30 дней до того как я уйду

В палате пахло свежими цветами — белыми лилиями, которые принёс Хосок. Он поставил вазу на подоконник молча, не глядя в глаза остальным. Лилии. Те самые. Никто не сказал ни слова, но все поняли. Тэхён уже мог сидеть дольше, чем вчера. Голос всё ещё оставался слабым, но в нём появилась знакомая мягкая твёрдость, которая всегда заставляла остальных прислушиваться. Чонгук не отходил от него ни на шаг: поправлял подушку, подносил воду с трубочкой, ловил каждый взгляд. Иногда их пальцы переплетались сами собой — без слов. Тэхён смотрел на белые лепестки и думал: «Они такие чистые… А я до сих пор чувствую на себе запах крови и страха. Интересно, смогу ли я когда-нибудь перестать думать и не вспоминать, как Хён У держал бритву?» Он глубоко вдохнул и тихо, но отчётливо произнёс: — Я хочу его увидеть. В палате мгновенно повисла тяжёлая тишина. Чонгук резко повернулся от окна. Его лицо потемнело. — Нет. — Гук… — Тэхён посмотрел на него устало, но твёрдо. — Я сказал — нет, — голос Чонгука был низким, почти рычащим. Он подошёл ближе и схватился за спинку кровати так, что костяшки побелели. — Ты серьёзно? После всего, что было? Я держал тебя в той проклятой ванне, Тэхён. Твоя кровь была у меня на руках, на рубашке, под ногтями. Я думал, что потерял тебя. И теперь ты хочешь сесть напротив него и посмотреть в эти же глаза?! Внутри Тэхёна всё сжалось. «Он прав. Я тоже боюсь. Боюсь, что, увидев его, снова почувствую холод лезвия на запястьях. Но если я не пойду… эта тень будет лежать между нами вечно. Между всеми нами». — Я не собираюсь его прощать, — спокойно ответил Тэхён. — И не собираюсь говорить, что всё хорошо. Я хочу понять. Хочу, чтобы он тоже понял, что натворил. Если мы оставим всё как есть, эта тьма будет тянуться за нами всю оставшуюся жизнь. За мной. За тобой. За Хосоком… за всеми. Хосок, стоявший у двери со скрещенными на груди руками, тяжело выдохнул. Под глазами у него залегли глубокие тени. — Я тоже хочу его увидеть, — тихо сказал он. Голос слегка дрожал. — Только… я не знаю, смогу ли сдержаться. Часть меня хочет ударить его. А другая… всё ещё помнит, как мы вместе смеялись до трёх ночи. Чонгук раздражённо провёл рукой по лицу. — Вы оба сошли с ума? Он не заслуживает ни вашего прощения, ни ваших вопросов. Пусть сидит и гниёт. Пусть варится в своем дерьме один. — Это не про него, Гук, — мягко возразил Тэхён. — Это про нас. Про то, чтобы не дать Минсону победить даже из тюрьмы. Он хотел, чтобы мы ненавидели друг друга до конца жизни, чтобы мы остались сломанными. Я не хочу дать ему это удовольствие. В этот момент дверь палаты тихо открылась, и вошёл Намджун. Он явно слышал последнюю часть разговора. В руках у него были свежие анализы и разрешение от лечащего врача. — Врачи разрешили короткий выезд, — сказал он сразу, без предисловий. — Не больше полутора часов. Под охраной, с медицинским сопровождением. Состояние Тэхёна стабильное, но они предупредили: никаких сильных эмоций и максимум сорок минут в самой комнате свиданий. Намджун подошёл ближе, посмотрел на всех по очереди и остановил взгляд на Тэхёне. — Я тоже считаю, что мы должны туда поехать. Все вместе. Чонгук посмотрел на него как на предателя. — Намджун-хён… — Послушай, — Намджун поднял руку, останавливая его. Я понимаю тебя лучше, чем кто-либо. Я