30 дней до того как я уйду

Ночь после нападения была самой тяжёлой за всю их жизнь. Пока Тэхён лежал в больнице под действием сильных седативных препаратов и под охраной полиции, Чонгук вернулся в квартиру. С ним в квартиру отправились Юнги и Чимин. Дверь открылась тихо, будто они боялись потревожить тишину, которая теперь казалась осквернённой. В воздухе до сих пор висел тяжёлый, сладковато-металлический запах крови. Полиция уже закончила осмотр, но никто не стал отмывать плитку в ванной до конца — на полу остались тёмно-бурые разводы, следы пальцев Тэхёна, который пытался отползти. Чонгук остановился на пороге ванной, сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, и молча закрыл дверь. Они втроём сели в гостиной. Из света включили только одну лампу — тусклую, чтобы не резало глаза. На низком столике лежал дневник Тэхёна — тот самый, который Тэхен купил в ровно месяц назад, когда решил вести отсчет. — Он писал каждый день, — тихо, почти шёпотом сказал Чонгук. Голос был хриплым. — С самого начала. Просил никогда не читать. Говорил, что это его личное пространство, где он может быть слабым. Но сегодня… нам нужно понять, что у него в голове. Чтобы знать, как помочь. Юнги кивнул и первым взял дневник в руки. Его лицо оставалось каменным, но пальцы чуть заметно дрожали. — Тогда читаем. Все вместе. Они читали всю ночь. Переворачивали страницы почти в полной тишине, лишь иногда кто-то тяжело вздыхал или тихо выдыхал ругательство. День за днём перед ними разворачивалась внутренняя жизнь Тэхёна — та, которую он так тщательно прятал за улыбками и шутками. День 1 Я не буду писать каждый день «мне плохо». Это и так понятно. Буду просто отмечать: что успел почувствовать, что ещё не успел простить, кого успел увидеть в последний раз (даже если они никогда об этом не узнают). Чонгук остановился на этой странице дольше всех. Его глаза покраснели. — Он начал писать в тот день, когда решил, что всё закончилось… Они продолжали. День 3 Сегодня я рассказал о Минсоне. О боли, о контроле, о том, как он меня сломал. Чонгук слушал. Не судил. Просто был. Мы ели острый рамен — слёзы от перца смешались с настоящими. И стало легче различать: что от прошлого, а что — от жизни. Он дал мне бальзам для губ после острого рамена — сказал, что не хочет, чтобы мне было больно даже от мелочей. Чимин тихо всхлипнул и вытер лицо рукавом худи. — Гук… ты даже не представляешь, насколько он тебя любит. Он писал это так нежно. Хотя в тот момент… даже не знал, что вы будете вместе. День 26 Сегодня я снова сказал правду. Не всем сразу, а по частям. Сначала Чимину, потом Юнги. И каждый раз было так страшно, будто я стою на краю крыши и собираюсь прыгнуть. Но они… они не отшатнулись. Не сказали «ты слишком тяжёлый». Они просто были рядом. Чимин держал мою руку и говорил, что любит меня и такого, который боится. Юнги обнял меня и сказал, что я уже сделал самый тяжёлый шаг. Что теперь можно не молчать. Я плакал. Опять. Юнги отвернулся к стене, сжал челюсть так сильно, что на скулах выступили желваки. Чимин уже не сдерживал слёзы — они тихо катились по щекам. Они читали дальше: моменты тихого счастья с Чонгуком, ночные панические атаки, когда Тэхён просыпался в холодном поту, записи о том, как он учится снова доверять миру, и страх, что всё это однажды рухнет. Страх, который в итоге материализовался. Когда дошли до тридцатого дня и недописанной строчки: «Я хочу жить. С ним. С Гуком. Я чертовски сильно хочу жи» В комнате повисла тяжёлая, почти удушливая тишина. Чимин закрыл лицо руками. — Он так сильно хотел жить… — прошептал он под утро, когда небо за окном начало светлеть. — А мы даже не знали, насколько ему было плохо. Насколько он держался из последних сил. Чонгук сидел неподвижно, впиваясь ногтями в собственные ладони до крови. По его щекам тоже текли слёзы, но он не вытирал их. — Я должен был быть дома. Должен был почувствовать, что что-то не так. Если бы я вернулся раньше… Юнги положил руку ему на плечо. Голос был низким и твёрдым, несмотря на дрожь: — Сейчас не время винить себя. Сейчас нужно быть рядом. Когда он проснётся — он не должен видеть в наших глазах только страх, боль или ненависть. Он должен видеть, что мы его слышим. По-настоящему. Они так и просидели до рассвета — втроём, с открытым дневником на столе, каждый погружённый в свои мысли и в тихую, обжигающую вину.

