напряжение во все двести двадцать

      Уилл окончательно приходит в себя уже на радиостанции. На него разом обрушивается все: объятия Майка, его сияющий взгляд, прошивающий насквозь, эйфория — я смог, у меня получилось, я, я…       и я — это я.       Уилл смог преодолеть Генри, отобрать у него руль только потому, что поверил в себя, в то, что имеет право, абсолютное право быть собой.       Каким бы неправильным это ни казалось, что бы ни говорил о нем отец или задиры в школе. Что бы ни говорил когда-то Майк.       Ответы всегда были в нем самом.       Он — такой, какой есть, даже если, даже если…       — Эй, — Майк чуть толкает его плечом, падая рядом на диван. У него полный беспорядок на голове, синяк и ссадины на скулах, но взгляд все также мягко сияет, прошивая насквозь. У них есть буквально пара часов на то, чтобы прийти в себя, осознать, что детей им спасти не удалось, самое главное — не удалось спасти Холли, но у них есть эта пара часов. Прийти в себя и придумать план. А Уилл… Уилл просто не может заставить себя сосредоточиться — раскаленный от этого взгляда, от этих объятий, от этого нового знания. Принятия. — О чем думаешь?       О, это явно не то, о чем стоит говорить.       Уилл с силой прикусывает внутреннюю сторону щеки и откатывается назад, к более насущным переживаниям — у них тут конец света, как-никак. Прийти в себя и придумать план.       И даже тут есть загвоздка:       — Что, если я не смогу это повторить? С демогоргонами или, тем более, Векной?..       — Ты чародей, Уилл! Это правда было потрясающе!..       — Но это не значит, что я смогу так снова, Майк! — в голосе звучит обреченное напряжение, обреченное от того, что Уилл уже видит — спорить бесполезно. Если Майк убедил себя в чем-то, он найдет сотню аргументов, пусть бы и абсурдных.       Но Майк не спорит, Майк снова мягко бодает его в плечо — легкая, акварельная почти иллюзия контакта — и улыбается. Внутри что-то лопается и искрится, как шипучка «Поп Рокс».       — Тогда попробуй сейчас.       Уилл хмурится и старается взглядом передать все, что думает о затее Майка — он вымотан, ему определенно нужен душ, а не только салфетки и высохшая одежда, его голова раскалывается и гудит от того, что он пытался взять под контроль магического монстра, чьи способности не поддаются обычной человеческой логике.       — Сейчас? Я даже не чувствую Улей! Откуда мне взять эту связь?       — Хм, а что если дело не в Улье, Векне или чем-то еще, а… в тебе?       — Во мне? — Уилл с досадой хмыкает. Когда-то именно это чувство, что он особенный, исключительный, для Майка — исключительный, грело и двигало вперед. Сейчас же только обжигает.       У Майка есть Эл — да, они почти не видятся и, по словам Майка, расстались, но сколько раз они уже расставались? И все равно оказывались вместе.       Иногда Уиллу кажется, что это бесконечный замкнутый круг, и он давно перестал искать в этом редкие проблески надежды. Майк четко и ясно, еще летом восемьдесят пятого, дал понять: Уилл — не его приоритет. Нет, больше нет.       Это горько, но Уилл принимает это — постепенно. Что бы там Робин ни говорила о сигналах, на что бы он сам где-то в глубине души ни надеялся, выспрашивая ее, это прозрачно и до обидного просто: Уилл — не приоритет для Майка. У него есть Эл, даже не будучи его девушкой, и Уилл правда, правда желает им счастья, но оставляя себя в сладкой липкой жвачке этих чувств, он всегда будет на втором плане.       Как там говорила Робин? Майк — это его Тэмми Томпсон, тот, кто помог узнать о себе такое, понять и принять себя, но не тот, чья взаимность прячет в себе все ответы.       И все же…       Тот флирт в поле?..       И все же.       — Если бы дело было во мне, пришлось бы мне обстреливать демогоргонов из ружья в двенадцать?       — Ты обстреливал демогоргонов из ружья?! — Уилл даже забывает смутиться от близости, когда Майк с восторгом хватает его за плечи и — глаза-в-глаза. Представляет ли он, что вообще творит? Уилл сам сейчас — та самая шипучка «Поп Рокс», сладкий и искристый, так близко, с ним, сейчас — с ним.       — Как бы я, по-твоему, выжил на Изнанке целую неделю? — не удержавшись, слегка обиженно спрашивает Уилл. Майк думал что? что он только прятался и убегал?       — Я… меня больше волновало тогда то, что ты жив, — липко-сладко, чуть смущенно отвечает Майк, опуская взгляд чуть ниже его глаз и глядя из-под ресниц, изрешечивающих тенью скулы. Уилл только сейчас понимает, что здесь, наверху, растекается полумрак, едва разбиваемый лампой неподалеку от дивана, на котором они сидят. — Ну и… как бы ты вообще предположил, что у тебя могут быть способности? Когда мы еще даже не знали, что такое реально возможно, еще не встретили Эл и…       — И когда у меня не было тебя, чтобы подсказать, что я чародей? — Уилл правда старается избегать после неловкого флирта в поле чего-то подобного, но все равно неспециально понижает и смягчает тон, копируя Майка. Не он это первый начал, ясно?       — Именно, — Майк легко ассиметрично улыбается, подтягивая вверх только правый уголок. И, черт, как же ему это идет — решетка теней от ресниц, теплый, чуть искристый взгляд — «Поп Рокс», эта улыбка, сейчас — только для Уилла. Ни синяк, ни ссадины, ни встрепанные волосы его ничуть не портят. Конечно, не портят.       Его бы таким нарисовать — углем или соусом, нет, точно соусом, чтобы получилось мягко, почти как акварелью, но с нужным набором темных, скручивающих внутренности в жгут оттенков. Чтобы точно передать этот полумрак, разбиваемый лампой, и этот взгляд.       Этот взгляд.       В нем будто бы звезды.       В нем Уилл однажды и прочитал правду — о себе.       — И кому ты предлагаешь свернуть шею? — Уилл шутит и — намеренно — именно так, потому что это возвращает воспоминания о Пожирателе Разума, о его манипуляциях и потере контроля. Мгновенно выбивает из глупых надежд на взаимность, когда Майк смотрит — на него — и улыбается — именно ему — так.       — Ну, необязательно же сворачивать шею? Это телекинез, как у Кэрри, как у Эл… можно использовать его в мирных целях? Например, сбей во-о-от ту чашку, — Майк отрывает ладони от его плеч, и потеря контакта ощущается так холодно и болезненно. — Или… или… можешь попробовать на мне?       — На тебе? — кажется, в нем точно что-то ломается. Звук выходит хриплым и каркающим, таким сухим, будто горло дерут наждачной бумагой.       — Типа… тебе же нужно будет воздействовать на Векну физически? Или забраться ему в голову…       — Я не буду забираться к тебе в голову, Майк!       — И почему? — будто даже обиженно спрашивает тот, вновь разворачиваясь к нему всем корпусом и хмуря брови.       В целом, вряд ли он найдет в сознании Майка что-то новое и удивительное — с Уиллом он всегда охотно делится тем, что творится на душе, особенно в последний год, когда им снова удалось привыкнуть к постоянному присутствию в жизни друг друга.       Проблемой бы стало, вздумай Майк забраться к нему в голову. Хорошо, что хотя бы он тут — не гребанная Кэрри!       — Во-первых, это опасно! — и это явно не убеждает все также нахмуренного Майка. Вертикальную морщинку между бровей хочется разгладить пальцами. — А во-вторых, я помню твою комнату, и там бардак! Сомневаюсь, что в голове что-то иначе, — Уилл хрипло и натянуто смеется. Майк только сильнее хмурится. — Нет, Майк.       