По следам клубничного крема

Рассеянный свет заливает педантично устроенное пространство комнаты со всем необходимым под рукой в прямом смысле, отбрасывая на белоснежные стеллажи с рассортированным по оттенкам пластиком чёткие, витиеватые тени. Время течёт иначе, замедленно и бесшумно, нарушается тихим щелчком соединяющихся деталей и разбавляется приглушённым голосом, повествующим для многочисленных поклонников о событиях прошедшей недели, музыке и еде. За широким столом из светлого дерева, нагромождённый всякой всячиной за пределами картинки, прямо под объективом восседает Сонхва, склонившись над сложной архитектурой Великого дерева прямо-таки из компьютерной игры. Созданный для тонкой работы, он аккуратно орудует длинными пальцами с безупречно обработанными ногтями. Напевая знакомую только ему одному мелодию, он водружает собранную из мелких блоков конструкцию, шумно сдувая несуществующую пыль с розовых пластмассовых цветов. Белые волосы мягко спадают на щёки, когда он наклоняется, чтобы выбрать нужный элемент из акрилового контейнера или поднять очередной прозрачный пакетик с особенно маленькими частями и далеко не в излюбленном стиле АСМР вскрыть на камеру. Зато голос его плывущий и усыпляющий, он уверен, что у некоторой части фанатов уже ночь, и те слушают его на фоне. Смотришь на эту картину и невооружённым глазом видно удивительную гармонию, вдумчивую сосредоточенность и монашескую отрешённость, что источает Сонхва. Ах, если бы только это было правдой. Если бы тысячи восторженных зрителей и обитателей чата, мелькающих на экране телефона, знали, какое напряжение скрывается за столь напускной невозмутимостью. Пока они все пишут о волшебстве, о фееричной точности, о божественных пальцах, им и в голову не приходит, что объект их обожания сейчас — чистейшей воды пороховая бочка, фитиль к которой уже тлеет где-то за кадром. Даже после всех предупреждений до лайва, Сонхва чувствует чужое присутствие кожей спины, где мурашки бегут предательскими волнами, слышит его беззвучное дыхание где-то позади и всё знает, потому и пытается не замечать, углубляясь в пластиковую магию, однако концентрация даётся с великим трудом и зачастую даёт сбой. Ему сейчас меньше всего нужно, чтоб его идиллию испортили. Однако уже в следующую секунду в его методично выстроенный мир уверенно вторгаются с неумолимо кошачьей грацией, свойственной Сану, просачиваясь в кадр так уверенно и едко, как капля чернил в стакан с молоком. Он возникает в чёрной, просторной футболке, тучей набежав на ясное небо, и широкими плечами впитывает часть освещения. Короткие волосы нарочито приглажены, дабы создать вид прилежного юноши, и оттеняют карие глаза, в которых уже пляшут искры игривого озорства от заведомой безнаказанности. Сонхва не станет закатывать скандал на ровном месте, тем более во время трансляции, оттого Сан видит в этом выгоду. Он на удивление бесшумно двигается на цыпочках, несмотря на внушительный корпус, глядя в объектив и прислоняя палец к губам с намёком, чтоб его не сдали умники в текстовом чате, и замирает за спиной Сонхва, близко наклоняясь и касаясь тёплыми дыханием обнажённой шеи ведущего. Призыв Сана не останавливает комментаторов, так как мгновенно бегущие строчки виртуального восхищения и предвкушения взрываются суматохой и грозят привлечь Сонхва. Сан же просто смотрит на белые волосы, на тонкую шею, на занятые пальцы, перебирающие цветной пластик. Смотрит и улыбается, стараясь не разразиться низким смехом Сонхва прямо в ухо. Тот стоически делает вид поглощённого исключительно поиском кубика салатового цвета, и для Сана эта попытка сохранить лицо, когда всё внутри замирает в сладком предвкушении, кажется особенно забавной. — Сан-а, — тянет Сонхва. — Не сейчас, я в эфире. Он поднимает ажурную деталь, которая должна стать частью балконного ограждения или двери, и в этот момент сильная рука с чёткими прожилками протягивается через плечо Сонхва и выхватывает из почти законченной стены крошечную, но притом критически важную тёмно-серую плитку. От такой стремительной наглости Сонхва, закатив глаза, меняется в лице. Выждав паузу, он, улыбнувшись наигранно и сдержанно, встречается с насмешливым взглядом Сана, и между ними проскакивает невидимая молния, как в мультиках. — Отдай. — Не-а, — Сан специально переходит на баритон, ведь знает же, какой эффект производит. — Я куплю тебе торт, обещаю. Верни! Нет бы спрятать добычу или бросить её, а он подносит серый пластиковый кирпичик к лицу, серьёзно рассматривает, как драгоценный камешек, а потом неприлично-выразительно проводит по нему от одного края до другого влажным кончиком языка и демонстративно облизывает губы, не отрывая глаз от Сонхва с дерзким вопросом, мол, ну, что ты сделаешь? У этого большого, диковатого кота есть странная, но оттого не менее вызывающая фиксация. Он может облизать что угодно: край кружки, дольку мандарина, кончик карандаша. И Сонхва, буквально образец сдержанности, каждый раз ловит себя на том, что заворожённо, тайком наблюдает за этим развратом. Внимательный зритель приглядится к Сонхва и его рукам, сжимающим край стола, и заметит лёгкую дрожь. Сонхва чувствует, как по телу разливается жар, совершенно не соответствующий обстановке, следит за движением нахального языка, особенно за блеском слюны на пластике, и в груди ёкает что-то