~

В комнате охраны жилого комплекса стояла тяжёлая, удушливая тишина. Старый кондиционер гудел, не справляясь с напряжением, воздух был пропитан запахом остывшего кофе, пота и тревоги. Намджун сидел, крепко сцепив пальцы так, что костяшки побелели. Джин стоял позади, облокотившись на спинку стула, и молчал — редкое для него состояние. Хосок же сидел на самом краю стула, словно готовый сорваться в любую секунду, его обычно тёплые глаза сейчас были тёмными от предчувствия беды. — Вот он, — наконец произнёс техник и остановил кадр. 21:47. На экране Хён У входил в подъезд. Медленно. Плечи опущены, руки спокойно висят вдоль тела. Но взгляд… Этот пустой, стеклянный, чужой взгляд пугал больше всего. Будто внутри человека уже ничего не осталось. Техник молча перемотал запись. Таймер бежал. Намджун наклонился ближе, Джин невольно задержал дыхание. — Стоп. Вот здесь. 22:15. Дверь подъезда открылась. Хён У вышел другим человеком. Шаг быстрый, судорожный, почти панический. Плечи сгорблены, голова втянута в шею. Руки он прятал — сначала засунул глубоко в карманы, потом прижал к груди, судорожно сжимая ткань куртки. Камера поймала его лицо всего на мгновение: бледная кожа в испарине, широко раскрытые глаза с огромными зрачками. Чистая, животная паника. В комнате повисла мёртвая тишина. — Это точно он? — хрипло спросил Джин. Техник кивнул. Намджун провёл ладонью по лицу, пытаясь стереть увиденное. — Руки… Он прятал руки, — тихо произнёс он. Хосок не сказал ни слова. Он просто смотрел на замерший кадр, не мигая. Губы плотно сжаты, челюсть дрожит. В глазах бушевала целая буря: неверие, боль, ярость, отчаяние и глубокая, разрывающая сердце обида. Всё смешалось в один тугой, удушающий ком. Внезапно он резко встал. Стул с грохотом отлетел назад. Не глядя ни на кого, не произнеся ни звука, Хосок развернулся и вышел из комнаты. Дверь закрылась за ним почти бесшумно. — Хосок… — начал Намджун, но Джин положил руку ему на плечо. — Дай ему минуту. А Хосок тем временем почти бежал по коридору. Ноги несли его сами, пока он не вывалился на лестничную площадку между этажами — единственное место без камер. Здесь было тихо и холодно. Воздух внезапно закончился. Лёгкие сжались, горло перехватило железной хваткой. — Нет… — выдохнул он едва слышно. Колени предательски подогнулись. Хосок рухнул на холодный кафельный пол так тяжело, что боль прострелила по ногам и позвоночнику. Но он даже не поморщился — телесная боль была ничем по сравнению с той, что разрывала грудь изнутри. Он вцепился пальцами в собственные волосы и потянул изо всех сил, словно хотел вырвать все воспоминания с корнем. Слёзы хлынули мгновенно — горячие, злые, бесконтрольные. Хосок зарыдал в голос, по-детски, беззащитно, громко и отчаянно, как будто ему снова было семь лет и весь мир только что рухнул. «Хён У… ты же улыбался мне. Ты же сказал, что тебе простотнужно подумать. Побыть одному! Как же так? Как ты мог…» В голове крутились яркие обрывки: совместные посиделкт допоздна, ночные разговоры, тёплые ладони, которые успокаивали его перед. И теперь эти же руки… — Зачем?! — выкрикнул Хосок сквозь рыдания, ударяя кулаком по полу. — Зачем ты это сделал?! Я верил в тебя! Я так тебя любил… Я до сих пор люблю, сука! Тело сотрясалось крупной дрожью. Он свернулся в тугой комок, прижавшись лбом к холодному кафелю, и просто плакал. Слёзы текли ручьями, смешиваясь со слюной, капали на пол. Дыхание превратилось в короткие, болезненные всхлипы, почти стоны. В груди горело так, будто туда вонзили раскалённый нож и медленно проворачивали. Он чувствовал себя преданным, раздавленным, опустошённым. Мир, в котором Хён У был одним из самых близких и надёжных людей, исчез за несколько секунд просмотра камеры. Осталась только чёрная, вязкая пустота. — Хосок-а… Тихий, осторожный голос Намджуна раздался над ним. Быстрые шаги. Джин присел первым, его большие тёплые ладони легли на спину Хосока, мягко поглаживая. — Хоби… дыши. Пожалуйста, дыши, — мягко, но настойчиво сказал он. Хосок сначала сильнее сжался, но через несколько секунд позволил им приподнять себя. Он выглядел разбитым: лицо опухшее, глаза красные и опустошённые, мокрые дорожки на щеках, губы дрожат. Намджун присел на корточки и взял его за руку. — Я не могу… — хрипло прошептал Хосок сорванным голосом. — Я не могу туда подняться… Я не выдержу… — Мы все не выдержим, — тихо ответил Намджун, в его глазах тоже блестели слёзы, но он держался. — Но мы должны. Ради правды. Хосок долго молчал, потом медленно кивнул. Джин помог ему встать. Ноги дрожали, колени были красными от удара, но он пошёл — поддерживаемый с двух сторон, как между двумя опорами. Они поднялись на нужный этаж. Дверь квартиры была приоткрыта. Внутри царил полумрак. Свет не горел, только уличные фонари пробивались через окна, отбрасывая длинные зловещие тени. Запах ударил сразу — тяжёлый, металлический, сладковатый, с химической ноткой. Кровь. И страх. — Боже… — выдохнул Джин, оглядываясь. Гостиная была перевернута: опрокинутый журнальный столик, разбитая ваза, тёмные пятна на светлом ковре. На стене — несколько брызг. Хосок почувствовал, как желудок подкатывает к горлу, но заставил себя идти дальше. В спальне было ещё хуже. Постельное бельё пропиталось кровью почти насквозь. На полу — следы борьбы, перевёрнутый стул, разбитое зеркало. Осколки хрустели под ногами. На прикроватной тумбочке лежал телефон Хён У — экран треснул, но всё ещё светился. Последний исходящий вызов — Намджуну. Не дозвонился. Хосок медленно подошёл к кровати и остановился. Он смотрел на огромное тёмное пятно, и перед глазами снова вспыхнул кадр с камеры: пустые глаза Хён У, его руки, которые он прятал. Слёзы снова потекли по щекам — теперь тихо, без рыданий, просто бесконечным потоком. — Он… он сделал это сам, — прошептал Хосок дрожащим голосом. — Вошёл сюда… и сделал это. А потом вышел, как будто ничего не произошло. Как будто можно просто уйти после такого… Намджун подошёл сзади и крепко обнял его за плечи. Джин стоял у окна, сжимая кулаки так, что побелели пальцы. Его обычно мягкое лицо было жёстким и усталым. Хосок опустился на край кровати, не обращая внимания на кровь. — Я его любил… — прошептал он в пустоту комнаты. — Даже сейчас люблю. И ненавижу одновременно. Как же так?.. Намджун и Джин молчали. Они просто были рядом. В этой пропитанной болью и кровью квартире трое мужчин стояли среди обломков чьей-то жизни, пытаясь не дать рухнуть своей собственной. Они долго стояли в этой пропитанной болью квартире, среди обломков чьей-то жизни. Наконец Намджун тихо сказал: — Нам нужно к Минсону. Прямо сейчас. Я больше не могу ждать. Джин кивнул. Хосок лишь молча встал. Пока они спускались вниз, Намджун набрал номер больницы. Разговор был коротким. Когда он отключился, его лицо стало ещё бледнее. — Тэхён всё ещё в коме, — тихо произнёс он. — Состояние стабильное, но без изменений. Врачи говорят, что он борется… но пока не просыпается. Хосок закрыл глаза и прислонился лбом к холодной стене лифта.