Про комнату — наглая ложь. Уилл толком не был в ней с переезда в Ленору. Еще одно отрезвляющее напоминание о том, что как раньше уже не будет. Не у Майка с Уиллом.       Может, у Майка с Эл.       — Но нам надо проверить!..       — Майк, — между ними опять едва ли дюйма два — и уж точно не по вине Уилла! — Майк, — уже чуть более обреченно.       — Уилл, — все также настойчиво тянет Майк, возвращая мягкую улыбку и смотря этим проклятым щенячьим взглядом с шипучкой «Поп Рокс» на дне.       — Хорошо, — Майк победно ухмыляется, искрясь. — Но! Я все равно не буду залезать к тебе в голову! Давай… давай попробуем физическое взаимодействие.       — Да? — эта усмешка точно, стопроцентно игривая — Уилл проверял зрение в начале учебного года, и у него с ним все в порядке. — И как же?       — Ну… — он задумчиво хмурится и заодно находит повод оторвать взгляд — шарит им по выбеленному потолку, будто в том сейчас разверзнется портал в Изнанку и его проблема — в виде Майка чертова Уилера — решится сама собой. — Что-то типа прикосновения без прикосновения? Если телекинез — это способность менять гравитационное и электромагнитное взаимодействие, то я могу…       — Можно попроще? Я в отличие от тебя спал на естествознании и тем более не брал углубленный курс в этом году, — хмыкает Майк.       — Мы вместе состояли в радиоклубе, вообще-то!       — Да когда это было! И я всегда больше отвечал за сами выступления.       — Да, говорить ты хорошо умеешь, — улыбается Уилл, тоже мягко, копируя эту странную, когда-то привычную манеру Майка. Говорить он хорошо умеет — даже если это неумелый флирт.       — А ты еще не хочешь лезть ко мне в голову!       — Вернемся к делу, Майк, — Уилл старается звучать серьезно и ответственно. — Если телекинез меняет… в общем, изменяет силы притяжения и отталкивания между молекулами, то это распространяется на все — кожу, мышцы, сосуды, сухожилия… Все состоит из молекул. И управляя их взаимодействием, я могу… стянуть или растянуть тебе кожу? Немного, но ты почувствуешь.       — Нервные окончания и все такое?       — Нервные окончания и все такое, — с облегчением кивает Уилл, радуясь, что Майк вновь подхватывает его мысль. — Я попробую включить в себе это, а ты скажешь — чувствуешь что-то или нет.       — Годится, — улыбается Майк.       — Но тебе нужно будет отодвинуться, — менторским тоном продолжает Уилл.       — Что? Почему?       — Потому что я могу банально случайно тебя коснуться, и смысла в этом эксперименте окажется ноль, — или потому что я просто не смогу сосредоточиться ни на каких полях и молекулах, когда ты так близко и буквально дышишь мне в губы.       — Окей, — будто бы даже разочарованно выдыхает Майк — этот выдох тоже бьется о кожу Уилла, разгоняя сотни тысяч искристых мурашек. И сползает по дивану назад, теперь упираясь ступнями в его колени, подмятые под себя.       До чего же Майк длинный! Его ноги буквально бесконечные — тонкие, упакованные в джинсовую ткань, к которой неумолимо прикипает взгляд. Коснуться где-то под ней прячущихся напряженных бедер — какие они сейчас? Запретная мысль. Даже летом восемьдесят пятого или весной восемьдесят шестого Майк не носил достаточно коротких шорт, чтобы Уилл мог узнать.       Ему не положено. Эл, быть может, да. Кто знает, чем они занимались в хижине Хопа, пока Уилл просто отчаянно пытался вернуться к нормальной жизни — «Подземельям», партии, прогулкам в кино и Майку.       Тому, знакомому Майку, чья вера вытащила его из лап демогоргона и плена Пожирателя Разума.       Тому, что обещал сойти с ума вместе.       Может, сейчас? Сейчас Уилл совершенно точно сходит с ума.       — Я ничего не чувствую, — настороженно произносит Майк, вперившись в него взглядом. Теплый и темный, как кофе с сиропом.       Так, сосредоточиться. Уиллу нужно сосредоточиться.       Он пытается найти, нащупать внутри себя что-то — эмоции, воспоминания, ощущения? Раньше связь с Ульем ощущалась физически, даже если поблизости не было порталов или демо-тварей, такое тревожное свербящее чувство, отдающее в висок и — липкими холодными мурашками — в затылок. Сейчас же…       — Ничего, — расстроенно выдыхает Уилл. — Я тоже ничего не чувствую.       — Ты про Улей?       — Да, я про Улей, Майк, — Уилл закатывает глаза. Голос наверняка рассерженный совсем, он редко говорит так с Майком, но на мгновение и правда удалось убедить себя, что это возможно.       — Мы же уже решили, что дело не в Векне, а в тебе, Уилл, — опять это назойливое упрямство. Быть может, верь в него Майк чуть меньше, разочарование — сейчас, перед ним — не было бы столь горьким.       Быть может, верь в него Майк чуть меньше, он бы вообще не сидел сейчас на этом диване.       В лучшем случае — в мемориальной больнице, как его родители.       Уилл делает глубокий вдох, отсчитывая про себя квадратом — четыре на вдох, четыре на выдох. Этому когда-то давно его учил еще Оуэнс, и… так, сосредоточиться. Нужно сосредоточиться.       Уилл делает еще один вдох и прикрывает глаза.       Он пытается отыскать в себе что-то — ощущение не Улья, а пространства вокруг. Молекул-атомов-ионов-кварков, каждой отдельно взятой частицы, и одновременно — то самое чувство, будто крылья за спиной.       Качели, Майк и — «Хочешь стать моим другом»?       Джонатан и замок Байерсов.       Мама и его детские рисунки, новые фломастеры.       Ответы всегда были в нем самом.       Он — такой, какой есть, даже если… не даже. Это, — то, что ему не нравятся девушки, нравятся парни, нет, Уилл любит одного конкретного, и вот он прямо напротив, Уилл — гей, и это — тоже просто его часть.       Изнутри поднимается теплая волна, грудная клетка полнится кислородом, плечи расправляются, и вот на кончиках пальцев — будто те самые искры, как шипучка «Поп Рокс», как взгляд Майка, как его мягкая улыбка. Это искрится ток.       Между — искрится ток.       От молекулы к молекуле, от атома к атому. Все вокруг — гравитационное и электромагнитное взаимодействие, связанные друг с другом, и Уилл способен влиять и на одно, и на второе.       Он распахивает глаза.       Мир не красится в алый, как при связи с Ульем, но определенно мутнеет — как засвеченная пленка. На ней обнаруживаются едва заметные артефакты, шум, который можно списать на особенность такого зрения, но Уилл моргает — раз, два, и… это частицы, обычно совсем незаметные, слишком маленькие для человеческого глаза, но сейчас они будто искрятся и…       Уилл понимает. Он видит именно их — гравитационные и электромагнитные поля у всего вокруг, мягким свечением рассеивающиеся в пространстве. Уилл должен не меньше, чем ослепнуть, ведь они окружают абсолютно каждую частицу, а их, даже тут, наверху радиостанции, тьма, невообразимое количество, но это зрение удивительным образом концентрируется именно на тех, что привлекают его внимание.       И это… вау.       Уилл на пробу напрягает пальцы, стараясь направить импульс в парочку таких светлячков, и видит, как пространство в этой точке становится будто плотнее — частицы жмутся друг к другу, преодолевая электронное отталкивание.       Все-таки хорошо, что, в отличие от Майка, на естествознании он не спал.       Тогда — можно действовать.       Уилл переводит взгляд на Майка — тот тоже мутный, как засвеченная пленка, но теперь искрится и — совершенно буквально.       — Кажется, это сработало, — собственный голос слышится как через толщу воды на Ловерс Лейк, где они купались каждое лето в детстве. Может, потому что сейчас его разум целиком и полностью сосредоточен на другой задаче? И звуковой сигнал обрабатывается мозгом с сильной задержкой.       