тяжёлое и тёплое, к лицу тотчас приливает кровь. Как унизительно. Какая восхитительная реакция, которую он ненавидит так же сильно, как ненавидит сейчас ухмылку Сана. — Ты окончательно спятил, — шипит Сонхва сквозь стиснутые зубы. — Идиот. — Вкусно, — невозмутимо парирует Сан, наконец отрывая деталь ото рта. — Хочешь попробовать? И вдруг порывисто наступает с рвением сунуть её в рот Сонхва, и тот инстинктивно отшатывается, ударяясь спиной о спинку кресла. Под резкий звон Сан, пользуясь моментом, роется в коробке с аксессуарами и извлекает игрушечный синий меч. Пока Сонхва пытается ещё сохранить приемлемый вид перед камерой, осторожно толкая его локтем в бок, он с намёком облизывает лезвие и даже прищуривается от мнимого удовольствия, как вдруг вовсе засовывает деталь за щеку, как белка орех, и подмигивает. Совсем ни в какие ворота. Не хватало ещё того, чтобы Сан сожрал часть Лего. Каждый, кому не лень, так и хочет помешать ему в строительстве. Однако тело реагирует совершенно иначе в отличие от мощга. Кровь бьёт в висках, глубоко внизу живота загорается постыдный и неукротимый огонь, раздутый этим дурацким жестом. Обомлев от шока, Сонхва хватается рукой за грудь, театрально изображая сердечный приступ, но сейчас он помогает выиграть секунду на то, чтобы совладать с дыханием и осмотреться. — Защищайся, принц, это тебе за торт! — оборвав тянущуюся с губ ниточку, Сан тычет мокрым мечом прямо в лицо Сонхва. С видом взявшего на себя грехи мира мученика он стремительно выхватывает у Сана меч сухой салфеткой и начинает яростно тереть, дабы стереть вместе со слюной само воспоминание и странное возбуждение, причитая: — Всё, Сан, уходи! Он даже не задумывается о том, что вполне простая и понятная просьба могла прозвучать так грубо, и Сан склоняет от непонимания голову набок, улыбаясь, ведь всем известно, как он наслаждается каждой секундой этого увлекательного, записавшегося на камеру представления, для которого, быть может, найдёт время пересмотреть. — Скучно. Я тоже хочу строить. Дай кресло! — Ни за что на свете, — отрезает Сонхва и, выпрямившись, защищает своё рабочее место. Пускай они практически одного роста, но Сан визуально массивнее, шире, сильнее, возможно, прибьёт и не заметит. — У тебя руки не из нужного места. — Это из какого? Сонхва бы прямым текстом разразился тирадой о том, что Сан постоянно норовит ему насолить, что в принципе не так плохо, беря в учёт лайв, — зато просмотры подлетят и видеозапись станет культовой. Но сейчас надо либо продолжать играть, либо принять правила игры. Можно выбрать и то, и другое сразу. Предчувствуя угрозу, Сонхва идёт в оборону, отступая назад на полшага и выставляя ладонь, чтоб удержать на расстоянии не столько физическую массу, сколько хаос, который Сан неизбежно привносит в его скромное тихое местечко. Однако восприняв этот жест по-своему, как старт долгожданной игры, начавшейся ещё чуть ранее, тот отвечает обнажающей ровные зубы улыбкой и стремительно движется вперёд, замыкая круг вокруг добычи. А добыча очевидна — заветный трон, с которого вещают фанатам умиротворяющий АСМР-поток, и если его занять, можно полноправно заведовать трансляцией. Сонхва бросается наперерез преградить путь, но Сан, используя превосходство, неожиданно совершает бесцеремонный захват, оттягивая его за свитер и талию. На развернувшуюся битву под торжествующий смех Сана и возмущённый выдох Сонхва уходят считанные секунды. Последний вовсе теряет равновесие, спотыкается о край низкой платформы кровати и летит плашмя на упругий матрас, отчего белые волосы взметаются вокруг головы взъерошенным ореолом и комично электризуются. Ошеломлённый, он лежит с секунду не двигаясь, глядя на широкую спину Сана, и чем дольше смотрит на напрягающийся под футболкой мышцы, тем сильнее разгорается зародившееся ещё при виде облизываемой детали желание. Итого, побеждает Сан, можно сказать, почти не приложив никаких к тому усилий, да и Сонхва вообще поддавался. Пока тот раздумывает свой следующий шаг, Сан же, не теряя времени, усаживается в кресло, плохо скрывая важность данного события, и, подмигнув красному огоньку камеры, произносит фальшивим от серьёзности голосом, пародируя известные всем интонации Сонхва. Пусть даже те, кто спят, не заметят разницу, а остальные напишут, что прибыл... — Всем привет, это лайв Чхве Сана, прошу прощения за технические неполадки, — вещает он, стараясь не лопнуть от рвущегося наружу смеха. — Наш предыдущий ведущий немного… подустал и лёг отдохнуть. Я же гарантирую вам более динамичный, скажем, подход к строительству, и первым делом мы, конечно, демонтируем эту хлипкую башенку… Больше он не успевает сказать, потому что в его чёрные волосы впиваются длинные пальцы Сонхва, ясно давая понять, кто здесь главный, в конце-то концов. — Ай-ай-ай! Насилие в прямом эфире! Отпусти, я же по-хорошему! — Хорошего с тобой не бывает, — Сонхва балансирует на тонкой и размываемой грани угрозы и смеха. Как дети малые, они воюют на потеху собравшейся в онлайне публике. Он держит его за тёмные вьющиеся пряди, которые, на секундочку, так тепло ложатся между пальцами, и тянет назад, отрывая со своего священного места тишины и умиротворения, причём тянет с неожиданной для себя силой, и Сан, громко ойкая, поддаётся и откидывает голову, обнажая мускулистую шею. Сонхва видит, как под