тоже хотел разорвать Хён У на части, когда увидел записи с камер. Но Тэхён прав. Если мы не закроем эту дверь сейчас — она будет скрипеть всю жизнь. Мы уже почти потеряли друг друга. Я не хочу, чтобы эта история продолжала отравлять нас изнутри. Мы должны посмотреть ему в глаза. Всем вместе. Как семья. Как те, кто остался. Тэхён слабо улыбнулся Намджуну. Внутри него снова заговорил тихий голос: «Спасибо, хён. Ты всегда знаешь, когда нужно взять на себя самое тяжёлое. Я боюсь. Чертовски боюсь. Но с вами… я смогу». Чонгук долго молчал, глядя в пол. Потом подошёл к кровати, сел на край и взял Тэхёна за руку. Его пальцы были холодными. — Если ты почувствуешь хоть что-то плохое… если станет тяжело дышать — мы сразу уезжаем. Обещай мне. — Обещаю, — Тэхён сжал его ладонь. — Я не герой, Гук. Я просто не хочу больше бояться. Хосок тихо добавил, всё ещё глядя в пол: — Я тоже поеду. Но если я сорвусь… держите меня. Пожалуйста. — Никто не будет один, — твёрдо сказал Намджун. — Ни в этой комнате, ни вообще. Мы едем все. И выходим оттуда тоже все. Вместе. Они обсуждали детали ещё почти три часа: кто что скажет, в каком порядке будут сидеть, как Тэхён будет себя чувствовать физически. Чимин принёс Тэхёну его новый дневник, чтобы тот мог записать мысли перед поездкой. Юнги молча сидел в углу, но когда Чонгук снова начал сомневаться, тихо сказал: — Иногда нужно посмотреть в глаза своему демону, чтобы он перестал быть демоном. Иначе он останется в голове навсегда. Когда решение было окончательно принято, Тэхён откинулся на подушки, закрыл глаза и подумал: «Я иду к тебе, Хён У. Не за прощением. Не за местью. Я иду, чтобы забрать обратно часть себя, которую ты забрал в той ванной. И чтобы дать тебе шанс увидеть, что ты чуть не уничтожил. Может быть, тогда ты наконец поймёшь, что натворил». Чонгук наклонился и поцеловал его в висок. — Я буду рядом. Всё время. — Знаю, — прошептал Тэхён. Поэтому я и не боюсь так сильно.

~

Комната для свиданий в следственном изоляторе была ещё более унылой, чем в тюрьме у Минсона. Серые стены давили, тусклый свет лампы под потолком подчёркивал каждую трещину и каждую тень. Металлический стол, разделённый толстой решёткой, два неподвижных охранника у дверей. Хён У уже сидел по ту сторону. Руки в наручниках, голова была опущена. Когда они вошли, он медленно поднял взгляд. Их глаза встретились. Тэхён сел первым. Чонгук сразу встал у него за спиной, положив тяжёлую тёплую ладонь на плечо — собственнически, защищая. Остальные расселись по бокам: Намджун и Джин ближе к центру, Хосок чуть в стороне, Юнги и Чимин — по краям. Хён У выглядел совершенно сломленным. Глубокие тени под глазами, разбитая губа, дрожащие пальцы, которые он пытался спрятать под столом. Он смотрел только на Тэхёна. — Я… — голос у него сорвался с первого слова. Он сглотнул, пытаясь собраться. — Я не жду прощения. Я просто… хотел сказать тебе всё сам. Перед тем, как меня закроют навсегда. Тэхён молчал. Только смотрел, изучая каждую черту лица человека, который почти убил его. — Когда я… резал тебя, — Хён У выговорил это с огромным усилием, голос дрожал, — я видел не тебя. Я видел Минсона. Видел, как вы все улыбаетесь на фотографиях без меня. Видел, как я остался один в той комнате, где меня… — он закрыл глаза. — Я хотел уничтожить боль. А попал в тебя. Я… я