Может.       Стоит проверить?       — Да? Тогда… попробуй сделать что-нибудь? В этот раз ты, кстати, не закатываешь глаза. Это хорошо, — как раз непрерывным потоком выпаливает Майк, что для Уилла оказывается немного приглушенно, хотя в обычной ситуации это наверняка звонко и наотмашь, как и весь Майк. — Потому что такой взгляд немного пугает. А сейчас… сейчас ты будто смотришь сквозь.       — Нет, прямо на тебя, — Уилл осторожно мягко улыбается. — И… я попробую.       Только дав предупреждение, он тут же всматривается в Майка повнимательнее — тот весь светится и искрится, но если обратить взгляд на конкретную часть тела… Что ж, на пробу — пусть будет плечо. Уилл бы начал с запястья, поскольку он любит запястья Майка — рисовать и рассматривать, но, если вдруг что-то пойдет не так, запястья, ладони, пальцы — в них множество нервных окончаний, костей, сухожилий. Если он вдруг что-то сломает Майку — во-первых, никогда себя за это не простит, а во-вторых, это будет та еще задачка для врачей из мемориальной больницы.       Уилл со свистом выдыхает сквозь стиснутые зубы и дергает пальцем, посылая импульс к молекулам на коже Майка. Если немного их двинуть друг от друга — растянуть кожу, активируя работу нервных окончаний, если он правильно помнит с уроков в школе, каких-то телец; воздействовать на молекулы воздуха вокруг, посылая легкую вибрацию и активируя другие, то это вполне может сойти за прикосновение, как если бы он чуть пихнул Майка пальцем.       — Ох, — выдыхает растерянно Майк. Это хороший или плохой выдох? Ему больно или?.. — У тебя получилось! Я… я… почувствовал! Это… вау, реально как прикосновение!       — Да? — Уилл думает — ну, эксперимент удался, это правда круто — значит, у него есть силы, они не связаны с Ульем, и он может… они могут… они могут победить! Одолеть Векну!       Уилл хочет поделиться с Майком этой мыслью, захватившей его от открывшихся перспектив эйфорией, но тот его опережает:       — Попробуй еще! Не плечо, а… Может, шея? Тебе же придется свернуть Векне шею?       — Так ты все-таки предлагаешь свернуть ее тебе? — скептически отзывается Уилл, со стоном выпрямляя ноги — затекли. Диван, конечно, длинный, но Майк — тоже, а потому они неизбежно оказываются под Майковыми. Лучше не думать, в какой опасной близости от его задницы — дюймов пять? — теплые ступни в одних только носках.       — Уилл, — все вокруг светится и искрится, но Уилл уверен, что прямо сейчас очередь закатывать глаза принадлежит Майку. — Просто попробуй прикоснуться. Так же, как к руке.       — Окей, — здесь сосредоточиться уже явно сложнее.       Он выбирает место чуть пониже левого уха, где шанс перекрыть кислород кажется наименьшим, сосредотачивается на мягком рассеянном свечении, снова — импульс, движение частиц, вибрация, и…       Этот звук точно издает Майк?       Он кажется таким нереальным, будто им самим лично выдуманным, что действительно снится ему не раз и не два, отчего Уилл наутро чувствует вину и крайнюю степень возбуждения.       Майк, он… хнычет? Коротко, Уилл бы и не заметил, не будь так сосредоточен прямо сейчас именно на Майке. Но это все еще может быть от боли — он мог просчитаться, недостаточно сосредоточиться, заиграться с этой новой открывшейся ему силой.       — Это было… плохо или хорошо? — настороженно все же спрашивает Уилл, поднимая взгляд на Майка. Тот весь красный, так, что веснушки едва разглядеть, встрепанный, с прикушенной губой — точно из его снов.       Нет, Уилл стопроцентно это выдумал. Это иллюзия Векны? Что, если он не хочет с ней бороться? Когда она выглядит, как… как…       — Хорошо, — криво, скрипуче отвечает Майк. Уилл бы едва расслышал — звук все еще глухой, как из-под воды, но этот хнычущий короткий стон был довольно отчетливым.       Внутренности сводит приятной судорогой.       — Мне, — заткнись, заткнись, не вздумай! эксперимент оказался успешным, вы все выяснили, шансы победить Векну есть — а теперь заткнись и, как хороший друг, сделай вид, что тебе послышалось! — Мне, — Уилл облизывает губы. Мир — мутная засвеченная пленка, и все же взгляд Майка точно прыгает по треугольной траектории. У него все в порядке со зрением, ясно? — Мне… продолжить?       Ну вот, стоило захлопнуть рот раньше! А способность поворачивать время вспять у него нигде случайно не завалялась?       — Д-да, — сбивчиво, на грани слышимости выдыхает Майк. Так, ладно, окей. Хорошо. Квадратное дыхание, да? Четыре на вдох и четыре на выдох. — Продолжай. Тебе нужно будет… лицо?       — Лицо? — у Уилла совсем нет догадок, о чем думает Майк. Может, ему все-таки стоило согласиться влезть тому в голову.       — В борьбе с Векной… тебе… — Майк дышит жадно, шумно, взахлеб, так, что даже Уилл слышит. Насколько же это оглушительно — и смертельно — вживую, в реальности, без этой странной магии, водных слоев Ловерс Лейк? — Тебе нужно будет воздействовать на его лицо?       — Мм-м, наверное, — рациональная его часть все еще требует заткнуться, но. Эта реакция — она оглушает и, быть может, совсем чуточку сводит с ума. — Глаза там… как он с Макс…       — Да… — Майк делает еще один жадный вдох. Уилл физически не может отвести от него взгляд — грудная клетка тяжело и рвано поднимается, алый жар с щек сползает еще и на уши, глаза совсем тонут в угольно-черных тенях, точно как полумрак вокруг. — Значит, лицо?       Значит, лицо.       Крупицами собственной адекватности Уилл все-таки находит хоть что-то приличное в этом лице — скулы? Ему всегда хотелось, как Эл, огладить их сколы ладонью, за этим движением следующий шаг — поцелуй, но эта мысль валит его обратно в бездну сумасшествия, поэтому. Что ж. Скулы.       Сияющие искорки — поля вокруг молекул — призывно мерцают, так и манят к себе. Уилл стягивает их плотнее, ведет весь поток одним движением указательного, чтобы — как мягкое поглаживание, от виска до подбородка. Майк дрожит под его прикосновением весь — от виска до подбородка.       Уилл прикусывает губу, напряженно раздумывая. Еще есть шанс остановиться, вот прямо сейчас. Сбежать вниз, обрадовать импровизированную команду по спасению мира его открывшимися способностями — еще через час что? он научится летать? — сделать вид, что это ломкое, наэлектризованное напряжение между ним и Майком было помутнением рассудка или еще одним жарким сном. В этот раз — у обоих.       У обоих. Блядь.       Уилл находит мерцающие точки у Майка под напряженной челюстью, ближе к шее, одним прицельным движением выбивая из него еще один рваный выдох. Громкий, слишком громкий.       Его… хочется ощутить губами.       Но Уилл — на расстоянии вытянутых Майковых ног. Ну почему они такие несправедливо длинные?       О своем решении расцепиться на этот ярд Уилл нисколько не жалеет. Быть ближе — просто опасно. Для его рассудка или… для их дружбы.       Они ведь так шатко выстраивали ее все эти полтора года, заново, балка к балке, балясина к балясине, и вот — стоит ли оно того?       Для Уилла — определенно да, стоит. Хотя бы потому, что, кажется, у него уже стоит.       Но чем руководствуется Майк. Откуда берутся эти рваные выдохи и стоны? Это… Уилл ведь его даже не касается, легко перепутать с девушкой, легко закрыть глаза и представить на его месте кого угодно.       Но Майк смотрит широко распахнутыми глазами, тени от ресниц — решеткой.       