. Наверное, ты прав. Обычно лучше всего ждать, пока другие люди решат проблемы. — Он посмотрел на меня так, словно я только что оскорбил его. Но я не был уверен, что имел в виду именно это. Я тихо добавил: — Немного времени помогло бы сохранить жизнь Берту.
— Черт, — сказал он. Затем он на минуту положил ладонь мне на плечо. — Я бы хотел знать, что надо сказать.
— Нечего.
Не знаю, удалось ли ему поговорить с Шугар в тот вечер; она влюбилась в Минерву Джонс. Они вдвоем провели много времени, сидя в углу и гогоча, как сороки. Уходя, Шугар одарила меня пьяным поцелуем и сказала:
— Мисс Минерва сказала мне, что есть трансвестит, который пародирует меня. Сладкие Пиллз. Я в восторге! Как только ты будешь в состоянии, ты обязан меня туда сводить. Я хочу его увидеть. Хочу посмотреть, как мужчина изображает меня! — И тут она рассмеялась над собственным двусмысленным смыслом. — Затем она увидела выражение моего лица. — Пожалуйста, не обращай на меня внимания. Я выпила и ляпнула лишнего.
— Нет, все в порядке, — солгал я.
Мне казалось чудовищным ненавидеть людей за то, что они смеются, шутят и строят планы на «когда мне станет лучше». Но я, по крайней мере, ненавидел ее за это немного. Я не планировал приходить в себя. Никогда.
Росс и Брайан пытались держать Кристиана подальше от меня, чувствуя, что этот пацан раздражает меня. Ну, вернее, не чувствуя. Я, наверное, прямо сказал Брайану, что готов задушить этого парня. Он все же вырвался из их хватки, загнав меня в угол у моего письменного стола в гостиной.
— Берт не хотел бы, чтобы ты был несчастен, — искренне сказал он.
У меня чуть не лопнул кровеносный сосуд.
— Во-первых, я действительно думаю, что Берт, возможно, хочет, чтобы я был несчастен. По крайней мере, какое-то время. А во-вторых, он мертв и не может решать, что мне чувствовать.
— Я просто пытаюсь. Мне кажется, он хотел бы, чтобы я помог тебе... — И тут он начал причитать, как младенец, у которого насильно отобрали соску. Я наблюдал за ним, думая, как это нелепо. Моего любимого убили, а этот мальчик плачет, пока я смотрю на него сухими глазами.
Как раз в этот момент на помощь пришел Оуэн Лавджой, эсквайр. Он взял меня за руку и потащил через всю комнату, сказав все еще рыдающему Кристиану, что ему нужно обсудить кое-какие юридические вопросы. Брайан подтолкнул Кристиана в сторону запасной комнаты, пытаясь успокоить его.
— Он симпатичный, — сказал Оуэн, когда они проходили мимо. — В духе «Сыграй мне перед смертью». — Это была отсылка к фильму или театру, я не знал, к чему именно. Но я предположил, что это не лестно.
— Если он тебе нравится, забирай, — сказал я.
— Нет, предпочитаю играть со взрослыми. — Он одарил меня дружелюбной улыбкой, которая напомнила о более приятных временах. Я трахал его пару раз и был бы рад трахнуть его снова. Он бы не подумал, что хороший трах дает ему право пытаться вернуть меня к жизни.
— Как думаешь, что произошло? — спросил он своим адвокатским тоном.
— Харкер допустил ошибку и в итоге погиб.
— Милый, я не в курсе. Начни с самого начала.
— Он вел дело о «Багхаусском потрошителе», еще когда работал. Трудное дело. Он очень хотел его раскрыть. Потом он заболел. Не мог больше ходить на работу. Но не хотел бросать дело. Составил свою собственную книгу убийства, взял копии у своего напарника, и продолжил работу. Он нашел что-то, что привело его к убийце. Подобрался слишком близко.
— Сколько парней погибло?
— Шесть. Семеро, если считать Берта.
— Он хотел, чтобы больше никто не погиб. Думаю, это героический поступок.