~

В палате интенсивной терапии было тихо. Только тихое пиканье аппаратов и едва слышное дыхание. Чонгук сидел у постели Тэхёна уже несколько часов, не в силах уйти. Его рука осторожно гладила холодные пальцы Тэхёна — такие тонкие и неподвижные сейчас. Глаза Чонгука были красными и опухшими. Слёзы текли медленно, без всхлипов, просто катились по щекам и капали на больничную простыню. — Грустный принц… — прошептал он дрожащим голосом, глядя на бледное, но всё ещё невероятно красивое лицо Тэхёна. — Ты когда спишь… такой красивый. Всегда был. Даже сейчас. Как будто просто устал и решил отдохнуть подольше. Он наклонился ближе, переплетая их пальцы, и прижался лбом к руке Тэхёна. — Проснись, пожалуйста… Я здесь. Я никуда не уйду. Помнишь, как ты говорил, что хочешь поехать со мной в Японии осенью? Цветы космеи, тихие храмы… Я уже посмотрел билеты. Только проснись, Тэхён-а. Я без тебя не могу. Мне страшно… так страшно без твоей улыбки. Чонгук тихо всхлипнул, прижимаясь щекой к его ладони. — Я люблю тебя. Очень сильно. Возвращайся ко мне, мой принц…