Смотрит и задыхается.       Вау. Это определенно вау.       Можно ли это считать одним из сигналов, о которых говорила Робин?       — Уилл, — в голосе Майка — стальное напряжение во все двести двадцать. Так, кажется, Уилл опять проваливается из реальности в свои мысли. Свои чертовы мысли, каждая из которых отчаянно тянется к Майку. — Ты… ты…       У него в голосе — ломкая дрожь. Будто его и вообще все, что сейчас между ними происходит, так легко разбить… но Уилл не может ставить на карту все.       Не тогда, когда он — не приоритет.       Для него Майк же — всегда, абсолютный.       И молчать об этом сейчас… нет. Лучше Уилл будет идиотом, абсолютно несчастным идиотом, но…       — Майк, ты понимаешь, что мы сейчас делаем?..       — Уилл, я… — даже сквозь мутную сияющую пленку легко увидеть, как начинают бегать глаза Майка. Может, потому что все время до того он не отводит взгляд, чутко отзываясь на каждое не-прикосновение Уилла. — Не уверен.       — А я понимаю, — как бы горько ни было это произносить. — Даже если я не касаюсь тебя — в прямом смысле — прямо сейчас это я. Это был я. Твоя шея, лицо. Я. И… тебе это нравится? — нравится то, что это я?..       Майк мгновение, кажется, вообще не дышит. Стремительно вытягивает одну ногу из-под Уилла, прижимая к груди, обхватывая руками — будто прячась. Между бровей — опять вертикальная морщинка, и ее вновь хочется разгладить пальцем, Уилл мог бы. Даже не касаясь.       Эта иллюзия власти, открывшиеся возможности — пьянят до безумия.       Но Майк — Майк все еще молчит и хмурится, но взгляд дальше его лица не отводит. Он с ним, он здесь, не где-то еще в своих фантазиях.       — А тебе? — значит, глухая оборона.       Что ж. В этот раз, когда все до нелепого очевидно, Уилл готов быть честным. В конце концов, не он первый это начал. Само предложение попробовать, флирт и стоны. Он определенно принял в этом прямое участие, но инициатором не был.       Значит… если это хотя бы крошечный проклятый шанс на взаимность, Уилл готов действовать. Потому что это совершенно точно сигналы, собирающиеся уже не в снежный ком — в настоящую лавину.       И она рухнет,       ну,       вот прямо сейчас.       — Мне — да. Мне это нравится, — мне нравишься ты. И даже это слишком далеко от действительности и его реальных чувств.       Майк давится воздухом. Вот так захлебывается, ровно на его словах, хрипло откашливается в притянутую к груди коленку, краснеет-краснеет-краснеет. Веснушек уже не видно совсем.       Уиллу хочется посмотреть на него нормально, без этой мутной пленки, но после всего, сейчас вернуться к тому уровню сосредоточенности точно не выйдет. Его жалкий максимум — удерживать себя в этом магическом состоянии ради призрачной возможности ощутить.       Что-то еще.       Может, всего Майка. Если тот позволит.       Если тот найдет в себе ту же честность, что Уилл. Уилл — весь перед ним, как на ладони, карты сброшены и пути назад нет.       И когда Майк отвечает, а Майк отвечает, и это:       — Мне тоже. До безумия, — лавина рушится, погребая под собой все.       Уилл напрягает пальцы, заставляя искрящиеся частицы двигаться интенсивнее. Сначала вновь у самого края челюсти, там, где кожа нежнее всего, рассечь тонкой наэлектризованной полосой вверх, к уху, к ямке за ним и — обратно, чтобы остановиться на высоте губ и вырвать из Майка еще парочку глухих через толщу воды Ловерс Лейк всхлипов.       Тем не менее, он упрямо не отводит взгляд. Собирает себя по крупицам из этих рваных выдохов, буравит этими черными дырами вместо глаз. Уилл падает, падает и падает.       И это падение такое бесконечное. Такое сладкое и приятное.       Так рушится лавина. И Уилл вместе с ней.       — Знаешь, куда дальше? — в голосе Майка то ли мольба, то ли вызов. Уилл не может определиться и ведется на все сразу, повышая ставки. Теперь точно не получится сделать вид, что это какой-то там научный эксперимент в целях спасения мира.       Не после того, как Уилл напрягается и заставляет сгуститься воздух прямиком у Майковых губ. Легкая, едва ощутимая вибрация, но тут столько нервных окончаний, что этого уже достаточно, этого уже слишком.       Не Уиллу. Он заставляет двинуться уже молекулы кожи Майка, не-прикоснуться к этим мягким припухшим от прикусываний губам, нарисованным в блокнотах бессчетное количество раз — карандашом, акварелью и маслом, на холстах — акрилом и пастелью, снова, снова и снова.       Всюду эти губы — сейчас призывно распахнутые, алые-алые-алые, как и весь Майк. Они сияют искорками, видеть которые подвластно только Уиллу, и он откровенно пялится, не-прикасаясь к нижней, буквально сминая — как большим пальцем. Размазать и оттянуть.       Его собственное дыхание сбивается в унисон, совсем шаткое, сбоящее. Уилл чувствует, как дрожат его руки, как нога Майка — все еще под ним, в опасной близости от его задницы — жжется прикосновением, как грудную клетку дергает рваными выдохами, короткими, чтобы совсем уж не захлебнуться.       — Правильное направление? — голос осиплый, совсем на грани слышимости. Или все дело в Ловерс Лейк?       — Довольно близко, — и у Майка ничуть не лучше. Его взгляд все еще ни на дюйм дальше лица, будто примагниченный. Как доказательство для него, для Уилла, что это реальность — сейчас, здесь, с ним? Майк не проваливается в фантазию, где может быть кто угодно, а выбирает его. — Возьмешь курс на север?       Уиллу кажется, что от его мозгов остается только липкая сладкая жвачка. Судорожно вспоминает, что север сверху и прилежно следует указанию.       Сминает верхнюю, затем возвращается к нижней и — такого Майка, с распахнутым судорожно ртом, хочется выгравировать на сетчатке. Отпечатать навсегда.       — Это красиво, — не — ты красивый. Все еще на грани безопасного и разумного, куда можно свернуть в любой момент. Ну или хотя бы попытаться.       — Ты бы себя сейчас видел, — хрипло каркает Майк. Уилл замечает, что его пальцы уже не хватаются за колено, а нервно сжимают оливковую обивку дивана, ноги чуть расставлены — колено нещадно поехало, и на глаза попадается опасная выпуклая тень, которая может значить только одно.       Что ж, кажется, между их дружбой все-таки кое-что встает.       И да, у них обоих.       — И какой же я? — не удерживается Уилл, хотя бы потому что — и правда, какой? Какой он в глазах Майка? Может, действительно стоило влезть ему в голову.       — Красивый, — хотя Майк сам вываливает на него каждую мысль. Хотя бы что-то для них неизменно. — Очень.       — Очень? — Уилл стопроцентно задыхается. Насколько будет глупо умереть не от Векны, а от почти что выпрошенного комплимента Майка?       Крайне, крайне глупо.       И Уилл крайне близок к этому.       Но до преждевременной смерти в шестнадцать его спасает все то же неуемное любопытство — что, если не останавливаться на лице? Что, если…       — Что, если я возьму курс на юг?       — Насколько, — Майк захлебывается вдохом и почти срывает голос одним только словом. — Насколько на юг?       — Не хочешь проверить на практике? — Уилл не удерживается от ассиметричной ухмылки, как еще — сколько? пять? десять? двадцать минут назад? он совсем рассыпается, теряясь во времени и пространстве и находясь только взглядом, замкнувшемся на губах Майка. Все еще призывно распахнутых.       Их нестерпимо хочется поцеловать. Или хотя бы взаправду коснуться.       