кожей на горле бьётся быстрый пульс, и вряд ли он просто дурачится. Он чувствует предательский трепет по позвоночнику, сжимая пальцы ещё сильнее и впиваясь в корни волос, и сам не понимает, пытается ли он действительно остановить Сана или хочет продлить этот момент со властью, ведь она слишком быстро тает. Сан, между тем, перестаёт сопротивляться и позволяет себя тащить, орёт про насилие, про издевательства, про то, что его красоту портят, и всё это с сияющей улыбкой на лице, однако Сонхва более чем уверен, что тот наслаждается этим не меньше, а возможно, и гораздо больше, чем он сам. Он отпускает волосы, и дрожащие от смеси гнева и возбуждения пальцы хватаются за мякоть плеч Сана и ткань его футболки, сминая её в своих кулаках, чтоб встряхнуть его, толкнуть, отодвинуть прочь, но Сан, будто предусмотрев его намерение, враз становится тяжёлым и неподатливым, как скала, полностью расслабляясь в кресле. — Второй раунд! От того Сонхва толкает его в сторону, прикладывая всю свою, в общем-то, не такую уж и значительную от смеха мощь, и вновь результат равен нулю. Сан лишь усмехается, наблюдая за ним пронизывающим взором, заставляя краснеть уже от чистейшего стыда. Ну что он, в самом деле, делает? Что за жалкое зрелище представляет этот худой, настырный, беловолосый дурак, который пытается сдвинуть с места человеческую гору, да ещё и на камеру, на глазах у бог знает скольких людей? Движимый внезапным ослепляющим отчаянием, Сонхва совершает нечто лишённое всякой логики и прекращает бесплодные попытки сдвинуть Сана. Напротив, он встаёт перед ним спиной и решительно опускается ему на колени, падая всем весом, что, впрочем, для Сана не составляет никакой трудности. Моментально, ещё до того, как Сонхва успевает осознать полную меру своего безумия, сильные руки обхватывают его талию и прижимают к твёрдому, горячему животу, фиксируя на месте и блокируя выход железной силой, против которой он только что так тщетно боролся. — Комфортно? — Сан наклоняется и почти касается губами раковины уха, посылая по коже Сонхва мурашки, бегущие вниз по позвоночнику. — Или тебе что-то мешает? Белые волосы частично падают на лицо, скрывая пылающие щёки. Сонхва сидит, не двигаясь, и отчётливо ощущает каждой клеткой, прижатой к Сану, скрытую и недвусмысленную твёрдость, упирающуюся ему в нижнюю часть спины. Тихое «ах» непроизвольно срывается с пухлых губ, и Сан, услышав его, замирает на долю секунды, пальцами неосознанно впиваясь в бока ещё сильнее и сминая белый свитер. — Заткнись, — умоляюще выдыхает Сонхва и медленно проводит ладонью по своему бедру, якобы поправляя несуществующие складки на джинсах, приподнимаясь, чтобы снова опуститься, на этот раз позволив телу проехаться по выпуклости, потереться и вырвать из строптивого Сана хриплый стон. Он отказывается верить в происходящее. Он, Пак Сонхва, делает это на камеру, на глазах у тысяч людей, просто потому что не может остановиться, потому что эта тёмная волна, поднявшаяся в нём с того самого момента, как Сан облизал дурацкую деталь, захлёстывает с головой, смывая все барьеры и условности. Всё ещё сохраняющие видимость спокойствия руки нащупывают на столе случайную деталь, и он берёт зелёную плоскую плитку, ощущая под подушечками пальцев знакомые шероховатости шипов. Он наконец решается заговорить, и слова вырываются наружу удивительно ровно, немного с хрипотцой на самых низких нотах, что, быть может, спишут на усталость от долгого эфира. — Как вы можете видеть, — начинает он, — иногда для особенно сложной конструкции требуется… внешняя опора, — и делает нарочитую паузу, чувствуя, как пальцы Сана в ответ непроизвольно сжимаются на его животе. Как хороший артист, Сонхва ведёт эфир, порождая связные предложения о преимуществах шарнирных соединений, о совместимости старых и новых серий, о гармонии цветовых палитр, но сознание в это время пребывает в совершенно ином месте и сосредоточено на точке контакта у копчика. На твёрдом, неумолимом давлении, которое словно прожигает ткань двух слоёв одежды и отпечатывается прямо на коже. Он с отстранённым любопытством наблюдает, как тело, предавшее его, начинает подыгрывать этому давлению, незаметно раскачиваясь, когда он тянется за деталями то вправо, то влево. Горячие ладони Сана так же начинают двигаться, неосязаемо поглаживая большими пальцами по чувствительной зоне чуть ниже рёбер, где кожа особенно тонкая. Его дыхание становится глубже, ощутимо тяжелее, вырывается тёплыми порывами и обжигает шею Сонхва каждый раз, когда тот наклоняется вперёд, чтобы взять очередной кирпичик или соединить два элемента. — Сан-и, не шевелись, пожалуйста, — говорит Сонхва, и для всех это звучит как вежливая просьба к своему непоседливому ассистенту. На самом деле этот молящий шёпот, брошенный через плечо, обращён только с одной целью, потому что каждое движение их тел друг относительно друга посылает по жилам новые разряды запретного, опьяняющего тока, грозящего вывести из строя все системы организма и логику. — Стараюсь, — сдавленно выдаёт Сан. Сонхва берёт в руки декоративный фонарь, который должен украсить поляну, и дрожащими пальцами старается вставить миниатюрный светодиод в предназначенное для него отверстие, но промахивается первый раз, потом второй, на третий деталь падает на пол. Глупая неуклюжесть из-за того, что всё его внимание