Белый Тигр

Вкладывая все силы, вбиваю кувалду в большую шину. Майка прилипла от пота, а сам я начал блестеть в лучах солнца. Находился я за зданием спортзала, а перед глазами у меня лениво встающее солнце окрасило облака в ярко-рыжий цвет. Последняя неделя проходила одинаково. Выходил из трёхчасовой медитации, заменяющей мне восемь часов сна, которой Тигр научил меня в первый день. И всё время тренировался по конспектам Луиса. Талантливый боксёр с аналитическим умом составил подробный план тренировок для каждого стиля. Я всегда являлся аутфайтером, предпочитал держать противника на расстоянии джебами. Этим я в юношестве выигрывал поединки по очкам, этот же стиль сотни раз за два года работы в ночном Нью-Йорке спасал мне жизнь. Потому что какого-нибудь спидозного торчка желательно близко к себе не подпускать. Поэтому всё это время, несмотря на закрытый для меня путь в большой бокс, я продолжал держать себя в форме, тренируясь несколько раз в неделю. Похоже, что эти тренировки спасли мне жизнь в ту ночь — ведь неподготовленное тело даже такую короткую схватку с ниндзя не пережило бы, по словам Тигра. Тренировки мои состояли из отжиманий на кулаках, чтобы сделать кулаки жёстче, индийских отжиманий для гибкости спины и силы плеч, подтягиваний, велосипеда, подъёмов ног, ударов кувалдой по покрышке для развития взрывной силы и всех крупных групп мышц, тридцати минут на скакалке, обеда, тридцатиминутной медитации для восстановления — и повторить. Для того чтобы добраться до самой тетрадки с конспектами, пришлось по пожарной лестнице подниматься к себе в комнату, чтобы достать коробку с вещами тренера из-под кровати. Но оно того стоило: результат в виде повышения скорости и силы удара я вижу уже сейчас по сравнению с первым днём тренировок. Теперь я уже на голову выше большинства обычных людей. Возможно, часть заслуг — это полная адаптация моего тела к амулету, что покоился под моей кофтой. Я даже научился его менять! Ну, как научился. В один из первых дней я разозлился на то, что здоровая цепь и морда тигра мешают во время велосипеда, и подумал о том, как хорошо было бы, если бы Тигр не был таким понтовщиком. И — раз! Амулет окутало той же изумрудной дымкой, что и при появлении бога. Толстая цепь превратилась в простую декоративную нить с бусами из мелких шариков, чередующихся цветов: красного, синего, серебряного и золотистого. На таких многие католики в Гарлеме носят кресты. Морда уменьшилась в размерах и на вид стала будто из латуни. Только камни в глазах — глубокого зелёного цвета, смотрящие в душу — остались неизменными. Я попытался ещё поиграть с дизайном, но не получилось. Только смог научиться менять его из показушного в нормальный вид по желанию. Но и на том спасибо. Так вот, про адаптацию. Тигр не соврал — мои чувства действительно улучшились. Если в первый день я лишь слышал чуть чётче обычного (даже не заметил из-за шока), то теперь я фиксировал вообще все звуки и легко их отсеивал. Дыхание я могу услышать метров за пятьдесят, обычную речь — за двести пятьдесят, выстрелы — за пару километров и могу указать направление. Но всё же условия города — здания и объекты — поглощают звук. В чистом поле, уверен, и подальше услышу. Зрение тоже улучшилось. Там, где раньше лишь понимал, что вдали кто-то есть, сейчас я рассмотрю силуэт и пойму, куда он смотрит, стоит ли он и тому подобное. Где раньше видел силуэт — теперь вижу походку, одежду, черты лица. Меткость с этим тоже повысилась, но тут скорее заслуга зрения и рефлексов, тоже повышенных. Пистолетом с восьмидесяти метров попадаю в банку, плывущую по быстрому течению Ист-Ривер. Теперь револьвер покоится в самодельной кобуре в поясе на прессе, фиксированном на ремнях, который я перекроил из старого кожаного портфеля. Слегка неудобно, но зато оружие всегда при мне, как и патроны в соседнем кармане. Кстати, с повышенной скоростью — шесть патронов перезаряжаю за три секунды. Я ещё с третьего дня был настороже. Буквально каждые пять минут ходил по кромешной тьме зала с взведённым револьвером, осматривая каждую щель на наличие красного одеяния. Кстати, во тьме я вижу очень хорошо — будто всё вокруг в чёрно-белом и с