Как скоро их хватятся? У них точно еще осталось это время на прийти в себя и все такое? Уилл вот точно не в себе абсолютно, можно отложить следующую битву?       — Хочу, — Майк с готовностью кивает, и ставки продолжают расти. Уилл спускается по груди, дергая тут и там светящиеся искры, растягивая и сминая кожу прямо под свитером, от которого хочется избавиться вовсе, уверенно двигается дальше — ставки ведь растут, верно? Еще пара движений и, быть может, Майк снимет свитер сам?       Тот откликается тонкими хлипкими стонами, которые так легко разбить — поцелуем или касанием. Уилл циклится на этом, но не отвлекается от задуманного. Двигает, дергая пальцами напряженной руки, уже свитер, создавая трение — проверка связи.       Если его подсчеты верны…       Майк хнычет, и в этот раз звук ни с чем не спутать.       Да, соски прямо по траектории. Уилл понятия не имеет, насколько они чувствительны у Майка, он и в собственных исследованиях едва ли продвигается куда-то дальше обыкновенной дрочки, но, кажется, в этой лотерее выигрыш за ним.       Майк дрожит, сминает обивку до побеления пальцев, сползая по спинке ниже, так, что его ступня все-таки упирается Уиллу в ягодицу. И… вау.       Вау.       Стоп.       Вау.       Это первый прямой физический контакт с начала их эксперимента, и именно он наконец становится подтверждением, что эта лавина — отнюдь не сон. Стальное напряжение во все двести двадцать.       Мышцы сводит судорогой от одной только мысли, его всего — одним резким спазмом и мурашками от затылка до крестца.       На Майка это тоже, кажется, оказывает влияние. Ползет еще ниже, запрокидывает голову, но — продолжает смотреть из-под прикрытых ресниц. Майк не проваливается в фантазию, где может быть кто угодно, а выбирает его.       Снова, снова и снова — за этот вечер — Майк выбирает его.       Уилл судорожно пытается собрать себя по частям, не в силах оторвать взгляд от такого Майка — абсолютно разрушенного, алого, наэлектризованного. Кажется, будь он такой же гребанной Кэрри, повторил бы путь Уилла точь-в-точь.       Это… приятная мысль.       Ее хочется озвучить прежде, чем вернуться к задуманному курсу.       — Майк.       — Мм-м?       — Будь у тебя сейчас такие способности, что бы ты сделал?       Не раздумывая ни секунды, Майк выдыхает:       — Стянул бы с тебя эту чертову кофту.       И. Что ж.       Кто Уилл такой, чтобы ему в этом отказать?       — Тогда будь добр, сделай это. Тебе не обязательно быть для этого гребанной Кэрри, — произносить имя Эл прямо сейчас кажется слишком неправильным, даже если этот их разрыв с Майком окончательный.       Майк точно прямо сейчас скулит. Звук этот до того нежный и пронзительный, что Уилла разбивает на кривые хаотичные осколки. Он сам дергается вперед так, будто внезапно обретенные способности ломают гравитацию не для всего вокруг, а для него самого.       Может, Майк прав и это всегда было с ним?       Только вот распространялось лишь на него самого?       С первой встречи на качелях Уилла неотвратимо к Майку тянет. Кажется, это взаимно.       Блядь. Это взаимно.       Майк подскакивает, отлепляясь от диванной обивки, по которой его нещадно размазывает, замирает на расстоянии нескольких дюймов, совсем близко, слишком остро.       Между — искрится ток.       Уилла обжигает этой статикой, но он послушно замирает, давая Майку выбор и право.              Ход — снова за ним. Уилл готов взять все, что Майк ему даст.       И Майк медленно скользит пальцами по его плечам, нежно оглаживая, провожает собственные касания взглядом — чтобы убедиться, что это реально? Уиллу бы тоже не помешало подтверждение.       И он задумчиво впивается взглядом в солнечные мерцающие искры у самого края Майкова свитера. Честно говоря, как бы он ни шел щенячьему взгляду Майка, то, что под ним, куда интереснее. И Уилл расхлестывает пальцами воздух, загоняя искры вверх, под плотную ткань. Они проходятся по — наверняка — напряженному животу вверх, отрывая свитер от бледной кожи. От этого маневра выглядывает тонкая светлая полоска с парочкой жестких волосков — у самого края над пропастью.       Уилл падает, падает и падает.       И это падение такое бесконечное. Такое сладкое и приятное.       Майк на мгновение замирает, с силой сжимает его предплечья, разбивая раскаленный выдох, — наконец-то, наконец-то, наконец-то! — о его губы. Уилл мгновенно отвечает тем же, но не дает ощущениям сбить себя с курса, отправляя заряженные статическим электрическом частицы обратно — вниз, вниз и вниз, все ниже и ниже, к заветной полоске, к волоскам и — за край.       Майк судорожно хватает губами воздух.       — Уи-Уилл… Уилл… ты, — еще вдох. — Ты…       — Я? — у Уилла хватает наглости — или смелости — вновь ухмыльнуться. Ему нравится это — эта иллюзия власти, открывшиеся возможности — пьянят до безумия.       — Ты… ты дашь мне снять с тебя дурацкую кофту или нет?       Ох… ладно.       Уилл послушно замирает, и теперь очередь Майка растекаться в усмешке.       — То-то же.       Майк наконец находит край, забирается пальцами под него — медленно, настороженно, с чувством. Его пальцы одновременно ледяные и просто раскаленные. Прикосновения — не иллюзия контакта, абсолютно настоящие — жалят. И Уилл готов подставляться под них сколько угодно.       Резкое движение вверх, он путается в горловине и рукавах, он — полнейший беспорядок, Майк хрипло и немного нервно смеется в унисон, направляет его глупые руки вверх, буквально вытягивая из одежды. Вроде на радиостанции не так уж и холодно, но сейчас воздух бьет его резко и наотмашь.       Уилл от неожиданности шипит: сначала — потому, что напряженные мышцы пресса жжет ослепительным холодом, затем — потому, что Майк тут же согревает кожу своими пальцами, видимо, растеряв всякую робость перед открывающимися горизонтами. Ведет вверх почти с азартом, но нестерпимо нежно, так, что прошибает во все двести двадцать, и дыхание одного начинается там, где заканчивается дыхание другого.       Уилл точно сегодня заработает асфиксию, и это не кажется теперь такой уж глупой смертью.       Выкуси, Векна, у тебя появился конкурент.       Майк все еще опасно близко, но далеко, между их губами — дюйма два, не больше, и теперь Уилл точно готов рискнуть. Сколько раз он представлял себе этот момент, не смел надеяться на реальное, всамделишное воплощение жарких-липких-горячечных снов в жизнь?       Конечно, в большинстве его романтичных наивных фантазий все начиналось со взаимных признаний и поцелуев, а никак не с отчаянных экспериментов на фоне апокалипсиса и его внезапно обнаруженных способностей, но кто он такой, чтобы жаловаться? По крайней мере, прямо сейчас.       Взгляд Майка мечется по совершенно безумной траектории, то спускаясь вниз, то прыгая наверх, к лицу. Его уши горят так, что Уилла обжигает на этом преступно огромном расстоянии в два дюйма.       — Итак, — голос продолжает сбоить. — Что еще ты бы сделал?       Майк замирает, наконец вдумчиво собирается весь из колких коротких вдохов — слишком оглушительных сквозь Ловерс Лейк, чтобы быть правдой, его кожа обжигает сетчатку искрами, проглядывающими прямиком сквозь свитер, и Уилл уже знает свой следующий шаг.       — Я бы… я бы… прикоснулся к тебе. Можно?       И в этом столько отчаяния, столько мольбы, что Уилл, не раздумывая, кивает. Еще бы он раздумывал.       