сконцентрировано на том, что происходит ниже пояса, бесит и возбуждает одновременно. Он слышит, как Сан за спиной срывается на короткий вздох, ведь Сонхва в очередной раз бесцельно ёрзает у него на коленях, пытаясь занять хоть какое-то устойчивое положение, которого не существует в принципе. Мысли разбиваются о навязчивую идею. Он вспоминает о том, какой именно тканью затянут оживший член, вероятно, хлопок по его тёмными спортивными штанами. Он представляет, как материал натягивается и обрисовывает форму, скрытую под ним. Он гадает о степени упругости, о температуре, о том, как бы это было, если бы одежды между ними не существовало вовсе. Непристойные размышления заставляют Сонхва внутренне сжиматься от стыда, но он не может остановить их поток. Каждое его слово о Лего, о симметрии, о дизайне теперь имеет двойное дно и грязное значение, известное лишь им двоим. Когда он говорит о «плотном соединении», разум тут же услужливо подсовывает другой образ, а при упоминании «стержневой конструкции» губы сами собой изгибаются в едва уловимую, сумасшедшую улыбку. Он продолжает сборку, действуя на автопилоте: руки двигаются, глаза скользят по инструкции, комментарии пишутся. Тогда как внутренний взор застрял в точке соприкосновения, буквально в разворачивающемся на глазах у всех и в то же время в полной тайне противостоянии. Сонхва чувствует, как под его весом и неосознанными движениями Сан постепенно и неотвратимо теряет последние крупицы самообладания. Напряжение в обхватывающих его руках растёт, пальцы впиваются всё глубже, дышит он более шумно. И Сонхва, как вечный перфекционист и мастер контроля, ловит себя на том, что испытывает извращённую гордость за то, что может вот так просто, одним своим присутствием и безумным поступком довести этого сильного, всегда уверенного в себе человека до подобного состояния. Наконец он заканчивает присоединять фонарь к платформе. Голос звучит всё тише, слова становятся более обрывистыми, паузы между ними — длиннее. Он знает, что эфир нужно сворачивать, что они перешли некую незримую черту, за которой уже нет пути назад к невинности этого стрима. Но закончить — значит пошевелиться, значит прервать это наэлектризованное состояние неопределённости, и он не готов к этому. Он хочет зависнуть в этом моменте навсегда, на коленях у Сана, с жадным дыханием на своей шее, с тысячью глаз, смотрящих на них и не видящих ровно ничего из самого главного. — Ветка получается немного кривоватой, — произносит Сонхва непривычно мягко и мечтательно и наклоняется чуть вперёд будто для проверки. — Наверное, виноват невнимательный помощник, который только и делает, что отвлекает. — Как же, — хмыкает Сан. — Не придумывай. Именно в этот момент движимый мщением, озорством и вышедшим за рамки желанием Сан решает пощекотать его, впившись в чувствительные бока Сонхва, которые тот всегда инстинктивно защищает. Но Сонхва, предвосхищая последующее движение, в ту же секунду поворачивается, дабы через плечо бросить ему колкий взгляд, и вместо того чтобы проскользнуть по рёбрам, растопыренные пальцы Сана соскальзывают вверх и рефлекторно сжимаются, стискивая два маленьких, уже откровенно твёрдых и чувствительных бугорка через шерсть вискозы. Вмиг Сонхва вздрагивает всем телом, сгибаясь к столу, и издаёт неподдельный, влажный стон, который не предназначен для эфира, да и вообще для чьих-либо ушей. Только что державшие пластиковую деталь руки разжимаются и напряжённо повисают в воздухе, и он на миг теряет связь с реальностью, проваливаясь в белый шум долгожданной стимуляции. Ощущение от столь случайного и грубого касания бьёт прямо из сосков, пробудившихся и заявивших о себе с невероятной силой, растекается по грудной клетке, сходится где-то в солнечном сплетении, а оттуда мощным током устремляется вниз к самому эпицентру смущения и возбуждения, заставляя член болезненно, до слёз напрячься в тесном пространстве собственного белья. Наступившая тишина в комнате оглушительна, что даже тихий гул системного блока кажется рёвом. Сонхва понимает, что нужно что-то сказать, объяснить этот звук, но язык прилипает к нёбу. Единственное, что он может сделать, — это отреагировать физически, и локоть машинально отлетает назад, символично целясь наугад в боковую часть торса Сана, от чего тот крякает и отпускает захваченную плоть. — Кхм… — он прочищает горло. — Простите. Судорога от неудобной позы. Ложь звучит так топорно и прозрачно, ему самому становится смешно и стыдно. Вот только ничего лучшего придумать невозможно. Ладонь в спешке нащупывает мышку. Он не смотрит в чат, потому что боится увидеть, что там пишут, а пишут там явно всякое. — Видимо… на сегодня хватит. Сан-и устал быть подставкой. Благодарю всех, кто был с нами. Всем спокойной ночи. После пары кликов на мониторе остаётся лишь рабочий стол. Они сидят, застывшие в хрустальной неловкости момента. Сонхва всё ещё пребывает в плену у Сана, так как узкая талия заключена в прочный, неподвижный обруч. — Сонхва… — Молчи, — прерывают его. Однако Сан, движимый импульсом сильнее всяких запретов, не собирается подчиняться, обжигающими ладонями уверенно скользит вверх по торсу Сонхва, пробирается под мягкую шерсть свитера и вырисовывает рельеф его ребер, пока не достигает плоской груди. Большие пальцы, нащупав твердеющие соски, замирают на них, а затем