выкрученным контрастом. Движение в темноте ярче, чем неподвижные объекты. Но время шло. Злых ниндзяков так и не завезли, и я был этому очень рад. Может, забыли про меня? Хотя, конечно, забудут они. Может, их кто-то отвлёк? Между тренировками, во время восстановительных медитаций, я занимался откапыванием и группировкой знаний из прошлой жизни. С чувствами и телом улучшился и разум — читаю и улавливаю информацию лучше и быстрее, чем раньше. Я даже вспомнил, какой была моя судьба в двух главных временных ветках. В обоих я становлюсь героем. На меня вешают убийство, которое я не совершал. Несмотря на два разных приговора, в обеих линиях я умираю от переизбытка свинца в теле — либо после побега из зала суда, либо после того, как надеваю костюм, не слушая слепого адвоката. Да уж, удручающее. И там и там после моей смерти мантию на себя берёт Анжела дель Торо — моя племянница. В одном варианте — крутая агент ФБР, в другом — школьница с шилом в одном месте. У меня и здесь такая есть — четырёхлетка, дочь моей кузины Авилды. Она из той части нашей семьи, что осталась на острове и в Штаты не собирается. В основной вселенной после неё амулет получила Ава, которая там намного младше своего Гектора. Вот этого хочется избежать. Сестра у меня крутая — умница, спортсменка, в бесплатной столовой для бездомных работает, в «Молодых господах» числится. Но возможность охоты на неё Рукой или, ещё хуже, обращение её в послушную зомби, как Анжелу, вызывает у меня дрожь. К ночи я, как обычно, отправился на крышу кирпичной многоэтажки. С звериной ловкостью забираюсь по карнизам на гравийное покрытие. Одет в серые спортивные штаны и джемпер. На прессе — кожаный пояс с карманами под револьвер и патроны, а также в отдельном отсеке крепко держится мой Walkman. Наушники плеера протягиваю за ушами и фиксирую всё шапкой. На руках — эластичные бинты, на ногах — потрёпанные кеды. В плеере заиграл грязный британский рок — «Exile on Main Street» Rolling Stones. Первые грязные аккорды разрывают тишину в моей голове. Кит Ричардс бьёт по струнам так, будто пытается высечь искру из кирпичных стен, а я начинаю свой забег. Я двигался в рваном ритме города, превращал серые парапеты в точки опоры. Каждый прыжок был наполнен взрывной, звериной силой, но приземления оставались бесшумными — словно прыжок тигра. Я перепрыгивал пропасти между домами, гася инерцию перекатом, скользил по ржавым лестницам и огибал частоколы дымоходов. Спрыгиваю с высоты двух этажей на верёвку для белья между домами и прохожу её, идеально балансируя, пока подо мной спешат машины на оживлённой дороге. Демонстрирую чудеса акробатики и ловкости я не просто чтобы покрасоваться. Паркур очень полезен при подготовке к уличной драке. Мне нужно мгновенно разрывать дистанцию. Прыжки через парапеты, запрыгивания на стены и спрыгивания тренируют «взрывные» волокна мышц гораздо лучше, чем монотонный бег. Это те самые мышцы, которые отвечают за резкий скачок назад или в сторону от кинжала или куная. Он учит смотреть под ноги и чувствовать рельеф. На улице, где под ногами может быть мусор, бордюры или скользкая плитка, это бесценный навык — не упасть во время маневрирования. Плюс постоянные опоры на руки укрепляют кисти и предплечья. Впереди — старая водонапорная башня, наблюдающая за городом. Я взлетаю по её ржавым опорам, чувствуя, как мышцы поют в унисон с плеером. А на самом верху я замираю. Я увидел их. Башни-близнецы. Они поднимались из ночи, как два безмолвных исполина, чуждые всему живому. Холодные, уверенные, непоколебимые. Они казались вечными. Но я знаю, что это не так. Я знаю, что в один момент десяток человек смогут превратить этот гений инженерной мысли в огненную ловушку для одних и в смерть с небес для других. Когда я проезжал мимо недостроенных башен, я часто погружался в размышления о том, зачем я здесь. В прошлой жизни я застал падение башен. Был ещё мал, чтобы что-то понять, но помню мамин страх за отца, работавшего там. Семь часов страха и паники, пока не раздался звонок. Отец жив. Он находился на улице, когда атаковали первую башню, и не мог связаться из-за всего хаоса. Помню мамино облегчение. Мой отец был богатым финансистом и