Но Майк и тут умудряется его удивить — перед ним целый пустой хост, иди, куда хочешь, от ключиц до линии пресса — большой размах. Но он не мелочится — потому что для Уилла это совершенно точно не мелочь — хватает его лицо ладонями, держит, как величайшую драгоценность, внимательно изучает — глаза-в-глаза.       Они все еще угольно-черные, бездонные, две черные дыры, в которые Уилл валится совершенно без шансов. Но на дне его находится сладкая искристая шипучка «Поп Рокс», растворенная в коле. В этом моменте так нестерпимо много всего — всего два дюйма, целая пропасть же, дыхание одного начинается там, где заканчивается дыхание другого. И это знание что-то ломает в нем. Майк выбирает не жадно жарко хватать его за все оголенные участки кожи, а… держит, как величайшую драгоценность.       Уилл смаргивает внезапно откуда-то появившуюся резь, чувствует, как глаза становятся нелепо влажными от подкативших слез.       Он столько раз представлял себе этот момент. Во всех возможных вариациях.       В двенадцать, в тринадцать, в четырнадцать — это казалось недостижимой мечтой.       И вот, в его шестнадцать Майк держит его лицо в своих ладонях, как величайшую драгоценность, и ему хочется позорно разреветься, когда на периферии апокалипсис и война, а прямо сейчас происходит самый горячий момент в его жизни.       И чтобы отвлечься, Уилл делает, конечно, самое разумное. Опускает взгляд, находит выступающую обжигающую одним только фактом тень, высматривает мерцающие искры и заставляет их одним ломким, целенаправленным движением всей ладони пуститься вниз по напряженному члену Майка.              Тот мгновенно захлебывается пораженным стоном.       Теперь Уилл добрался точно к цели. Майк же хотел узнать, куда конкретно на юг, так? Пальцы, до того нежно обнимающие его лицо, зарываются во взлохмаченные волосы, дергают у корней — самый затылок, опасная зона. Кожа идет мурашками прямиком до поясницы, и Уилл издает совсем уж ломкий, искаженный звук, похожий одновременно и на стон, и на всхлип.       Это — лучшее, что он мог ожидать, и одновременно — слишком, чересчур. Насколько, что несколько отчаянных капель все же оседают на ресницах. Уилл чуть запрокидывает голову, не давая им скатиться вниз и разрушить этот совершенно безумный момент, по памяти высекая искрами траекторию.       Вверх и вниз, еще раз, еще и еще, чтобы стоны Майка бесконечно рассыпались о его подставленную шею. Одна ладонь с еще большим напряжением стискивает волосы, другая же обессиленно ползет вниз по плечу — Уилл стоит, задыхаясь от слез и ощущений, совершенно растрепанный и растерянный, с камнем свесившимися вниз руками.       Майк цепко хватает не бок или такую же симметричную выпуклость на джинсах, а — неожиданно — пальцы, переплетает и вдруг слепо рвется вперед, обжигая мягким смазанным поцелуем щеку. Потом чуть выше, к виску, ниже — в уголок губ, остро, запредельно близко, продолжает траекторию справа, оказываясь почти у самого уха.       Уилл продолжает уже почти наизусть свой ломанный путь, вверх и вниз, еще раз, еще и еще — по напряженному члену Майка, потом вдруг срывается — как срывается одна отчаянная слеза с уголка левого глаза — и беспорядочно сыплет искрами тут и там, грудь под свитером, длинное движение по тонким рукам под тканью, не удержавшись, сминает не-прикосновением уже напрочь искусанные губы, сейчас наверняка вспухшие и совсем алые.       Майк всего в паре дюймов — хочется их уничтожить — дрожит, воздух, с его новыми способностями столь физически ощутимый, идет тонкой вибрацией, которой вторит его совершенно сумасшедшее сердце, отдающее набатом куда-то в висок.       Может, именно последнее его действие замыкает что-то в Майке — он вдруг еще острее сокращает пропасть между ними, выдыхает сбивчиво в самое ухо:       — Уилл, я… я…       Уилл восстанавливает по памяти заданную траекторию, продолжает движения вверх и вниз, ведь, кажется, именно этого сейчас хочет Майк? Они уже давно потеряли зрительный контакт, сплавившись во что-то рваное, кривое и совершенно точно общее, и это хорошо — значит, можно позволить скатиться еще паре капель вниз, сползти на шею, оттуда — к ключице и позволить сбежать незамеченными.       Это одновременно так хорошо и так больно — быть близко к Майку, знать, что это то, чего он действительно хочет, что это абсолютно взаимно, но все равно не иметь возможности поцеловать.       Потому что никто не обещал ему, что этот эксперимент — один на двоих, закончится чем-то большим, чем мучительно стыдное, но обжигающее воспоминание, навсегда отраженное на сетчатке и коже.       Уилл унесет его с собой до выпускного, а может — до конца жизни.       Что он там говорил? Майк — его Тэмми Томпсон? Какой же он гребанный лжец.       — Уилл, — губами — как пистолетом — к виску. Он давно не смотрит, позволяя себе только чувствовать, ему и не нужно, ведь это чертово магическое зрение рябит акриловыми пятнами даже сквозь зажмуренные глаза и тонкую кожу век.       Весь Майк светится, навсегда отраженный на его сетчатке.       Сейчас, сейчас, движение вверх и вниз, еще раз, еще и еще, чтобы Майка окончательно разбило, размазало. Уилл доведет его до края со всей бережностью, на какую только способен, со всей возможной нежностью, уронит осторожно, но — резко, чтобы это запомнилось Майку.       Хотя бы до выпускного.       — Уилл, — в голосе Майка вдруг прорезается сталь. И да, напряжение во все двести двадцать. Уилл думает — сейчас. Сейчас это закончится.       И Майк действительно дергается, отстраняется, свободный холодный воздух жалит. Пальцы выпутываются из его волос нервно, резко, Уилл давит дрожащий всхлип — а ведь так хорошо держался.       — Уилл, эй, Уилл, Уилл, — Майк дергает его за плечи, тянет — вдруг, в объятия, и это оглушает. Он прячет лицо в ткани свитера, пока теплые нежные прикосновения оседают на его голой спине. — Что ты… почему ты… Уилл? Я что-то сделал не так?       И именно этот вопрос срывает резьбу. Слезы катятся градом, и Уилл точно совершенно хрупко и абсолютно не горячо задыхается удушливым спазмом рыдания.       — Уилл, — в голосе Майка настоящий страх. Уиллу хочется его успокоить, сказать, что все хорошо, это же просто… он, но столько раз приходилось говорить, что все хорошо, все в порядке, что сейчас не находится никаких сил.       Майк жмет его к себе все ближе и ближе — никаких чертовых дюймов, растерянно оглаживает лопатки и выступающие позвонки, пока Уилл — все еще руки по швам, ни одного настоящего касания.       Ему бы так хотелось. Всего.       Не того, что Майк готов ему дать.       Всего, что он на самом деле заслуживает.       Сердце заходится нервно и истерично, Уилл ему вторит, сжимая руки в кулаки, сам весь — сжимаясь, скукоживаясь в этих настоящих, абсолютно реальных объятиях. Майк что-то бормочет, может, продолжает задавать какие-то бессмысленные вопросы, пока Уилл задыхается слезами прямо ему в свитер, впервые за долгое, долгое время позволяя себе быть уязвимым и полностью искренним.       Какой же он гребанный лжец.       Тэмми Томпсон? Все, что Майк готов ему дать?       Нет, общение с Робин учит его тому, что он имеет право. На себя и свои чувства. Какими бы хрупкими и неправильными они ни были. Это не просто дрочка или секс. Не просто воспоминание.       Уилл хочет, отчаянно желает, чтобы это было чем-то большим.       Наконец он промаргивается и самостоятельно отстраняется. Если быть точнее, дергается так, что едва не валится с этого проклятого старого дивана, обессиленно вжимаясь в обивку. Майк спускается вниз, Уилл думает — сейчас, сейчас он уйдет.       