начинают настойчиво давить круговыми движениями. — Вот здесь? — шепчет Сан, вызывая новую дрожь. — То самое место? Вместо слов Сонхва со стоном закатывает глаза и запрокидывает голову назад на твёрдое плечо Сана, обнажая бледную, изящную линию горла, по которой бегут сухие спазмы. Ответом Сана становится низкое рычание удовлетворения и разгорающегося желания. Сильные и цепкие руки находят нижний край белого свитера и, ухватившись за ткань, начинают стягивать её вверх. Пребывая в состоянии гипнотической покорности, Сонхва помогает ему, приподнимая руки, позволяя сначала снять кофту, а затем и тонкую, прилипшую к телу майку, которая присоединяется к бесформенной куче ткани на полу. Сонхва больше не хочет сидеть спиной, потому, словно преодолевая невидимое сопротивление воздуха, начинает разворачиваться на узком пространстве чужих коленей, тогда как каждый нерв звенит от близости другого тела. Он поворачивается, цепляясь пальцами за плечи Сана для опоры, и, наконец, устраивается лицом к нему, верхом на его бёдрах, смотря на него из-под опущенных ресниц. Сан инстинктивно прижимает обнажённого по пояс Сонхва к себе ещё ближе и горячо дышит ему в шею, от чего мелкие волоски на коже встают дыбом, а открытые беззащитные соски напрягаются. Он изучает, созерцает, будто пытаясь запечатлеть в памяти каждый изгиб, каждую тень, ложащуюся в ложбинке между ключицами, и после наклоняется к левому соску. Сонхва вздрагивает, судорожно впиваясь в мощные плечи, и срывается на перехваченный всхлип. — Ты тогда, с деталью, — начинает Сан, покрывая шею лёгкими поцелуями. — Ты смотрел и хотел, чтобы я так же… — Да, — сразу соглашается Сонхва. — Ещё как хотел. Всё время хочу, когда ты делаешь это с чем угодно. С фруктами, с ложкой, с… О, Боже… Он не в силах продолжать, потому что Сан наконец касается его разгорячённой кожи языком. Обжигающим лезвием плоти он проводит по всей плоскости груди, огибая правый сосок, выписывая вокруг него мокрый, холодящий круг, подготавливая, разогревая, доводя до исступлённого ожидания. Под сладостные вздохи над ухом он с наслаждением облизывает тёмно-розовый, набухший бугорок. Именно так, с тем же сосредоточенным вниманием к текстуре и отклику, с каким исследовал пластиковый кирпичик Лего, язык скользит от основания к самому кончику, закручивается вокруг него, сдавливает, и вдруг губы смыкаются, засасывая нежную плоть во влажную полость рта. Сонхва громко и бессовестно стонет, выгибаясь дугой, и потирает широкие плечи Сана в одобрении и ответной ласке, пальцами играясь с чёрными волосами. Мир сворачивается в точку, где язык Сана соприкасается с отзывчивым соском, посылая в мозг разряды чистого блаженства. — Ещё… — хрипит он, уже требуя, что рука впивается в тёмный затылок, прижимая голову Сана к своей груди. — Не останавливайся, Сан, пожалуйста. Тот повинуется, погружаясь в процесс с фанатизмом, обрабатывает один сосок, тщательно зализывая его, стремясь запомнить на вкус, если не добиться ещё более раскатистых стонов, и переключается на второй, не оставляя его без любви. Губы умело захватывают нежную кожу, зубы оставляют щекочущие укусы по периметру, и от нескончаемой череды движений Сонхва мечется у него на коленях, издавая целый каскад звуков — от сдавленных рыданий до прерывистых молитв, от высоких всхлипов до глухих стенаний. — Хорошо? — спрашивает Сан, отрываясь на секунду, и по-хищному сверкает глазами. — Очень… слишком хорошо, — с трудом выдавливает Сонхва, поджимая губы. — Сан, я не могу… Нерешительно приоткрыв глаза, Сонхва видит его лицо вблизи — его тёмные, расширенные зрачки, влажные от возбуждения губы, лёгкую испарину на висках. Он чувствует его отчётливую эрекцию, что давит на него через штаны, и осознаёт, что собственное возбуждение, забытое на время оральных ласк, никуда не делось, пульсируя между их тел. Слегка шершавые большой и указательный пальцы Сана захватывают теперь оба его соска, ощущают идеальную гладкость и невероятную твёрдость. Он перекатывает их между подушечками, сжимает с силой, что между болью и наслаждением исчезает грань, и щиплет, отчего Сонхва заметно вздрагивает. — Так лучше? — глухо спрашивает Сан. В ответ Сонхва, уже не способный на связную речь, кивает и опускает затуманенный взгляд на губы Сана, что только что терзали его грудь. И он сам тянется к ним. Такие же влажные и пухлые губы врезаются в них в беззвучном диалоге, языки, словно заговорённые, сплетаются без борьбы, вкушая друг друга, смешивая слюну, солёный привкус пота и невыразимый вкус обоюдного желания. Пока одной рукой Сан крепче притягивает Сонхва к себе, чтобы их груди соприкоснулись и соски тёрлись друг о друга через тонкую ткань футболки, создавая двойную стимуляцию, другой рукой сжимает его бедро, прижимая его таз к своему. Так синхронное трение становится невыносимым, ритмичным дополнением к их влажному поцелую. Они отрываются друг от друга лишь для того, чтобы судорожно вдохнуть воздух. — Сан… — горячо выдыхает Сонхва. — Мне нужно… я должен чувствовать тебя. — Сейчас мы продолжим. Сан резко встаёт, поднимая вцепившегося в него Сонхва на руках, как если бы тот не весил ничего. Видимо, разница между их силой и весом довольно-таки существенная. Два шага — и они у кровати. Он опускает его на уже местами смятое от борьбы ранее покрывало, следуя за ним своим телом, нависая