~

На следующий день они встретились с Минсоном в комнате для свиданий строгого режима. Воздух здесь был тяжёлым, спёртым, пропитанным запахом металла, старого пластика и отчаяния сотен предыдущих разговоров. Толстое пуленепробиваемое стекло разделяло два мира: по одну сторону — свобода, по другую — клетка. Серые стены, тусклый свет ламп, встроенных в потолок, и два охранника, неподвижно стоявшие у дверей. Намджун, Джин и Хосок сели за стол напротив стекла. Хосок выглядел хуже всех — глаза всё ещё красные после вчерашних рыданий, лицо осунувшееся, плечи опущены. Внутри него всё кипело: боль, ярость и тяжёлое, липкое чувство вины, которое не давало дышать. Джин сжимал кулаки под столом так сильно, что ногти впивались в ладони. Ему хотелось разбить это чёртово стекло и вцепиться в горло человеку, который сидел напротив. Намджун же сохранял внешнее спокойствие, но его челюсть была сжата до хруста, а взгляд — острым, как лезвие. Он выглядел очень плохо. Кожа приобрела нездоровый сероватый оттенок. Тюремная роба сидела на нём мешком. Но глаза… Эти глаза не изменились. В них по-прежнему горела та же ядовитая, хищная уверенность — холодная, расчётливая и полная презрения к миру. Минсон когда-то был одним из самых влиятельных людей в индустрии: умел ломать и собирать карьеры, как конструктор. Теперь, даже за решёткой, он продолжал наслаждаться своей властью — хотя бы над ними. Увидев их троих, он медленно растянул губы в усмешке. Улыбка вышла почти ласковой, как у старого учителя, довольного успехами ученика. — Пришли, — протянул он низким, чуть хрипловатым голосом. — Значит, мой мальчик наконец-то начал действовать. Я знал, что он не подведёт. Хосок резко вдохнул, словно его ударили под дых. Намджун положил руку ему на колено под столом, удерживая на месте. Намджун заговорил первым. Голос был ровным, но таким ледяным, что, казалось, температура в комнате упала на несколько градусов: — Расскажи. Как ты это сделал. Как ты сломал Хён У. Минсон откинулся на стуле, явно наслаждаясь моментом. Он сложил руки на груди и некоторое время молчал, словно смакуя их напряжение. — О, это было красиво. Тонкая работа. Сначала — психолог. Специально подготовленный человек, которого я нашёл ещё до своего… ухода. Месяцами работал с Хён У в изоляции. Капля за каплей вливал яд. Убеждал, что вы все его предали. Что они спаслись только потому, что сдали его полиции. Что вы все счастливы без него. Минсон сделал паузу, глядя прямо на Хосока. Тот побледнел ещё сильнее. — А потом я сам начал с ним общаться. По телефону, через письма, которые тайно передавали. Я говорил простые, понятные вещи. «Они забыли тебя, Хён У. Тэхён каждый день пишет, как сильно любит Гуки, как они планируют будущее. А ты — никто. Даже не человек больше. Просто ошибка прошлого». Я повторял это снова и снова, пока эти мысли не стали его собственными. Пока он сам не начал ненавидеть вас всем сердцем. Пока не убедил себя, что если убьёт Тэхёна — то наконец-то освободится. Красиво, правда? — Минсон тихо рассмеялся. — Чистая, идеальная месть. И всё это — его руками. Джин не выдержал. Он резко подался вперёд, ударив ладонями по столу. Стекло слегка задрожало. — Ты чудовище… — прорычал он, голос дрожал от ярости и боли. — Ты не просто сломал его. Ты вывернул его душу наизнанку. Ты отравил всё, что в нём было хорошего. Минсон пожал плечами с равнодушной, почти скучающей улыбкой. — Я просто инструмент, мальчики. Я лишь показал ему правду, которую вы так старательно от него прятали. А вы… — он обвёл их троих взглядом, полным презрения, — вы те, кто не смог его вытащить. Не смогли удержать. Не увидели, как он тонет. Так что добро пожаловать в клуб виноватых. Здесь довольно тесно, не правда ли? Хосок сидел неподвижно, но по его щекам уже катились молчаливые слёзы. Он смотрел на Минсона так, будто видел перед собой самого дьявола. В груди всё сжималось от невыносимой смеси ненависти и беспомощности. Часть него хотела кричать, разбить стекло, ударить этого человека, но другая — просто хотела исчезнуть. Потому что где-то глубоко внутри он понимал: в словах Минсона была страшная, отравленная доля правды. Намджун молчал. Только его рука под столом крепче сжала колено Хосока — единственная опора в этом кошмаре. А Минсон продолжал улыбаться. Спокойно. Удовлетворённо. Как человек, который даже из тюрьмы продолжал выигрывать.