не знаю, как это объяснить. В тот момент я был не собой. Хосок не выдержал. Он резко встал, стул с грохотом отъехал назад. — Ты был мне самым дорогим и любимым человеком! — голос Хосока дрожал от ярости и боли. — Я доверял тебе больше, чем себе. За столь короткий срок… Я.. Я полюбил тебя! Я рассказывал тебе то, что не говорил даже Намджуну. А ты… ты пришёл и чуть не отнял у нас его! — Он указал дрожащим пальцем на Тэхёна. Как ты мог, Хён У?! Как ты мог поднять на него руку?! Я думал, ты изменился… я верил в тебя, чёрт возьми! Хён У посмотрел на него. В глазах стояли слёзы, но он не давал им упасть. — Потому что я завидовал тебе, Хосок… — тихо, почти шёпотом ответил он. — Ты всегда оставался светлым. Даже после всего дерьма, которое с нами было. Ты улыбался, шутил, собирал всех вместе. А меня сожрали. Полностью. И я поверил, что если убью последнего светлого среди нас… мне станет легче. Но когда Тэхён посмотрел на меня в той ванной… я увидел того парня, которым был я сам когда-то. И мне стало так страшно, что я смог остановиться. Хосок стоял, тяжело дыша. По его щекам катились злые слёзы. — Я любил тебя, идиот… Я до сих пор не понимаю, как могу одновременно ненавидеть и… — он не договорил, сжал кулаки. — Ты убил во мне часть веры. Теперь каждый раз, когда я буду доверять кому-то, я буду вспоминать тебя. — Прости меня, — хрипло выдохнул Хён У. — За то, что я убил в тебе эту веру. За то, что я предал всё, что у нас было. Тишина повисла тяжёлая, почти удушливая. Тэхён наконец заговорил. Голос был тихим, но каждое слово звучало отчётливо и твёрдо: — Я прощаю тебя не ради тебя. Я прощаю тебя ради себя, чтобы эта ненависть не жила во мне и не отравляла всё, что у меня осталось. Но это не значит, что я забуду. И не значит, что тебе не нужно отвечать за то, что ты сделал. Хён У кивнул. По его щеке скатилась одинокая слеза. — Я знаю. Я готов сесть. Готов принять любое наказание. Тэхён глубоко вдохнул, собираясь с силами. Чонгук сильнее сжал его плечо. — Я хочу попросить следователей и суд рассмотреть вариант… — Тэхён сделал паузу, — чтобы тебя не сажали в обычную тюрьму. А отправили на принудительное лечение в психиатрическую клинику. Серьёзное, долгое лечение. Ты болен, Хён У. Минсон сломал тебя гораздо сильнее, чем нас. Ты нуждаешься не только в наказании, но и в помощи. Хён У поднял на него потрясённый взгляд. — Тэхён… после всего, что я сделал… ты всё равно… — Я не святой, — тихо перебил Тэхён. — Я просто не хочу, чтобы ещё один из нас окончательно исчез. Если есть хоть маленький шанс, что ты сможешь вернуться к себе настоящему… я хочу дать тебе этот шанс. Но только если ты сам будешь бороться. Чонгук за спиной Тэхёна напрягся, но промолчал. Только тяжело выдохнул. Намджун наклонился ближе к решётке. — Мы уже работаем над этим. У Минсона больше не будет такой власти. А мы… мы не оставим тебя совсем. Но доверие нужно будет зарабатывать годами. Хён У долго молчал, потом едва заметно кивнул. — Спасибо… даже если не получится. Просто… спасибо, что не хочешь меня окончательно уничтожить. Когда они начали подниматься, Хён У вдруг позвал: — Хосок! Хосок остановился в дверях, не оборачиваясь. — Прости меня… за то, что я убил в тебе веру в людей. Я никогда себе этого не прощу. Хосок стоял несколько секунд, потом тихо, не поворачиваясь, ответил: — Я тоже не знаю, смогу ли когда-нибудь простить. Но… я буду надеяться, что ты хотя бы попробуешь стать лучше. Ради того парня, которого я когда-то называл любимым. Он вышел первым. В коридоре Хосок сразу прижался лбом к холодной стене, закрыв глаза. Дыхание было прерывистым. Джин подошёл сзади и молча обнял его, крепко прижав к себе. — Я не смог… — хрипло прошептал Хосок. — Я хотел сказать ему столько всего… а сказал так мало. Джин-а… я правда его любил. Люблю. — Знаю, — мягко ответил Джин, поглаживая его по спине. — Я видел, как ты на него смотрел. Ты всегда отдавал больше всех. И больнее всех получал. Но ты не виноват в том, что он сломался. Ты не мог это остановить, Хоби. — А если мог? — Хосок повернулся, глаза были красными и мокрыми. — Если я просто не хотел видеть, как он тонет? Я всегда прятался за улыбками… может, поэтому и не заметил. Джин взял его лицо в ладони и заставил посмотреть себе в глаза. — Послушай меня. Ты не бог. Ты не можешь спасти всех. Ты и так держал нас всех на плаву долгие недели. Теперь позволь нам держать тебя. Хорошо? Мы не дадим тебе утонуть в этой вине. Хосок молча кивнул и уткнулся лицом в плечо Джина. Тот просто стоял и крепко обнимал его, пока тот дрожал. Остальные вышли следом. Чонгук сразу подошёл к Тэхёну и осторожно обнял его, пряча лицо в его волосах. — Ты молодец, — прошептал он. — Но больше никогда не проси меня отпускать тебя к нему одного. — Не буду, — тихо ответил Тэхён. — Я и так уже на пределе. Намджун посмотрел на всех и тихо сказал: — Поехали домой. Сегодня мы сделали всё, что могли.

~

В палате Тэхёна было тесно. Семь человек в одном небольшом пространстве — почти как раньше, только теперь пахло лекарствами и антисептиком, а не вкусной едой. Тэхён полулежал на кровати, бледный, но уже не такой прозрачный, как вчера. Чонгук сидел на краю матраса, не отходя ни на шаг, его рука лежала поверх одеяла рядом с рукой Тэхёна. Намджун первым нарушил тишину, голос был низким и немного хриплым: — Мы чуть не потеряли тебя, Тэхён. И чуть не потеряли себя. Не из-за того, что кто-то пришёл извне. А потому что все молчали. Я думал, что если буду умным и спокойным, если всё просчитаю — оно само наладится. Ошибся. Я просто боялся признать, что тоже не справляюсь. Джин, стоявший у окна, тихо фыркнул, но в этом звуке не было злости, только усталость. — А я думал, что если буду шутить, кормить всех раменом и улыбаться — этого хватит, что никто не заметит, как мне иногда хочется закрыться в комнате и просто завыть. Я устал быть «мамой», которая сама ничего не чувствует. Хосок прислонился спиной к стене, скрестив руки на груди. Он смотрел в пол. — Я устал быть «солнышком». Иногда мне тоже темно, ребята. Очень темно. И я больше не хочу делать вид, что всё всегда в порядке. Я хочу иметь право быть грустным. И чтобы вы это видели. Чимин сидел на стуле рядом с Юнги. Их пальцы были крепко переплетены. Чимин глубоко вдохнул и заговорил, голос дрожал: — Мы все прятались. Даже друг от друга. Я боялся, что если покажу, как мне страшно или больно, то стану обузой. Что вы начнёте смотреть на меня как на того, кого нужно жалеть. Я… я не хотел быть слабым в ваших глазах. Юнги крепче сжал его руку и наконец заговорил — тихо, но твёрдо: — А я закрывался. Думал, что если буду молчать и просто делать свою работу, то