над ним, загораживая свет. Выступающие ключицы, ещё влажные соски, мелкая дрожь, пробегающая по коже на животе. Сонхва выглядит превосходно. Облизнувшись, Сан медленно приближается к его лицу, растягивая момент до болезненной сладости. — И зачем ты слопал мой торт? Целый кусок! Я весь день о нём мечтал. Сонхва, чьё дыхание сбивается, пытается сохранить хотя бы каплю невозмутимости, сжимая складки покрывала. Вот только об этом и самое время говорить, серьёзно? — Он… он стоял на виду, соблазняя. Ты сам виноват. — Соблазняя, конечно, — повторяет Сан, урча, как кот. — Да, виноват, оставил что-то сладкое без присмотра. Больше такое не повторится. И снова требовательно припадает к желанным губам, языком немедленно прокладывая себе путь внутрь, как будто хочет найти следы клубничной начинки. Сонхва отдаётся этому вторжению со стоном и нетерпеливо запускает ладони под его свободную футболку, ощупывая напряжённые взмокшие мышцы спины, яростно отвечая на поцелуй и кусая нижнюю губу Сана, отчего тот хрипло рычит прямо ему в рот. Пока они целуются, руки Сана приходят в движение. Придерживая лицо Сонхва и проводя большим пальцем по его влажной щеке одной, другая же начинает путь вниз. Она скользит по шее, ощупывает пульс, бешено бьющийся у основания горла, спускается на грудную клетку, задерживаясь на сосках, и уверенно мчится к поясу его узких брюк. Пальцы ловко расстёгивают пуговицу, тянут за молнию, и Сонхва, вынужденно прерывая поцелуй, помогает ему, приподнимая бёдра. При виде его возбуждения, лежащего на бедре тяжёлым, тёмно-розовым изгибом, глаза Сана вспыхивают, и он замирает на коленях между ног Сонхва. Плотоядный взгляд прикован к полностью обнажённому телу, раскинувшемуся перед ним как пиршественный стол после долгого поста. Не без причины Сан его таким видит. — Раз ты съел мой торт, — обиженно угрожает он. — Я остался голодным. Большие ладони с чёткими прожилками вен ложатся на внутреннюю поверхность бёдер Сонхва, разводя их шире с такой уверенной лёгкостью, будто открывают трещащую крышку долгожданного лакомства. Сонхва вздрагивает и пытается приподнять голову, чтобы видеть всё досконально, но Сан мягко и неотвратимо прижимает ладонью его лоб обратно к подушке. — Не двигайся, ты теперь мой ужин. И я буду есть тебя так, как захочу. Первое дразнящее прикосновение не связано непосредственно с самым сокровенным. Горячие губы Сана прижимаются к коже бедра чуть ниже паха, оставляя громкий слюнявый отпечаток. Широким плоским языком он смачивает полоску кожи, ведущую к центру, и Сонхва стонет, непроизвольно дёрнув ногой, которую сразу же задерживают, оставляя розовые следы, не давая коленям свестись вместе. — Сан… это… — Тише, я только начинаю. Темноволосая голова опускается ниже, и наконец обжигающее, будоражащее дыхание обрушивается на самую чувствительную область. Сначала Сан дышит туда, чтобы Сонхва выгнулся всем телом, чувствуя каждый короткий волосок в паху, и уже после стремительный, как змеиное жало, кончик языка выдаёт быстрый удар прямо по основанию его члена. — Ай! Чёрт! — взвывает Сонхва, хватаясь за подушку. — Вкусно, — гнусавит Сан. — Но это только аперитив. Едва он заканчивает фразу, рот полностью охватывает Сонхва, принимая всю длину разом, глубоко, до самого горла. Язык Сана умело скользит по напряжённому стержню, обвивает головку и играет с уздечкой. Каждый его мокрый изгиб посылает в мозг Сонхва разряды изысканного удовольствия, не оставляя и мысли о том, откуда Сан владеет столь восхитетельными техниками. Не обращая внимания на свой стоящий в штанах член, Сан самозабвенно сосёт с таким глубинным рвением, будто хочет высосать из него всю душу из дрожащей, стонущей и мечущейся плоти. Доносящиеся снизу влажное чавканье, причмокивания, прерывистое хлюпанье звучат непристойно и сводят Сонхва с ума сильнее любого прикосновения. Одновременно Сан продолжает держать его за бедро и перемещается к яичкам, лаская и перекатывая их в ладони, то нежно, то с заметным нажимом, и Сонхва моментально теряет всякую связь с настоящей реальностью, утопая в крышесносных ощущениях от манипуляций внизу. Гибкое тело бьётся в конвульсиях наслаждения, пятки скребут по простыне, пытаясь найти опору, пальцы ног судорожно сжимаются и разжимаются, становясь белыми от напряжения, а по вспотевшей спине и поджатым ягодицам пробегают мелкие судороги. — Сан… Сан-и, я не могу… ах, я сейчас… остановись. Сан в ответ глухо мычит, после чего вибрация передается по всей длине в его рту, и Сонхва срывается на высокий визг от ощутимого предвкушения разрядки, до которой его не собираются так легко доводить. Именно в последнее, решающее мгновение, когда волна удовольствия уже готова накрыть его с головой, Сан совершает решительное движение. Он с громким, мокрым, максимально пошлым щелчком выпускает его изо рта и обхватывает основание пульсирующего члена, крепко удерживая и шевеля им из стороны в сторону, продлевая мучительную паузу на самом краю. Сонхва падает на спину, как подкошенный. Лёгкие, обожжённые адреналином и задержанным дыханием, пытаются втянуть воздух, который кажется слишком холодным и колючим. Достигший тёмно-багрового оттенка член обильно блестит на свету, покрытый густым слоем слюны, медленно стекающей по напряжённому стволу на его плоский, подрагивающий живот вперемешку с предэякулятом. В уголках