~

Хосок не смог ждать. Адреналин и вина жгли его изнутри, как раскалённый провод. Уже на следующее утро, едва рассвело, он выскочил из квартиры, даже не позавтракав. Руки дрожали, когда он набирал номера старых знакомых — тех, с кем когда-то тусовались всей компанией в тёмные времена. Голос в трубке был хриплым от недосыпа и кофе, который уже третий день заменял ему еду. — Ты ничего не слышал про Хён У? …Нет, я серьёзно. Если узнаешь — сразу мне. Пожалуйста. Каждый отрицательный ответ бил под дых. Хосок садился в машину и ехал дальше. Заброшенные склады на окраине, старый клуб, который закрыли два года назад, полуразрушенный дом на холме, где они когда-то пили пиво и мечтали о «большом будущем». Нигде никого. Только ветер и его собственное тяжёлое дыхание. На вторые или третьи сутки он уже едва держался на ногах. Глаза красные, под ними — глубокие тени. Зато внутри всё кипело. В голове то и дело вспыхивали флэшбеки, которые он давно пытался похоронить. …Тот день. За неделю до свадьбы. Он вернулся домой раньше, с букетом белых лилий — её любимых. Дверь была приоткрыта. Смех. Чужой мужской голос. А потом он увидел их. Её обнажённую спину, чужие руки на её талии. Она даже не успела соврать. Просто посмотрела с усталой жалостью: «Хосок, я не могу. Ты слишком… светлый для меня. Мне нужно что-то настоящее». Настоящее. Он тогда ушёл молча, оставив лилии на полу. А через месяц узнал, что она вышла замуж за того самого «настоящего». С тех пор Хосок боялся привязываться. Боялся, что снова окажется недостаточно. А теперь вот это. Один из его людей, любимый человек, чуть не убил другого. И Хосок чувствовал — это и его вина. Он был тем, кто всегда всех склеивал улыбкой и шутками. А когда стало по-настоящему тяжело — не заметил, как всё треснуло. Холодный цех заброшенной фабрики встретил его гулкой тишиной и запахом плесени и ржавчины. Хосок медленно прошёл между колоннами, фонарик телефона выхватывал из темноты обрывки чьей-то жизни: пустые бутылки, грязный спальник, обгоревшие остатки костра в железной бочке. На полу валялась смятая газета. Он поднял её дрожащими пальцами. Чуть ниже — засохшие бурые пятна. Кровь. Не много, но достаточно, чтобы у Хосока всё внутри оборвалось. — Чёрт… — тихо выругался он, сжимая газету так, что бумага затрещала. — Хён У… что ты творишь, идиот… Горло сдавило. Он прислонился спиной к холодной бетонной стене и сполз по ней вниз, обхватив голову руками. Чувство вины было таким острым, что хотелось выть. Он подвёл их. Подвёл всех. Он сидел так несколько минут, пока дрожь не стала меньше. Потом достал телефон. Пальцы еле попадали по экрану. Намджун ответил после второго гудка. Голос сонный, но сразу встревоженный: — Хосок? Что случилось? Хосок сглотнул. Голос вышел хриплый, надломленный: — Намджун… я вроде знаю, где он. Нашёл следы на старой фабрике у реки. Он был здесь совсем недавно. Кровь, газета… Но один я не справлюсь. Мне так хреново, бро. Я… я правда не знаю, что делать. Приезжай. Пожалуйста. На том конце линии повисла тяжёлая пауза. Потом Намджун ответил твёрдо, как всегда, когда брал всё на себя: — Держись. Я выезжаю. Не лезь туда один больше, слышишь? Хосок закрыл глаза, кивая сам себе в пустом цехе. — Слышу… Просто поторопись. Я боюсь, что мы опоздаем. Намджун приехал через сорок минут. Хосок услышал шум двигателя ещё издалека и вышел из цеха навстречу. Фары разрезали темноту, осветив его осунувшееся лицо. Намджун выскочил из машины, даже не заглушив мотор. Куртка накинута наспех, волосы растрёпаны — видно было, что он сорвался сразу, как только услышал голос Хосока по телефону. — Хосок, — Намджун схватил его за плечи, быстро оглядывая с головы до ног. — Ты в порядке? Выглядишь как привидение. — Я в норме, — соврал Хосок, хотя голос предательски дрогнул. — Главное — он был здесь. Совсем недавно. Они вошли внутрь вдвоём. Намджун включил мощный фонарь, который захватил с собой, и цех сразу стал выглядеть ещё мрачнее: длинные тени от колонн, обвалившаяся штукатурка, запах сырости и старого металла. — Не трогай ничего руками, — тихо сказал Намджун, хотя оба понимали, что это уже не официальное расследование. — Просто смотрим. Они начали методично осматривать помещение. Сначала — место, где лежал спальник. Намджун присел на корточки, подсвечивая землю. — Спальник дешёвый, но относительно новый. Куплен не больше месяца назад. Здесь он спал… или прятался. Следы от ботинок — сорок третий размер, глубокий протектор. Такие же, как у Хён У были. Хосок кивнул и подошёл к бочке с остатками костра. Пепел ещё слегка тёплый. — Костёр разводили часов шесть-семь назад. Он не успел далеко уйти. Намджун перешёл к газете. Поднял её за угол и внимательно рассмотрел пятна крови под светом фонаря. — Кровь свежая, но уже подсохла по краям. Не его, скорее всего. Слишком мало для серьёзной раны. Скорее порезался или ударился. А газета… — он перевернул страницу. — Он следит за новостями. Хосок почувствовал, как снова накатывает тошнотворная волна вины. Он отвернулся, провёл рукой по лицу. — Я нашёл ещё вот это, — сказал он, указывая на дальний угол. Там, за ржавым станком, валялась пустая пачка сигарет «Marlboro Red» — любимые Хён У. Рядом — смятый чек из круглосуточного магазина на окраине. Намджун аккуратно разгладил его. — Куплено вчера в 02:14. Энергетики, лапша быстрого приготовления, бинты и пачка обезболивающего. Он ранен, но ходит. И явно не в себе — чек смят так, будто его швырнули. Они обошли весь цех. Нашли ещё одну зацепку: на пыльной металлической балке кто-то пальцем нарисовал стрелку, указывающую в сторону реки. Рядом — едва заметная буква «Т». Тэхён. Хосок прислонился к стене и тяжело выдохнул. — Он хочет закончить то, что начал. Намджун… он совсем слетел с катушек. Намджун выпрямился, выключил фонарь на секунду и потёр переносицу. В полумраке его лицо казалось усталым и очень взрослым. — Всё это хорошо, но мы не полиция. Мы не найдём его, просто бегая по заброшкам. Он знает эти места лучше нас. Если будет чувствовать, что мы близко — просто уйдёт глубже. А он уже научился прятаться. Хосок молчал. В голове снова всплыл тот старый флэшбек: пустая квартира, белые лилии на полу и взгляд бывшей, полный жалости. «Ты слишком светлый для меня». Сейчас он чувствовал себя именно таким — бесполезно светлым в этой тёмной истории. — Тогда что? — тихо спросил он. — Просто ждать, пока он кого-нибудь убьёт? Намджун подошёл ближе и положил руку ему на плечо. Крепко, по-братски. — Нет. Мы откладываем хаотичные поиски. Сейчас едем ко мне. Соберём всех, кого можно. Юнги уже в курсе, он может подключить свои старые контакты. Джин — мозги и логистика. Мы составим настоящую карту: все места, где он может появиться, все люди, которые ему должны или которых он ненавидит. Будем работать умно. Не один, а вместе. Хосок посмотрел на смятую газету в руках Намджуна, потом на тёмный цех, который ещё хранил тепло недавнего присутствия Хён У. — Мне правда хреново, Намджун, — признался он наконец. — Я должен был заметить раньше. Должен был… — Знаю, — перебил Намджун мягко, но твёрдо. — Но сейчас ты не можешь позволить себе тонуть в этом. Ему нужен не виноватый Хосок. Ему нужен тот Хосок, который всегда всех вытаскивал. Понял? Хосок медленно кивнул. В груди всё ещё жгло, но рядом с Намджуном стало хоть немного легче дышать. — Понял. Поехали. Они вышли из цеха, оставив за спиной холод, кровь и обрывки чужой сломанной жизни. Теперь начиналась другая охота — не вслепую, а с головой.