никого не потревожу. Но это была трусость. Я видел, что тебе плохо, Чимин. И Тэхёну. И всё равно молчал. Больше не буду. Тэхён смотрел на них всех по очереди. Глаза были влажными, но голос — неожиданно твёрдым и ясным: — Я больше не буду прятать дневник. Если захотите — читайте. Все. Я устал носить это в себе один. Устал улыбаться, когда внутри всё кричит. Я… я чуть не сдался. И мне стыдно, что довёл до этого. Повисла короткая тишина. Потом Чонгук осторожно взял руку Тэхёна — поверх бинтов, очень нежно — и поднёс к своим губам. Поцеловал запястье. — Я буду рядом, — сказал он тихо, но так, чтобы все слышали. — Даже когда будет страшно. Особенно когда будет страшно, зайчонок. Я больше не отойду. Не отпущу тебя. Тэхён слабо улыбнулся. Впервые за много дней — настоящей, тёплой, хоть и усталой улыбкой. Его пальцы слегка сжали руку Чонгука. — Тогда не уходи далеко, зайчонок. Мне без тебя совсем темно. Ты мой свет, даже когда сам едва горишь. Обещаешь? — Обещаю, — Чонгук наклонился ближе и прижался лбом к плечу Тэхёна. — Мы будем гореть вместе. Даже если иногда будем только тлеть. Они смотрели друг на друга так, будто в палате больше никого не было. В их взглядах было столько нежности, боли и облегчения, что остальные невольно улыбнулись — тихо, тепло, без подколов. Намджун мягко кашлянул. — Мы не будем идеальными. Но мы будем настоящими. Со шрамами. С ошибками. Но вместе. Тэхён закрыл глаза, всё ещё держа руку Чонгука. — Я хочу жить, — прошептал он. — С вами. Со всеми вами. В палате стало теплее. Несмотря на больничный холод, несмотря на бинты и усталость. Это было не конец истории. Это было настоящее начало.

~

В квартире Намджуна и Джина , впервые за долгое время, наступила тишина, мир и спокойствие. Только пятеро друзей, громко смеясь обсуждали планы на будущее. Тэхён всё ещё был в больнице, Чонгук остался с ним на ночь. Джин хозяйничал на кухне, варил рамен «по-старому» — с яйцом, зеленью и острым бульоном. Намджун подошёл сзади, обнял его за талию и уткнулся носом в шею. — Ты сегодня особенно вкусно пахнешь, — тихо пробормотал он. Джин тихо рассмеялся, но не отстранился, наоборот — слегка откинулся назад, прижимаясь спиной к груди Намджуна. — Это потому что я наконец-то не притворяюсь. Перестал улыбаться через силу. И знаешь… мне очень нравится, когда ты так меня держишь. Не как глава огромной кампании, который всех контролирует, а просто… как Намджун. Мой Намджун. Намджун улыбнулся и поцеловал его в шею, потом повернул к себе и прижался губами к губам — медленно, глубоко, будто пробовал на вкус это новое «настоящее» между ними. Джин ответил, запустив пальцы в его волосы. — Я тебя люблю, — шепнул Намджун ему в губы. — Не идеального Джина, который всех кормит и шутит. А тебя. Со всеми твоими страхами, усталостью и этими дурацкими шутками про возраст. Джин усмехнулся, легонько куснув его нижнюю губу. — А я люблю тебя, глупый философ. Даже когда ты слишком много думаешь и забываешь поесть. В гостиной Чимин забрался к Юнги на колени в большом кресле. Тот обнимал его, медленно водя пальцами по спине под толстовкой. — Ты дрожишь, — тихо заметил Юнги. — Просто… от облегчения, — прошептал Чимин, пряча лицо у него на шее. Я так боялся, что мы уже не сможем вот так. Все вместе. Даже если не все сейчас здесь. Что мы окончательно разъедемся