У меня на глаза навернулись слезы. Я стиснул зубы. Я не собирался плакать. Ни за что. Это входило в компетенцию Кристиана. Я пожал плечами и сказал:
— Не так уж это героично, когда ты облажаешься. Разве нет?
Я ушел от него и нашел Росса на кухне, который мыл тарелки, из которых мы ели пиццу.
— Ты можешь попросить всех уйти? Я этого не вынесу.
***
Я проснулся в хорошем самочувствии. У меня даже похмелья почти не было. Но потом я сел, посмотрел на пустую половину кровати Харкера и вспомнил, что он мертв. Горе обрушилось на меня, как похмелье, которое я как раз и должен был испытывать. С минуту или около того в моей голове билась одна-единственная мысль, которая крутилась там последние несколько дней: Потрошитель обокрал меня. Он украл у Харкера остаток жизни. Да, Харкер был болен. Но, возможно, ему стало бы лучше, хотя из-за того, что мы слышали о СПИДе, это казалось все менее и менее вероятным. Впрочем, это не имело значения. У него были бы годы, месяцы жизни, и я бы принял все, что дала бы мне болезнь. Как бы тяжело это ни было, я хотел этого. Это было моим. И Потрошитель отнял это у меня. Я посмотрел на часы. Почти одиннадцать. В квартире стояла тишина. Росс и Брайан, должно быть, наконец, ушли. Накануне вечером они отказались уходить, несмотря на то, что я этого хотел, несмотря на то, что я сказал им, что им негде спать, кроме как со мной, что в тот момент было невозможно. Тогда Брайан объяснил, что мой диван раскладывается. Я этого не знал. Харкер купил его для меня слишком раннем этапе наших отношений. Мне это не понравилось. Я не хотел этот диван. И, поскольку я принял его неохотно, так и не удосужился толком рассмотреть. Никогда не проверял, не снимал подушки и не заглядывал под них. Когда парни отодвинули мои режиссерские кресла и пластиковые ящики из-под молока, которые служили журнальным столиком, диван превратился в кровать, аккуратно застеленный цветочными простынями. Харкер, должно быть, сделал это в какой-то момент, хотя я не мог себе представить, почему. Он ждал гостей? Думал, что однажды его мать может остаться у нас на ночь? Это была маленькая бессмысленная загадка, но она все еще оставалась загадкой. Хотел бы я знать, зачем он это сделал. Недовольный, я пожелал им спокойной ночи и пошел в свою комнату, чтобы попытаться уснуть. Когда я вышел на кухню, то увидел, что они все вымыли, включая дюжину бокалов для шампанского, которые теперь стояли перевернутыми вверх дном на столе и сушились на бумажном полотенце. Они также оставили на столе пакет с пончиками «Данкин», и кофеварка «Мистер Кофе» была полностью готова к работе. Записка гласила, что я должен позвонить, если мне что-нибудь понадобится, и что они будут приглядывать за мной. Я не планировал ни в чем нуждаться, и, вероятно, не стал бы им звонить, даже если бы нуждался, и именно поэтому, как я подозревал, они и собирались за мной приглядывать. Я вздохнул и пообещал себе, что найду для них какое-нибудь занятие. Это сделало бы их счастливыми. И тогда, может быть, они уйдут. Я нажал на кнопку кофеварки, отправил в рот половинку шоколадного пончика и пошел принимать душ. Я надел свою обычную одежду: джинсы, футболку, наплечную кобуру с вложенным в нее пистолетом Sig Sauer и бежевую вельветовую куртку. Надел кроссовки «Nike», потому что в них было удобнее пристегивать кобуру на лодыжке. У меня была пара хороших ботинок от «Frye», в которых я почти не ходил с тех пор, как купил Baby Browning. Налив себе кофе в самую мою большую кружку с надписью «ВИРДЖИНИЯ — ДЛЯ ВЛЮБЛЕННЫХ» (я никогда там не был, это был шутливый подарок от моего бывшего, Дэниеля), я взял пакет с пончиками и прошел несколько кварталов до своего офиса на Кларк-стрит. Сияло солнце, отражаясь