~

Тэхён вышел из комы на третий день ближе к полудню. Палата всё так же пахла лекарствами, хлоркой и стерильным холодом. Этот запах уже въелся в каждую щель, в кожу, в лёгкие. Чонгук сидел у кровати, сгорбившись в неудобном кресле, почти без сна. Глаза красные, воспалённые, щетина на щеках, волосы растрёпаны. Он держал холодную руку Тэхёна в своих ладонях, периодически поднося её к губам, словно пытался согреть своим дыханием. Врачи предупреждали, что выход из комы может быть долгим и не обязательно успешным. Каждый час без изменений давил на грудь всё сильнее. Чонгук уже начал сходить с ума от тишины аппаратов и ровного, слишком ровного дыхания Тэхёна. И вдруг — лёгкое движение. Сначала дрогнули пальцы в его руке. Потом веки. Тэхён медленно, с огромным усилием приоткрыл глаза. Взгляд был мутным, расфокусированным, но живым. Чонгук замер. Сердце пропустило удар, а потом заколотилось так, что в ушах загудело. — Тэхён?.. — хрипло выдохнул он, не веря своим глазам. — Тэхён! Он резко поднялся, чуть не опрокинув кресло, и наклонился над кроватью. Руки дрожали, когда он осторожно коснулся щеки любимого, погладил большим пальцем по скуле, избегая свежих синяков. — Эй… ты здесь? Ты правда здесь? — голос Чонгука сорвался. В глазах мгновенно выступили слёзы. — Боже, Тэхён… ты проснулся. Ты вернулся ко мне… Тэхён моргнул несколько раз, пытаясь сфокусироваться. Горло горело, голос был слабым, едва слышным шёпотом: — Гук…? — Да, да, это я, — Чонгук засмеялся сквозь слёзы, прижимаясь лбом к его лбу. — Я здесь. Я никуда не уходил. Чёрт, я так тебя ждал… Я думал, с ума сойду. Он не смог удержаться — поцеловал его в висок, в уголок глаза, в бровь, потом снова прижался лбом, тяжело дыша. Плечи тряслись от облегчения, которое накрыло его с головой, как тёплая волна после долгого холода. Слёзы капали на простыню. — Я люблю тебя. Я так сильно тебя люблю, — шептал он снова и снова, словно боялся, что если замолчит, Тэхён снова исчезнет. Тэхён слабо улыбнулся. Запястья были плотно перебинтованы, лицо покрывали жёлто-фиолетовые синяки, но в глазах уже начал появляться осознанный свет. — Ты опять… кричал на полицию? — тихо спросил он, едва слышно. Чонгук выпрямился, вытер лицо рукавом и сел на край кровати, не отпуская его руку. — Да. Они приедут оформлять дело. Покушение на убийство. Я не дам им спустить это на тормозах. Тэхён долго смотрел в потолок, собираясь с силами. Каждый вдох давался тяжело. — Гук… я не хочу, чтобы его посадили навсегда. Чонгук резко повернулся. Радость на лице мгновенно сменилась вспышкой ярости, смешанной с болью. — Ты серьёзно? — голос стал ниже, жёстче. — Он чуть не убил тебя, Тэхён. Резал вены, топил в ванне. Когда я вбежал, ты уже был почти… — он не договорил, сглотнул. — Если бы я опоздал ещё на пару минут, я бы потерял тебя. Навсегда. — Я знаю, — тихо перебил Тэхён. Голос дрожал. — Но я видел его глаза в последний момент. Он испугался себя. Они его ломали жёстче и дольше, чем нас. Он был один… совсем один. Чонгук встал, прошёлся по палате, пытаясь успокоиться, потом тяжело опустился на колени у кровати. Прижался лбом к забинтованной руке Тэхёна, закрыв глаза. — Я не могу тебя потерять, — глухо сказал он. — Не могу. Поэтому я найду его первым. Тэхён слабо улыбнулся и медленно, с видимым усилием, погладил Чонгука по волосам дрожащими пальцами. — Только не становись таким, как он… ладно? — прошептал он. — Мне нужен мой Гук. Тот, который меня спас. Чонгук кивнул, не поднимая головы, и крепче сжал его руку. В палате, пропитанной лекарствами и хлоркой, на несколько минут воцарилась тяжёлая, но тёплая тишина. Тэхён был жив. А остальное они будут решать вместе.