обеспечил меня всем, чего мог пожелать маленький гик. Секции, комиксы, фигурки — даже однажды организовал встречу с Уэсли Снайпсом. Правда, там они обсуждали налоги, а не охоту на вампиров, но всё же. А в восемь лет я пошёл на день рождения друга, который он устроил в закрытом картодроме, и нашёл свою любовь на всю жизнь — скорость. Я так много времени проводил на картах после этого, что отец взял и построил трассу на нашем участке. В тринадцать я начал выступать на турнирах среди юниоров, выигрывал парней на четыре–пять лет старше. Дальше — стремительная карьера по национальным гоночным лигам. В двадцать один — дебют в NASCAR, «Новичок года». В двадцать три — первый титул в Cup Series, самый молодой в истории. Удерживаю титул три года подряд. В межсезонье, пока мои соперники тренировались и жгли резину, я кутил на курортах и вечеринках, прожигал жизнь. А как-то раз завязал драку с соперником и с рассечением поехал в больницу. Там я встретил её. Она была невероятна. Ангельская внешность и сердце. Медсестра в курортном городке, поэтому большую часть времени штопала таких же дебилов, как я. По своей натуре я начал острить с ней, а она отвечала — и остроумием сильно меня превосходила. Завязался бурный и страстный роман. Она чередовала роскошные вечеринки со мной с помощью бездомным и бродячим животным. Чистила леса и пляжи. Бесплатно оказывала медицинскую помощь малоимущим. По-настоящему праведный человек. Я таким никогда не был и помогал вместе с ней лишь для того, чтобы понравиться. На её день рождения я привёз её в свою виллу на пляже в Калифорнии. Мы отлично провели время, немного выпили, и я решил выгулять новый спорткар. Она отговаривала ехать, а я уговаривал её сесть. Я ведь лучший водитель в мире. Я ведь знаю эту дорогу как свои пять пальцев. Идиот. Горная дорога. На ней я считал себя бессмертным. Тогда мне казалось, что законы мира — это что-то для других. Я смеялся, когда стрелка спидометра ползла вверх. Она сидела рядом и доверяла мне так же, как люди здесь доверяли этим башням. Фары выхватили поворот слишком поздно. Видя эти башни, я всегда думал о том, зачем я здесь. Кара ли это за мою гордыню и эгоизм, унесшие жизнь такой светлой души? Жить в этом мире, наблюдать за тем, как он развалится. Знать имена, даты, катастрофы — без возможности что-либо изменить. Ведь не только этот город обречён на ужасы. Весь мир. Мир чудес и загадок. Я знал, что за эпохой плащей и легенд придёт не только надежда. Придут небеса, разорванные чужими кораблями. Придут существа, для которых человек — всего лишь фон, пыль под ногами. Придут вторжения, которые сотрут целые кварталы так же легко, как пожар стирает притон в Гарлеме. Я видел башню Старка — ещё не сияющий храм будущих чудес, а просто высокий, наглый памятник гению и деньгам. Я видел здание «Оскорп» — строгие линии, стекло, охрана, научные лозунги о прогрессе. За их стеклом уже растёт безумие, аккуратно запакованное в формулы и гранты. Там будут рождаться гении, которые решат, что мораль — это тормоз. Люди, которые полезут в человеческое тело, в разум, в саму ткань реальности, а потом удивятся, почему результат смотрит на них нечеловеческими глазами. Монстры не всегда приходят из космоса. Иногда их выращивают в пробирках. Я думал о том, сколько раз этот город станет полем боя. Сколько раз небо будет падать на улицы. Сколько раз обычные люди — такие, как моя семья, как те дети, что играют у пожарных гидрантов, — окажутся между двумя титанами, которые решают судьбу мира, ломая его пополам. Герои будут сражаться за человечество. А расплачиваться будут кварталы вроде Гарлема. И в этом была самая горькая ирония. Эпоха Героев принесёт свет — но этот свет будет ослепляющим, разрушительным. Он сожжёт тьму, но вместе с ней сгорит и много невинного. Из размышлений меня вернул странный звук. Удар. Кассета давно закончилась, а в ушах у меня играла лишь какофония ночного Нью-Йорка — города, который никогда не спит. Я сосредоточился. — Давай быстрее, доставай бабки, пока я этой шмаре и пиздюкам бошки не снёс! — писклявому голосу вторил звук взведённого курка. — Хорошо, хорошо, только не трогайте их, — в панике ответил мужской голос. Улучшенный