Обсидиановые намерения

Библиотека Хогвартса в первые недели сентября была особым местом. Она еще не напиталась отчаянием ночных бдений перед экзаменами, а дышала ровно и глубоко, как спящее животное. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь высокие стрельчатые окна, выхватывали из полумрака целые миры: золотые брызги пыли, танцующие в воздухе, бархатистую фактуру старых переплетов, трепетную зыбь чернил на пергаменте. Гермиона сидела за своим привычным столом в глубине отдела Древних рун, погруженная в сравнительный анализ защитных символов Ассирии и раннесредневековой Британии. Но её внимание, обычно острое, как лезвие, сегодня было тупым и рассеянным. Кончик пера замер над пергаментом, выводя не руны, а бессмысленные завитки. В ушах стоял не шепот страниц, а низкий, ровный голос: «Чары, которые защищают не только тело, но и разум. И душу». Она вздрогнула, когда тень упала на её страницу. «Грейнджер». Ей не нужно было поднимать голову, чтобы знать. Она уже узнала его по запаху — тот самый, пепельно-древесный, теперь смешанный с пылью старых книг и холодным камнем. Он стоял рядом, держа в руках толстый фолиант в потёртой коже цвета хаки. «Обскуральные практики: щиты для подсознания», — прочла она золотым тиснением на корешке. Книга, которой не было в открытом доступе. «Нотт», — кивнула она, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. Её сердце, предательски, участило ритм. «Ты упомянулиа аромаанемацию, — сказал он, не спрашивая разрешения, он мягко опустил книгу на край её стола. Его пальцы, длинные и бледные, на секунду задержались на обложке. — В третьей главе есть любопытный пассаж о воздействии определенных ароматических соединений на эмоциональную память. Полагаю, это пересекается с твоими интересами». Его лицо было маской учтивой отстраненности. Но в его серых глазах, когда они встретились с её карими, была та же самая, что и в карете, выжидательная ясность. Он не просто делился источником. Он предлагал нить. Тонкую, почти невидимую. Контролировал ли он дистанцию? Безусловно. «Благодарю, — сказала Гермиона, и её рука потянулась к книге. Их пальцы снова не соприкоснулись — он отдернул свою руку с почти магической ловкостью. — Я как раз рассматривала символ «Агис» как потенциальный ментальный барьер. Его вариации в минойской культуре…» «Интересно, — перебил он мягко, но властно. Он обошёл стол и сел напротив, не спрашивая. Его движение было тихим, окончательным. Теперь они были заключены в маленький мир, ограниченный стопками книг. — Но «Агис» — щит внешний, атакующий. Для защиты внутреннего пространства от внешнего вторжения больше подходит концепция «Саумъя» — замкнутого, самодостаточного круга. Её можно найти в ведических гримуарах. У мадам Пинс есть один в специальном хранилище». Он говорил о запрещённых разделах так, будто заказывал чай. Гермиона почувствовала прилив возмущения — от его самоуверенности, от того, как легко он нарушал её уединение, и от волнения. С ним нельзя было говорить о поверхностном. Он сразу погружал в глубину. «И как ты предлагаешь получить к нему доступ?» — спросила она, приподняв бровь. Уголок его рта дрогнул. «Существуют пути. Для тех, кто знает, как попросить. И для кого это рационально». То же слово. «Рационально». В его устах оно звучало как заклинание, оправдывающее всё. Он наклонился чуть ближе через стол, и его запах усилился, смешавшись с запахом её чернил и её собственных духов — лёгких, с оттенком ванили. Контраст был раздражающе привлекательным. «Война, Грейнджер, — произнёс он тихо, так что лишь она могла слышать, — ведётся не только на полях сражений. Она ведётся здесь. — Он слегка постучал пальцем по своему виску. — Амбридж — её глупое, но эффективное оружие. Она калечит умы, лишая их инструментов. — он сделал едва заметную паузу, и Гермиона поняла, что он знает. Я предлагаю научиться делать доспехи для разума. Более тонкая работа». Она замерла. Это было не предложение помощи. Это был расчёт. Он видел её — не как «подругу Гарри Поттера», а как стратега. Это льстило опасно. «Почему?» — спросила она снова, как в карете. Но теперь это был другой вопрос. Не «почему ты здесь?», а «почему со мной?». Теодор откинулся на спинку стула, его взгляд скользнул по её лицу, по непослушной прядке волос, касавшейся её щеки, по едва заметному движению её гортани, когда она сглотнула. «Потому что ты — единственная, кто задаёт правильные вопросы, — сказал он просто. — И потому что твой ум не зашорен. Он жаден. Как и мой. Это редкость». В его словах не было ни капли романтики. Была констатация факта, признание в родстве интеллектов. Но от этого признания по её коже пробежали мурашки, будто он провёл по ней не пальцем, а холодным, отточенным лезвием мысли. «Ты говоришь о ментальной магии, — прошептала она. — Окклюменции? Леггилименции?» «Не только, — он покачал головой. — Окклюменция — стена. Грубая и заметная. Я говорю о мимикрии. О том, чтобы сделать свой разум неинтересным, прозрачным, или наоборот, настолько сложным и запутанным, чтобы в нём увяз любой незваный гость. И о том, чтобы чувствовать прикосновение к своим границам. Всегда». Он снова