~

Тем временем, на окраине Сеула Хён У уже третьи сутки прятался в заброшенном здании фабрики. Холод пробирал до костей. Сырой бетонный пол тянул из тела последние остатки тепла, а ветер свистел сквозь разбитые окна, как приговор. Он почти не ел — только пару глотков воды из ржавого крана и половину батончика, который нашёл в кармане куртки. Сон приходил урывками: тяжёлый, липкий, полный кошмаров. Каждые полчаса он просыпался в холодном поту, хватаясь за бритву, лежавшую рядом на грязном полу. В руках он всё ещё сжимал ту самую бритву — ту, которой резал запястья Тэхёна. Лезвие уже потускнело от засохшей крови. Хён У смотрел на него часами, не в силах отпустить. Пальцы дрожали. «Я чуть не убил его. Я правда чуть не убил его…» Внутри всё выворачивало наизнанку. Вина жгла горло, как кислота. Он вспоминал, как Тэхён смотрел на него в тот момент — не с ненавистью, а с каким-то надломленным пониманием. Именно это и сломало Хён У сильнее, чем любой удар. Он видел в глазах Тэхёна себя прежнего. Того наивного, светлого парня, который когда-то верил, что они все пройдут через это вместе и останутся братьями. А теперь он стал чудовищем. Голова раскалывалась. Мысли метались, как загнанные крысы. Он ненавидел себя так сильно, что хотелось полоснуть бритвой уже по своей шее. Но каждый раз останавливался. Страх. Стыд. И странное, болезненное желание — чтобы его нашли. Чтобы кто-то наконец сказал, что всё кончено. Старый телефон завибрировал на полу. Хён У вздрогнул так, будто его ударили током. Номер был знакомый. Намджун. Он едва не бросил трубку, но дрожащие пальцы всё-таки нажали на ответ. — Хён У, — голос Намджуна был спокойным, но очень твёрдым. Таким, каким он всегда говорил, когда пытался собрать всех воедино. — Не отключайся. Пожалуйста. Мы знаем, где ты был. Мы найдём тебя, но лучше, если ты сам выйдешь. Я найду хорошего адвоката. Будет лечение. Ты не один, слышишь? Мы вытащим тебя из этого. Хён У закрыл глаза. Горло сжалось так, что говорить было больно. Слёзы, которые он сдерживал уже несколько дней, наконец прорвались . — Намджун… — голос дрожал, срывался, звучал совсем не по-человечески. — Скажи Тэхёну… я остановился не потому, что пожалел его. Я… я увидел в нём себя. Того, кем был до всего этого дерьма. До предательства, до боли, до того, как меня сломали. Я увидел того парня, который улыбался и верил в нас. И мне стало страшно. Так страшно, что я не смог нажать сильнее… Он тяжело дышал, почти задыхался. — Я хотел убить не его. Я хотел убить то, во что мы все превратились. Но когда увидел его глаза… я понял, что убиваю последнего из нас, кто ещё остался светлым. Скажи ему… прости меня. Если сможешь. На том конце повисла тяжёлая тишина. Намджун начал было говорить что-то ещё, но Хён У уже сбросил звонок. Телефон с глухим стуком упал на пол. Несколько секунд он просто сидел, обхватив голову руками. Рыдания вырывались из груди — тихие, болезненные, почти беззвучные. Потом он резко встал. Ноги дрожали, в голове шумело. Сунул бритву в карман куртки и вышел из цеха на улицу. Холодный ветер ударил в лицо. Небо было серым, тяжёлым. Ноги сами понесли его вперёд — куда угодно, лишь бы двигаться. Лишь бы не оставаться на месте со своими демонами. Он шёл по разбитому асфальту, ссутулившись, пряча руки в карманах. В груди смешалось всё: ненависть к себе, острая жалость к Тэхёну, страх перед тем, что будет дальше, и странное, тёмное облегчение от того, что он наконец сказал правду. Хён У не знал, куда идёт. Знал только, что назад дороги уже нет. И что внутри него всё ещё что-то живое — то, что увидел в глазах Тэхёна и испугался до смерти.