глаз стоят слёзы и смешиваются с испариной на висках, оставляя блестящие дорожки на бледной коже. Косые мышцы под кожей ходят ходуном, и Сонхва переходит со стонов на вымученный смех. Довольный реакцией и покрасневший, Сан неспешно вытирает тыльной стороной ладони свой подбородок, и чувствует, как его чётко очерченные, тонкие губы заметно распухли, делая их визуально ещё более чувственными и притягательными. Он смотрит на Сонхва с видом художника, оценивающего незаконченную работу, и качает головой. — Нет, — говорит он спокойно, отвечая на немой вопрос в глазах Сонхва. — Не сейчас. Я же сказал, что голоден. Медленный и весомый, как ртуть, взгляд скользит вниз, мимо дрожащего впалого живота, мимо члена, что всё ещё подрагивает в воздухе, устремляясь к более скрытой и интимной области, к щели между обессиленных ног, которая сейчас слегка приоткрыта, обнажая сокровенную, розоватую складку. — Впереди десерт, а сладкое всегда оставляют на потом. С этими словами, произнесёнными с придыханием, он меняет положение и перемещает руки под бёдра Сонхва, без особых усилий приподнимая его таз и переворачивая на живот, едва Сонхва успевает моргнуть. Ослабленный до состояния полной мышечной атонии, перевозбуждённый до головокружения и абсолютно покорный новой диктатуре ощущений, он позволяет распоряжаться собой, безвольно подчиняясь каждому направляющему толчку. Лицо погружается в мягкую, прохладную глубину подушки, которая теперь пахнет не только его привычным ароматом шампуня, но и потом, солоноватым привкусом кожи и пряным запахом сексуального напряжения. Удовлетворённо выдохнув, Сан становится на колени между его широко разведённых ног, оценивая знакомую грацию, и нарочито по-собственнически кладёт ладони на округлую задницу Сонхва, вжимаясь в податливую плоть, словно проверяя её упругость, готовясь к новому этапу пиршества. На лишённых излишней мускулатуры ягодицах почти фарфорового оттенка отсутствует малейший признак растительности — скрупулёзная забота Сонхва о собственной гладкости доведена здесь до совершенства, создавая поверхность, сравнимую с отполированным алебастром. В рассеянном свете комнаты эти две полусферы отливают перламутровым сиянием, меж которых таится сокровенная расщелина, уже увлажнённая от предшествующих ласк и, возможно, от неутолённого возбуждения её обладателя. Сан замирает, созерцая открывшуюся картину. Тёплые и чуть шершавые большие пальцы прикладываются к внешним, гладким как шёлк краям ягодиц и раздвигают их в стороны с невероятной медлительностью, что упругая и тонкая кожа натягивается, обнажая до сей поры скрытую складку нежно-кораллового цвета, а в её глубине — само мышечное колечко, подрагивающее в такт учащённому, срывающемуся дыханию Сонхва. — Вот оно, — с благоговением шепчет Сан. — Самое сладкое. Думал, я до него не доберусь? Сонхва ничего не отвечает и лишь глубже зарывается полностью алым лицом в подушку. Его плечи вздымаются от каждого короткого, прерывистого вдоха, однако тело отзывается немедленно и красноречиво. Перед глазами сквозь пелену стыда и возбуждения проносятся кадры собственных рук, аккуратно раскладывающих детали, и тут же навязчиво возникает образ языка Сана, скользящего по серому пластику, но образ трансформируется, и вот уже пластик становится его кожей, а деталь — его самым интимным местом. Он думает, куда вело всё это безумие, и между тем в глубине плещется горячее облегчение оттого, что тайное желание, которое он годами прятал даже от самого себя, наконец воплощается в реальность, пусть и в такой шокирующей форме. Он думает о том, как должен сопротивляться, как должен крикнуть «нет», но горло сжато, а низ живота полон тяжёлого огня, требующего продолжения. И Сан приступает к трапезе. Сродни шлепку раскалённого, мокрого полотенца язык проходит снизу вверх по всей промежности, намеренно минуя самую чувствительную цель, омывая окружающую кожу тёплой пузырчатой слюной. Так неожиданно, интимно и вульгарно, что Сонхва глушит вопль и судорожно вздрагивает, мышцы на мгновение костенеют, и пальцы судорожно впиваются в простыни, вырывая из них складки. — Реакция отменная, — комментирует Сан и губами касается кожи у основания копчика, оставляя жгучий поцелуй. — Настоящий деликатес. Второе движение уже отличается целенаправленной точностью. Упругий кончик языка находит вход и проводит по нему быструю, исследующую полоску, словно дегустатор, и Сонхва вскрикивает и инстинктивно, помимо всякой воли, отклоняет зад навстречу этому кощунственному вторжению. — Нет-нет, не торопись, — Сан непреклонно удерживает его бёдра, не позволяя слишком много двигаться. — Давай насладимся процессом. Он начинает есть его по-настоящему с неудержимым упоением гурмана, открывшего для себя новое, ни с чем не сравнимое блюдо, сладострастно выписывает языком сложные узоры на складках слизистой. Упрямый язык то становится широким, размазывая обильную слюну по всей площади, создавая прохладную, скользкую плёнку, то собирается в тугой, жёсткий щуп, чтобы попытаться проникнуть внутрь, надавить на напряжённое мышечное кольцо, заставить его дрогнуть, расслабиться на долю секунды и впустить внутрь настойчивый кончик. Сопровождающие развратный процесс звуки наполняют комнату неприкрытой откровенностью, прерываемые свистящим дыханием Сана и перехлёстывающимися стонами Сонхва, который