наклонился, и теперь расстояние между их лицами сократилось до критического. Она могла разглядеть мельчайшие детали: тонкую сетку морщинок у внешних уголков его глаз, свидетельствующих не о возрасте, а о привычке щуриться при чтении, идеально очерченную линию губ, тёмный зрачок, в котором отражалось её собственное, слегка испуганное лицо. «Ты боишься, — констатировал он, и это не было вопросом. — Страх — хорошее начало. Он обостряет чувства». «Я не боюсь тебя», — выпалила она, и тут же пожалела. Это прозвучало как детский вызов. Впервые в его глазах промелькнуло что-то живое. «И не стоит, — согласился он. — Страх должен быть направлен на правильные вещи. На глупость. На самоуспокоенность. На то, что твой разум может быть взломан, пока ты будешь спать». Его голос стал ещё тише, почти ласковым. «Я могу показать тебе основы. Если хочешь». Это была ловушка. Прекрасно выстроенная, безупречно обоснованная. И она смотрела прямо в неё. «Что ты хочешь взамен?» — её собственный голос показался ей чужим. Он медленно отодвинулся, разрывая гипнотическую близость. Его выражение снова стало нейтральным, учёным. «Пока? Ничего. Удовлетворение от работы с адекватным умом. Возможно, в будущем, взаимность. Если мне понадобится твой взгляд на какую-либо проблему». Он встал, его тень снова упала на неё, на мгновение поглотив солнечный свет. «Подумай. Фолиант ведических гримуаров будет ждать тебя у мадам Пинс под именем Нотта до конца недели. Просто скажи, что берёшь его для меня». И он ушёл, бесшумно растворившись между стеллажами, оставив после себя только вибрацию в воздухе и тот невыносимо сложный запах, который теперь, казалось, навсегда въелся в страницы её книги и в ткань её мантии. Гермиона сидела, не двигаясь, несколько долгих минут. Её разум, обычно ясный и упорядоченный, был похож на взбаламученное море. Предложение было безумным. Опасно безумным. Довериться слизеринцу, сыну Пожирателя, в вопросах ментальной магии? Это была игра с огнём, способным спалить её изнутри. Но… «доспехи для разума». В мире, где Гарри видел кошмары, навязанные Волан-де-Мортом, где Амбридж вынюхивала каждое неверное слово, где сама мысль могла стать мишенью. Разве это не был самый важный навык? Она машинально открыла книгу, которую он оставил — «Обскуральные практики». На титульном листе чётким, наклонным почерком было написано: «Т.N. Для Г.Г. Начни со стр. 147». Она перелистнула страницы. Глава называлась «Ароматы как якоря и ключи: защита эмоционального ландшафта». И на полях, аккуратным, крошечным почерком, были сделаны пометки. Не на латыни, а на древнегреческом. Комментарии, углубляющие и без того сложный текст. Его комментарии. Её пальцы провели по бумаге, касаясь чернильных строк, которые вывела его рука. Это было более интимно, чем любое случайное прикосновение в карете. Это было проникновение в самую суть его мыслительного процесса. Она закрыла книгу, прижала её к груди. Сердце колотилось как бешеное. Страх и возбуждение сплелись в тугой, тёплый клубок где-то под рёбрами. Он наблюдал. Он рассчитывал. Он предлагал вступить в игру, правила которой знал только он. И самая пугающая мысль была не в том, чтобы отказаться. Самая пугающая мысль была в том, что она уже сделала первый шаг, сама того не зная. И теперь ей отчаянно хотелось сделать второй. Вечером, спускаясь в гостиную Гриффиндора, она прошла мимо Рона и Гарри, увлечённых игрой в шахматы. «Всё в порядке, Гермиона? — спросил Гарри, на мгновение оторвавшись от доски. — Ты выглядишь задумчивой». «Просто много читала, — солгала она, и губы её сами собой растянулись в странную, неискреннюю улыбку. — Сложный материал». Она поднялась в спальню, унесла с собой книгу и запах, который теперь казался её личной тайной. Перед сном, умываясь, она снова почувствовала на своей коже тот самый момент близости в библиотеке — тепло его дыхания, тяжесть его взгляда. Она потрогала своё отражение в зеркале, ту точку на виске, куда, как ей показалось, он смотрел с особой интенсивностью. В подземной спальне Слизерина Теодор Нотт сидел в кресле. Он смотрел на пламя. На его губах играла едва уловимая, холодная гримаса удовлетворения. Первая нить протянута. Крючок зацеплен. Она была любопытна, умна и, что важнее всего, обладала той самой уязвимостью — страстной верой в силу знания. Он дал ей знание. Опасное, запретное. Теперь она должна была прийти за большим. Она не удержится. Он закрыл глаза, вдыхая не запах дыма, а воспоминание. Запах её волос в библиотеке — ваниль и чернила. Звук её дыхания, чуть участившегося, когда он наклонялся ближе. Едва заметную дрожь её ресниц. Рациональный расчёт был безупречен. Но в тёмной, тихой глубине, там, где не было места холодной логике, что-то шевельнулось. Не просто интерес к уму. Более тёмный, более властный импульс. Желание не просто наблюдать, а направлять. Формировать. Обладать самой структурой её мыслей. Он открыл глаза. В них отразилось пламя — не тёплое, а ледяное, обсидиановое. Игра только начиналась. А лучшие игры, как он знал, всегда велись на грани. Между разумом и безумием. Между учителем и учеником. Между наблюдателем и его самой желанной, самой запретной целью.