~

Через несколько часов дверь палаты тихо открылась. В палату вошли все сразу. Чонгук первым, с двумя стаканчиками кофе в руках — один для себя, второй остывал уже час для Тэхёна, хотя тот ещё не мог нормально пить. Следом Намджун, Джин, Юнги, Чимин и Хосок. Воздух в палате сразу стал другим — плотнее, теплее, но и тяжелее. Запах лекарств и хлорки на секунду отступил перед запахом улицы, усталости и знакомых парфюмов. Тэхён сидел, опираясь на подушки. В руках у него был новый синий дневник — Чонгук принёс утром. Почерк ещё дрожащий, неровный, но живой. День + 1 Я всё ещё хочу жить. Даже после этого. Особенно после этого. Хён У отпустил меня. Значит, где-то внутри него ещё остался человек… Он как раз закрыл дневник, когда все вошли. Тэхён поднял взгляд. Глаза всё ещё были усталыми, но в них уже теплился свет. Намджун шагнул ближе. Лицо серьёзное, но спокойное — как всегда, когда он брал на себя роль старшего. — Есть новости, — сказал он тихо, без лишних предисловий. — Хён У только что сам пришёл в участок. Сдался. В палате мгновенно повисла тяжёлая, звенящая тишина. Даже аппараты, казалось, стали гудеть тише. — Он попросил передать тебе одно слово, — продолжил Намджун, глядя прямо на Тэхёна. — «Прости». Тэхён закрыл глаза. По бледной щеке медленно скатилась одна-единственная слеза и упала на синюю обложку дневника. Чонгук резко отвернулся к окну, сжимая челюсти так, что на скулах выступили желваки. Он поставил кофе на подоконник и молчал, хотя всем было видно, как внутри него бушует буря. Хосок стоял чуть позади всех, прислонившись спиной к стене. Внутри него всё обрушилось. Он почувствовал, будто кто-то ударил его под дых. Колени предательски ослабели, и он был благодарен стене, которая держала его. Глубокая, жгучая вина, которую он носил в себе последние дни, вспыхнула с новой силой. «Я должен был заметить. Должен был остановить его раньше. Я же всегда был тем, кто всех поднимает… А когда понадобилось по-настоящему — я прозевал». Перед глазами снова мелькнул флэшбек: пустая квартира, белые лилии на полу и взгляд девушки, полной жалости. «Ты слишком светлый для меня». Сейчас он чувствовал себя именно таким — бесполезно светлым, который не смог согреть тех, кто начал замерзать по-настоящему. Хён У был его человеком. Его любимым человеком. А он не уберёг ни его, ни Тэхёна. Хосок опустил голову, пряча лицо. Пальцы сжались в кулаки в карманах куртки. Глаза защипало. Он не плакал уже очень давно, но сейчас ком в горле стоял такой, что дышать было больно. «Прости…» — одно слово, а как будто нож в грудь. Потому что Хосок знал — это слово теперь будет преследовать их всех. Джин подошёл ближе и мягко положил руку на плечо Тэхёна. — Он сказал следователям, что готов отвечать за всё. И что не хочет никаких поблажек. Чимин тихо всхлипнул и уткнулся лицом в плечо Юнги. Юнги просто обнял его, молча гладя по спине. Тэхён вытер слезу тыльной стороной забинтованной ладони и слабо улыбнулся. — Значит… он ещё не совсем потерян, — прошептал он. Голос был хриплым, но твёрдым. — Там, в последний момент, он меня отпустил. Я видел это. Он испугался того, кем стал. Чонгук не выдержал. Он вернулся к кровати, сел на край и обнял Тэхёна так крепко, будто боялся, что тот растворится в воздухе. Лицо Гуна уткнулось ему в шею, горячее дыхание обжигало кожу. — Мы пройдём через это вместе, — глухо сказал Чонгук, голос дрожал от сдерживаемых эмоций. — Все. Никаких больше секретов. Никаких дневников в одиночку. Никаких «я сам справлюсь». Тэхён уткнулся лицом ему в шею и впервые за эти страшные дни улыбнулся — слабо, но по-настоящему, искренне. — Я никогда от тебя не устану, глупый, — прошептал он. Хосок наконец поднял голову. Глаза были красными, но в них уже не было только вины. Была решимость. Он шагнул вперёд, к кровати, и осторожно положил ладонь на ногу Тэхёна поверх одеяла. — Я тоже… — голос Хосока сорвался. Он прокашлялся. — Я тоже виноват. Я должен был увидеть, как он тонет. Но я больше не отвернусь. Обещаю. Мы все вытащим друг друга. Как раньше. Намджун кивнул, глядя на них всех. В его глазах была усталость, но и тихая надежда. За окном вставало солнце. Лучи пробивались сквозь жалюзи и ложились тёплыми полосами на белые стены палаты. Новый день. Тяжёлый. Болезненный. Но всё-таки — шанс. Шанс выбраться из темноты. Для всех них.