по своим углам. Юнги поцеловал его в висок, потом ещё раз, спустился к щеке и наконец нашёл губы. — Мы сможем. Я больше не буду закрываться в своей комнате и делать вид, что всё нормально. Ты заслуживаешь, чтобы я был рядом по-настоящему. Не только когда мне спокойно и удобно. Чимин поймал его губы в ответ. Поцелуй получился мягким, тёплым, полным тихих обещаний. Когда они отстранились, Чимин уткнулся носом в шею Юнги и тихо засмеялся: — Ты всё ещё пахнешь кофе и сонным котом. Мой любимый запах. — А ты — моим, — буркнул Юнги, крепче прижимая его к себе. Даже когда ноешь, что я мало говорю. Хосок сидел на полу, прислонившись спиной к дивану, и улыбался, глядя на них. Но улыбка была чуть грустной. — Вы такие сладкие, что у меня зубы заболят, — подколол он тёплым голосом. — Серьёзно, я тут чуть не прослезился. Но… у меня для вас новость. Послезавтра снова в Америку улетать. Съёмки, промо… В общем, опять в дорогу. Все разом посмотрели на него. Джин высунулся из кухни с ложкой в руке: — Уже?! Так быстро? — Эх, Хосок… — Намджун вздохнул. — Мы только-только начали нормально дышать. Хосок пожал плечами, но улыбнулся шире: — Ничего. Теперь будет по-другому. Я буду звонить. Каждый день. И честно говорить, если будет тяжело. Без этого дурацкого «у меня всё супер, не переживайте». Обещаю. — Тогда мы тоже будем честными, — сказал Чимин, всё ещё сидя у Юнги на коленях. Даже если ты будешь за океаном. Никаких «всё хорошо», если на самом деле не хорошо. Намджун вышел из кухни с большой кастрюлей рамена. Джин следом нёс миски и палочки. — Всё, садитесь. Сегодня едим и говорим только хорошее. Ну… почти только. Они расселись кто где: Намджун и Джин на диване, Юнги с Чимином в кресле, Хосок остался на полу, поставив миску на журнальный столик. Пар от рамена поднимался вверх, наполняя комнату знакомым домашним запахом. Джин поднял свою кружку с колой (алкоголя сегодня никто не хотел): — Тост! За то, чтобы мы больше никогда не доводили друг друга до больничной палаты. И чтобы всегда могли вот так собираться — даже если неполным составом. — За честность, — добавил Намджун, чокаясь с ним. — Даже когда она неудобная. — За нас, — тихо сказал Юнги. — За семь сердец, которые всё ещё бьются в унисон. — За Тэхёна и Чонгука, — улыбнулся Чимин. — Пусть наш принц скорее поправляется, а зайчонок его не отпускает. Хосок засмеялся, поднимая миску вместо кружки: — И за то, чтобы я в Америке не заскучал по вашим рожам. Хотя… уже скучаю, если честно. Все рассмеялись — легко, искренне, с теплом. Смех разнёсся по комнате, смешавшись с шумом дождя за окном. — Слушайте, а помните, как мы в первый раз пытались вместе сварить что-то для Тэ и Гука? — вдруг сказал Джин. — Намджун тогда чуть кухню не спалил. Я ведь предупреждал вас, что он в этом не силен. — Эй! Я просто экспериментировал! — возмутился Намджун, но тоже засмеялся. — Ты экспериментировал, а мы потом два часа отмывали потолок, — фыркнул Юнги. Они ели, подшучивали друг над другом, вспоминали глупые истории и тут же обещали больше не прятаться. Без Тэхёна и Чонгука было непривычно тихо, но не пусто. Просто… по-другому. По-настоящему. За окном внезапно пошёл сильный дождь. В комнате горел только тёплый свет торшера. Никто не спешил расходиться. Это было не идеально. Но это было их. И это было настоящим началом.