Но Майк, пусть и спускается, но — на пол, бьется о него коленями, и этот звук такой гулкий, такой четкий, такой… Уилл замирает. Никакого Ловерс Лейк, никаких искр — будто ему это вовсе привиделось. Что ж, тогда бы все было еще куда более паршиво, чем сейчас.       Эта мысль почему-то кажется смешной — он едва не спустил себе в штаны еще без единого прикосновения, использовал свои внезапные замечательные способности для борьбы с Векной, чтобы подрочить Майку, и ему не удалось даже заставить его нормально кончить. Черт.       Уилл просто… разревелся. Да уж. Это точно будет незабываемо.       Остается молиться только, чтобы не до самого выпускного.       Он хрипло и рвано смеется от собственной глупости, но осекается, когда Майк вдруг напоминает о себе, вновь хватая его руки в свои и переплетая пальцы. Теперь обе.       Смотрит снизу вверх — этот щенячий взгляд.       Встрепанные волосы, искусанные губы, липкие пятна румянца, частично сошедшие, но все еще разбросанные тут и там, — Уилл впервые за все это время смотрит на него по-настоящему, не через засвеченную мутную пленку.       Настоящий Майк — все еще весь из углов и сколов, встревоженно нахмуренный, растерянный. Смотрит на него снизу вверх, оставляя между ними только эту точку прикосновения — сцепленные намертво ладони.       Когда они в последний раз держались за руки? во втором классе?       — Уилл, — вновь осторожно выдыхает Майк на пробу. — Что это?.. Что случилось? Я сделал тебе больно? Или?..       Его голос такой надтреснутый, такой настоящий. Слишком отчетливый.       Это полная катастрофа. Он еще и Майка напугал.       Уилл медленно прикрывает глаза, пытаясь собрать себя по кусочкам. Обожженную солью слез кожу неприятно стягивает, и он чуть морщится.       Если Уилл думал, что все разрушилось, когда Майк отстранился, то, что ж. Напрасно. Вот сейчас — момент откровения, настоящей липкой правды. От нее уж точно не сбежать и не откатиться в прошлое.       Не теперь, не после всего.       — Все было замечательно, Майк, — голос совсем бесцветный и тихий. Почему их еще никто не хватился? Как же там, ну, конец света, Векна, план? Сейчас самое время об этом вспомнить!       — Тогда почему… Уилл, ты плакал. И не остановил меня. Я думал…       — Все правда было замечательно, — теперь также медленно Уилл открывает глаза. Квадратное дыхание. Четыре на вдох, четыре на выдох. Бегает глазами где-то по обивке, стараясь даже боковым зрением не цеплять Майка или их руки.       — Но?       — Но я… я хотел бы больше, чем… эксперимент. И это нечестно по отношению к тебе, да, я знаю, — Уилл быстро хватает глоток воздуха на еще один рывок. Слова разгоняются, набирая вес. — Ведь это просто эксперимент. Если тебе вдруг нравится… чем бы мы тут ни занимались. Это нормально. И если вдруг, — еще один, совсем отчаянный глоток воздуха. — Тебе нравятся… парни. Это тоже абсолютно нормально. Но не для меня, — обивка такая… обивка. Оливковая, потрепанная от времени, где-то в пятнах — от кофе или еще чего-то, и с учетом того, чем мог закончиться этот вечер, даже страшно предполагать, чего. — Мне нужно что-то больше, чем быть просто экспериментом.       — Уилл, — Майк так и не расцепляет их ладони, а Уилл так и не опускает взгляд, поэтому полнейшей неожиданностью оказывается то, как тот рывком поднимается наверх и бодает его макушкой в подбородок, заставляя взглянуть прямо в лицо — сверху вниз, на коленях, перед ним. Майк растерянный и такой настоящий. — Ты не эксперимент. Ни за что. Ты… мой лучший друг, да? Всегда им был. А еще, я… ты мне нравишься. Так, как нравилась Эл, — Майк тут же морщится и резко качает головой. — Черт, что за бред я несу? Больше, чем Эл. Чем… чем когда-либо. И кто-либо. Я просто… мне было страшно? Мне все еще очень страшно, — вдруг тихо и доверительно, как самый большой секрет, добавляет Майк, глядя ему прямо в глаза.       — Мне тоже очень страшно, — также тихо делится Уилл, не позволяя себе отрывать взгляд. Не тот, мутный, этот — четкий и резкий, умытый слезами, в котором Майк — не искристые точки, а светлые редкие веснушки, встрепанные темные волосы, глубокие, почти черные глаза, одновременно такие мягкие — с искристой шипучкой «Поп Рокс» у самого дна.       И все равно прошибает напряжением во все двести двадцать.       Без всяких сверхспособностей.       И теперь, в момент ломкой откровенности, Уилл не может не:       — Чего бы ты хотел? Вообще? От нас.       И в этот раз Майк не уходит в глухую оборону, не бьет ответным «А ты?», а поджимает на мгновение губы, шумно вдыхает через нос и — глаза-в-глаза:       — Тебя. Быть с тобой. Друзьями или чем-то большим. Точно чем-то большим. Если только… если ты позволишь.       И Уилл наклоняется рывком, будто бы ныряя, мажет акварельным поцелуем в веснушчатый нос, тоже бьется коленями о пол, расцепляет ладони — только для того, чтобы наконец по-настоящему прикоснуться, пройтись подушечками пальцев по колкой шероховатой поверхности свитера — и это настолько прекрасное ощущение, что слизистую опять жжет, но совершенно точно это хорошая резь.       Он крепко стискивает Майка в объятиях, путается пальцами в мягких волосах, так, как всегда мечтал и всегда заслуживал, находит его губы своими, сминает без всяких искр, потому что теперь те цветут и рассыпаются фейерверками внутри. Майк крепко сжимает его плечи в ответ, отвечает, широко приветственно распахивая рот, Уилл неловко врезается своим носом в его, смеется прямо в поцелуй, потому что это так неловко и       так по-настоящему.       Касания Майка вновь смертельно нежные, стягивающие внутренности в узел, Уилл нависает над ним, несмотря на разницу в росте, почти валит на пол — а потом и вовсе.       Резко подставляет ладонь под затылок, чтобы избежать гулкого стука и резкой боли, но случайно дергает за волосы, и Майк все равно шипит в поцелуй, но этот контакт не разрывает.       Губы бесконечно обжигает, дыхание — одно на двоих, и вот теперь — их погребает лавиной вновь.       Прикосновения становятся спутанными, совсем беспорядочными, Уилл шумно и напряженно дышит, разбивая вдохи и выдохи прямиком о Майка.       Никаких чертовых дюймов. Все пространство — одно на двоих, и грудные клетки жмутся друг к другу. Он может поклясться, что чувствует сердцебиение Майка, вибрацией вторящее его собственному — рваному и беспорядочному.       — Теперь можно я стяну твой идиотский свитер? — и чья это усмешка в поцелуй? Уилла или Майка? возможно, общая. Но теперь он добровольно отстраняется, и это не рушит, потому что занимает лишь несколько глупых мгновений и вдохов-выдохов, глупых — потому что без Майка. Стягивают свитер в четыре руки, бесконечно теряются и рассыпаются, Уилл снова смеется, и этот звук — не сломанный, не горький.       Искристый, как «Поп Рокс».       Кожа Майка — белое цинковое полотно. Как акриловая краска из его набора. Тут и там вырисовываются вкрапления веснушек, тонкие темные волоски, острый разлет ключиц, остовы ребер. Такого Майка тоже хочется нарисовать или, хотя бы, вырезать на сетчатке.       В глазах рябит — видимо, побочный эффект этого чудо-зрения, и Уилл смаргивает-смаргивает-смаргивает пестрые куцые пятна, восстанавливая четкость. Майка хочется рассматривать долго, с толком и с расстановкой. Но еще больше       хочется       коснуться.       По-настоящему.       