слух уловил четыре мужских учащённых дыхания, женские и детские всхлипы, звук удара металла о стекло — словно кто-то разбил вазу монтировкой, — и звук открывающегося сейфа. Вся эта сцена происходила в доме, на котором находилась эта водонапорная башня. Я спрыгиваю, гашу инерцию перекатом и перехожу на бег. Отрываю от висящей на бельевой верёвке простыни треугольник ткани и туго повязываю на лице. По карнизу последних двух этажей оказываюсь над окном четвёртого. Слышу мужские голоса. — О, тут нормально так лавэ, правду ты сказал! — А ты чё, сомневался? — гоготнул парень. — Ладно, кончай их и валим. После этих слов два взрослых голоса замолили о пощаде, а дети начали плакать. — Подожди, быстро выебу её, всегда рыженькую хотел, — произнёс похабный голос. С двух ног влетаю в комнату, разбивая окно, и сбиваю вооружённого револьвером негра, направляющегося к рыжей женщине, на землю. Ногой вбиваю его руку в пол. Слух ласкает хруст кости и вскрик твари. Нырком ухожу от размашистого удара битой от второго. Пробиваю левой в печень — он сгибается от боли, а я вырубаю его левым хуком в челюсть. Направляюсь к третьему. Он размахивает монтировкой. Двигаю корпусом и головой из стороны в сторону, «восьмёркой», путая его. Пробиваю правый в корпус — слышу, как ломаются рёбра. Вырубаю мощным апперкотом в челюсть. Первый встаёт, направляя на меня пистолет целой рукой. Матерится и проклинает меня, прижимаясь к стене. В секунду оказываюсь возле него, рывком пересекая всю комнату, хватаю руку, направляя выстрел в потолок. Возле уха болезненно хлопнуло, а воздух заполнил запах пороха. Сжимаю руку, ломая её. — ААААА, БЛЯТЬ, КТО ТЫ НАХУЙ ТАКОЙ?! — орёт кудрявый парень в джинсовой куртке. — Я страх, который ты забыл, — исходит от меня чужой голос. — Вспомни его. Вспомни страх вне пещеры. Амулет под кофтой сияет изумрудным светом. Его глаза закатываются, он трясётся, а волосы седеют. Зелёное свечение окутывает его, а после возвращается в амулет. Он — седой, постаревший — остаётся на полу, раскачивается из стороны в сторону и что-то бубнит под нос. Я оглядываюсь на семью. Мужчина лет сорока обнимает рыдающих двух детей и женщину, стоящих спиной ко мне. Он смотрит на меня, а я вижу в его глазах радость и благодарность. Ломаю ноги и руки двум, что в отключке, и вылетаю в окно. Рикошетом прыгаю от соседнего здания к этому и обратно, взбираясь на крышу. — Что это было? — спрашиваю мысленно. — Трое недоносков, грабящие семью, — железный голос исходит из моего нутра. — Не увиливай. Что случилось с тем кудрявым? — Его жалкая душонка была сокрушена его же собственными страхами. — Подожди, то есть это могло со мной случиться, если бы я был недостоин амулета? В ответ я лишь услышал довольный рык. Значит, мне неплохо так повезло. Мог бы сейчас седой в мягкой комнате сидеть. Я почувствовал облегчение. Я помог семье и освободил улицы от двух мразей минимум на год, а от одного — так вообще навсегда, похоже. Солнце начало всходить. Пора направляться в зал. — Сегодня ты можешь вернуться в свою обитель, — пробасил Тигр. — В смысле? А как же Рука? — Ты думаешь, я заставил тебя практиковать гимнастику ночного города просто так? — Я думал, это вместо бега. Ты же сам мне сказал, что это эффективнее. Я буквально почувствовал, что этот кот ухмыльнулся где-то внутри. — Так а что насчёт Руки? — У демонопоклонников нет своей обители за пределами Вого. В каждом крупном городе они оставляют своих генинов в тенях — ждать приказа. За эту неделю я направил тебя пройти каждую крышу Нью-Йорка. Я не чувствую их нигде. — А почему они могли бросить город? — Зрячий и его Чистые наведались в Нью-Йорк и выжгли заразу. — Кто и кто? Ответа не последовало. Ладно. Тигр — тот ещё игнорщик, но он меня сильно обрадовал. Наконец-то я не буду чувствовать мишень на своей спине и могу вернуться домой. Я направился обратно, минуя пропасти города. Настроение было великолепным, а в голове крутилась мысль: а если эта жизнь — не кара, а шанс на искупление? Если в прошлой жизни моим грехом были эгоизм, гордыня и равнодушие, то здесь, в мире, где невозможно быть равнодушным, с этой силой я смогу помочь людям, спасти их, очистить мир от грязи.