от скульптурных хромированных жирафов на Элейн Плейс. Я потягивал кофе и старался не чувствовать себя преданным из-за хорошей погоды. Большая часть Чикаго представляет собой сетку из улиц, идущих строго на север и юг, восток и запад. Я пересек Холстед, затем по Роско дошел до пересечения с Кларк-стрит. Как непослушный ребенок, Кларк-стрит не следовала правилу. Она пересекает северную часть города по диагонали, выбирая свой путь от Луп до Эванстона. Мой маленький квартал Кларк был неухоженным; состоял из двух- и трехэтажных кирпичных магазинов, над которыми располагались квартиры или офисы. Офис, который я арендовал всего несколько месяцев назад, представлял собой помещение странной формы на втором этаже над офисом «Кама Копи». В нем были эркерное окно, туалет и покрытый плесенью коричневый ковер. Я вошел и сел за свой стол. Толстая пачка копировальной бумаги, из которой состояла книга убийства Харкера, лежала под телефоном, терпеливо пролежав целую неделю. Уставившись на стопку, я отхлебнул остывшего кофе, съел половину пончика и решил прослушать сообщения, прежде чем приступить к работе. Их было двадцать семь. Большинство звонков были от людей, которые искали меня в дни, предшествовавшие похоронам. Брайан, Кристиан, Росс. Точно такие же, как те, что я проигнорировал на домашнем автоответчике. Затем поступило несколько звонков с соболезнованиями, в основном от людей, которые были на похоронах. С полдюжины звонков со «сбросами», три звонка от «Peterson-Palmer» по поводу работы, сроки которой уже прошли, и четыре все более встревоженных звонка от Кэролин О'Хара, которая хотела узнать последние новости по своему делу. Я удалил их все, решив, что займусь рабочими звонками позже. Я снял телефон с книги убийства и уже собирался начать копаться в ней, когда раздался стук в дверь. Я подумал проигнорировать, но любопытство взяло верх. Положив телефон обратно на стопку, я встал, открыл дверь и увидел, что там стоит моя соседка по коридору, мадам Торно. Мадам Торно была женщиной средних лет с плотной фигурой, одетая в кардиган, связанный из пряжи всех цветов радуги, в прозрачную розовую блузу в крестьянском стиле и свободную джинсовую юбку средней длины. Она была гипнотизером, и те несколько раз, когда я ее видел, она всегда была одета вызывающе и странно. Я подумал, нет ли где-нибудь профсоюза гипнотизеров, который требовал дресс-кода. — Я иду обедать. Вам что-нибудь взять? — спросила она таким тоном, будто задавала этот вопрос каждый день. На самом деле, нет, и это меня озадачило. — Эм, нет. Как вы вообще узнали, что я здесь? — с подозрением спросил я. — Я и не знала. Просто рискнула. — Она продолжала улыбаться мне. Это раздражало. — Вы все время стучитесь в мою дверь? — Нет, никогда. Я только что вышла из своего офиса, чтобы перекусить, и подумала: «Возможно, ему нужен сэндвич», — и постучала. — Она улыбалась, но потом улыбка исчезла, и она покосилась на меня. — Но вам нужно гораздо больше, чем сэндвич, правда, милый? — Я в порядке. — Да. Так говорят люди, когда они совсем не в порядке. — Ее улыбка погасла, и она сказала: — Похороны начнутся сегодня. — Какие похороны? — Тех, кто умер от «Тайленола». Вы совсем выпали из жизни? Вы ведь выбросили свои таблетки? Капсулы. Хотя таблетки можно не выбрасывать, они безопасны. —Я принимаю аспирин. Мне нравится, как он прожигает дыру в моем желудке. Она рассмеялась и тут же смутилась. Я представляю, как выражение моего лица отбило охоту смеяться. Мягким, ласковым голосом она сказала: — Если вам что-нибудь понадобится, я прямо по коридору. Не стесняйтесь спрашивать. Я кивнул и закрыл дверь. Мне ужасно хотелось, чтобы люди перестали предлагать мне помощь. Это начинало раздражать.