И Уилл касается — робко ведет пальцами от плеч к ямке ключиц, оглаживает нежно все выступы и сколы, чувствует, как опаляет жаром щеки и шею, все тело будто бы идет мурашками от одного только знания — прямо сейчас Майк под ним. Смотрит из-под полуприкрытых ресниц — опять решетка теней на скулах — нежно терпко улыбается, оставаясь пальцами в его волосах.       Уиллу хочется застрять в этом моменте вот прям навсегда.       Но неудержимый интерес заставляет сорваться ниже — по грудной клетке, к тем самым чувствительным соскам. Он осторожно растирает один между большим и указательным правой руки, пока левая ползет к тонким ломким ребрам, проходит эту полосу препятствий и — оказывается у кромки джинсов.       — Майк? Можно я?..       — Да, Уилл, да… все, что хочешь, все, — Майк опять рваный и спутанный, как, впрочем, и Уилл. Полнейший беспорядок.       Уилл скользит пальцами за край жесткой ткани, поддевая шлевки, кожа под двумя слоями — разгоряченная, напряженная. Добирается до подвздошных костей, выбивая из Майка еще пару всхлипов. Тот берет пример и своими длинными пальцами забирается под ткань трусов, почти робко оглаживая ягодицы.       Уилл давится стоном.       Кожа напрягается в точке контакта, тоже идет мурашками, касания Майка жалят, но приятно. Сам факт этих прикосновений к его, черт возьми, заднице заставляет все хоть сколько-то связные мысли из головы испариться, Уилл просто старается не забыть, как дышать.       Наконец его собственная ладонь находит напряженный член, другая — отрывается от сосков, ползет ниже с целью разобраться с ширинкой. Колени, которыми он упирается в жесткий пол, наверняка растирает до синяков, но Уиллу плевать — пока он нависает над Майком, а тот исследует ладонями его задницу — со всей тщательностью — ему абсолютно плевать на синяки, ссадины и прочие неудобства.       У него член в шов на джинсах упирается, напряженный до искр из глаз — ха, теперь и буквально, куда уж ему до коленей?       Майк будто читает его мысли и наконец сползает пальцами вниз, с ягодиц к линии пресса. Симметрично мучается с молнией, раздраженно дышит и:       — Я ни черта не вижу, стой, — и со вздохом, полным поражения, Уилл отклоняется, приподнимаясь. Теперь Майк — между его расставленных ног, он — сверху вниз, с видом на собственную ширинку с приличной такой выпуклостью и совершенно разрушенное, все в алом лицо Майка.       — Прекрасный отсюда открывается вид, — не удерживается.       — Да? — переспрашивает Майк совершенно точно игриво, опираясь на локти и выставляя перед ним ломкие ключицы и длинную тонкую шею. — Тебе нравится?       — Даже не представляешь, как, — тяжело выдыхает Уилл. Я люблю тебя. Как же сильно я люблю тебя.       Эти слова остаются запертыми где-то внутри, но теперь он верит, что однажды сможет сказать их. Не чтобы сорвать пластырь и попрощаться, а потому что Майк хочет быть с ним чем-то большим, если только Уилл позволит.       Уилл позволит, совершенно точно.       Он мягко улыбается, вжикает молнией и звенит пряжкой ремня, наконец приспускает джинсы и делает выдох, полный облегчения и счастья. Кажется, до этого момента Уилл не понимал, насколько же он возбужден.       Опускает взгляд — Майк смотрит на него с мягким восторгом.       Это разбивает вдребезги.       Он… любуется?..       Уилл с готовностью срывается вниз, помогая Майку избавиться от его собственных джинсов, а затем — и от тонкой ткани белья, замирает, засматриваясь. У него длинный член. Тонкий, с темно-алой головкой, чуть клонящийся влево.       Не то, чтобы Уилл видел много членов, не считая душевых в спортзале, но этот конкретный — определенно красивый. Напряженные яйца, проглядывающие сквозь темные волоски, их хочется коснуться, и в этот раз он точно не может себе в этом отказать.       Скользит пальцами, затем всей рукой по длине, Майк шипит от трения — Уилл быстрым точным движением лижет свою ладонь ради хоть какого-то подобия смазки. Перед ним — открытый холст, белое цинковое полотно, но все в алых пятнах, и каждое из них — по его, Уилла, вине.       Это знание греет. Даже жжет.       Он начинает двигать рукой на пробу так, как дрочит себе, медленно, тягуче, и Майк пытается слепо ухватиться пальцами за жесткий пол, запрокидывая голову.       Уиллу нравится его шея — поцелуями, мягкими и липкими, от ключиц вверх, к выступающему кадыку, потом — под линию челюсти, пройтись губами там, где до этого искрами. От всего этого его пробивает дрожью, пальцы едва слушаются, и Майк берет управление на себя. Обхватывает его руку своей, а заодно и оба их члена. Это прямое прикосновение — раскаленное до невозможного.       Майк оглаживает большим пальцем головку при подъеме вверх, размазывая по члену Уилла предсемя, двигает вниз, постепенно набирает темп, горбится, чтобы заменить шею под губами Уилла — своими.       Этот поцелуй выходит одновременно мягкий и рваный, потому что они периодически отрываются, чтобы слепо хватать воздух, стоны рассыпаются кожа о кожу, и Уиллу хочется в Майка врасти, остаться с ним так навсегда.       Но неизбежно они подходят к краю — в этот раз вместе, падают тоже вместе, срываясь, конечно, не одновременно, но близко к тому.       Легкие жжет от недостатка кислорода — Уилл им захлебывается и забывает дышать, выскуливая имя Майка в поцелуй.       Прикосновений одновременно много и недостаточно, но сердце колотится, как безумное, его сводит судорогой, потому что это все по-настоящему и без всякого телекинеза, экспериментов.              Просто Уилл и Майк. Вместе. Рассыпаются — вместе.       Уилл замирает так еще на пару секунд, пряча лицо у Майковой шеи, и выдыхает:       — Я… я люблю тебя, Майк, — сейчас это не то, чтобы совсем уместно, но эти слова живут и растут вместе с ним всю жизнь, стоят комом в горле с двенадцати, требуют — и не находят — выхода. Но сейчас — сейчас, пожалуй, самое время.       — Уилл, — в голосе Майка ломкая нежность. Он жадно хватает губами воздух, широко распахнутыми — будто в очередном приглашении.       — Ты можешь ничего не говорить, — Уилл чувствует, как от этих слов внутри свербит что-то, но он — совершенно искренен. — Это не про тебя, а про меня. Просто… мне было важно это сказать. Не знаю, что будет дальше.       — Ну, — Майк явно расслабляется от его разрешения. — Будет еще одна битва, новый план? Нужно спасти детей. Холли. А еще… — он — опять глаза-в-глаза. Снизу вверх, проклятым щенячьим взглядом. — Будем мы. Потому что я тоже. Тоже, ну…       Уиллу не требуется прямого признания, но все же вот оно — такое же неловкое и смешное, как они сами. И это так по-настоящему.       Без искр. Но Уилла жалит напряжением во все двести двадцать.

* * *

      — Вас все потеряли, — улыбается Робин, хватая его за руку. Притягивает ближе, чтобы прошептать почти в самое ухо: — Ты мне должен. Я час сдерживала Лукаса, который едва на стенку не лез. Они с Эрикой придумали план.       — Да? А у меня есть новость.       — Она как-то связана с засосом Майка на шее?       — Ч-что… Частично, но! Заткнись, — Робин и молчит, только ласково треплет его по голове и смотрит так — гордо, что ли? — Это был не снежный ком, знаешь. Лавина, — Уилл даже не пытается скрыть свой восторг, чувствует, как мышцы уже спазмом сводит от бесконечных улыбок. — Но у меня правда есть новость.       Так Уилл открывает свои способности с новой стороны, а вместе с тем — и чувства.       Неловко и смешно, но так по-настоящему.