уже кусает ткань подушки, чтобы не выть на всю общагу. Внутренние ощущения Сонхва невозможно описать привычными словами, потому что они противоречивы и накладываются друг на друга, как коржи на том злополучном торте с клубникой, будь он неладен. Сначала окутывает шок от самой интимности и «неправильности» происходящего, острый стыд, заливающий лицо и грудь. Но под этим стыдом пульсирует тёмное и властное признание собственной развращённости, смутное и мощное возбуждение от полной потери контроля, от того, что его, всегда такого аккуратного и собранного Пак Сонхва, сейчас так неприкрыто используют и поглощают. А поверх всего этого, как вишенка, или же клубника, — чистая ясность о том, что шершавая поверхность языка невообразимо уверенно скользит по невероятно чувствительной коже. Зарождается щемящее чувство пустоты наряду с желанием чего-то большего, более плотного, более заполняющего, чем этот подвижный, юркий и ненасытный язык. Сан засасывает нежную кожу вокруг входа, оставляя розовые отметины, которые тут же зализывает, чтобы успокоить жжение, использует губы, дабы захватить само мышечное кольцо в бесстыдный сосательный поцелуй, и от этого специфического, вакуумного ощущения Сонхва глухо и протяжно воет в слабой попытке вырваться, которую Сан легко подавляет, сжимая его бёдра и кусая ягодицы по очереди. — Тебе нравится, да? — сипит Сан, отрываясь на секунду, чтобы перевести дух. — Когда я так вылизываю тебя, как ты тарелку после торта? — Заткнись… ах… не останавливайся… — лепечет Сонхва, но густые и невнятные слова тонут в ткани. К сожалению нетерпеливого Сонхва, Сан, чьё терпение явно безгранично, не торопится переходить к следующему этапу. Он добавляет руку, продолжая свою влажную работу ртом, и пальцы, смазанные прохладным лубрикантом с более-менее нейтральным запахом, который он извлёк из тумбочки, подступают к уже подготовленному, размягчённому и увлажнённому слюной входу. Скользкий и настойчивый указательный палец присоединяется к языку, надавливая в унисон с его толчками, создавая двойное, сбивающее с толку давление — снаружи влажное и жёсткое, изнутри — прохладное и целенаправленное, размывая последние границы между физическим и психологическим. Сонхва перестаёт дышать на мгновение и напрягается всем телом, что нельзя проигнорировать. — Дыши, — тихо командует Сан, преодолевая упругое, но уже податливое сопротивление тканей. Внутреннее пространство, куда входит палец, кажется Сонхва бесконечно тесным и обманчиво глубоким, а ощущение инородного и гладкого объекта там, где никогда ничего не было, вызывает мгновенную паническую реакцию, и он невольно сжимается, судорожно сокращая противящиеся мышцы. Но язык Сана тут же меняет тактику, ласкающе и успокаивающе движется по раздражённой коже снаружи, и тело, разрываемое противоречивыми сигналами, а именно отторжением с одной стороны и требованием продолжения с другой, сдаётся и разрешает пальцу войти глубже, постепенно, мучительно принимая его. Сан издаёт низкое урчание, похожее на мурлыканье крупного хищника, и палец начинает двигаться неглубоко, уверенно, нащупывая рельеф, мягко растягивая, готовя путь, и словно случайно находит с коварной точностью маленький бугорок. Когда скользкая подушечка пальца касается простаты изнутри, для Сонхва всё окружение взрывается в ослепительной вспышке белого света, и тело выгибается в неестественной дуге, образуя тугую тетиву, что он вот-вот порвёт простыни. Оглушительный и пронзительный стон прорывается сквозь подушку и заполняет собой всю комнату, и вот уже ноги бьют в конвульсиях, пятки молотят по спине Сана, а пальцы ног сводятся судорогой. — Да! Здесь! Сан, там… там! — вопит он, теряя последние остатки стыда. — Нашёл, — торжествующе шипит Сан и награждает эту точку безжалостным вниманием. Палец внутри начинает ритмично точными ударами давить по нужному месту, в то время как язык снаружи продолжает ласкать, зализывать, создавая сокрушительную стимуляцию, что отзывается в Сонхва электрическими разрядами, бегущими от самой промежности к кончикам пальцев на руках и ногах, к корням волос. Сонхва перестаёт осознавать себя как личность и становится воплощением чистого экстаза. Из его горла рвутся разорванные на части, влажные от слёз и слюны рыдания, смех, граничащий с истерикой, немые мольбы о пощаде и дикие требования продолжения. Сан держит его в стальных тисках, удерживая таз Сонхва, не давая ему вырваться от этого сладостного насилия, пока тот не начинает коротко и беспомощно всхлипывать, полностью опустошённый, дрожащий как в лихорадке, покрытый липким блеском пота. Его забытый член, до сих пор болезненно твёрдый и пульсирующий, лежит на животе, оставленный без внимания, но от этого возбуждение лишь достигает невыразимого пика. Только тогда, видя это состояние тотального истощения и пресыщения, Сан останавливается. Осторожно он вынимает палец, последний раз проводит широким языком по раздражённой, покрасневшей, сияющей влагой коже, оставляя аскетичный поцелуй в качестве утешения, и смотрит на проделанную работу. На трепещущее, открытое, покорное и невероятно красивое в своём развратном бессилии тело под ним. — Теперь ты готов полностью. Тяжело дыша, Сан разрывает влажную связь между его ртом и телом Сонхва и отстраняется, слезая с кровати на подкашивающиеся ноги, на мгновение вынужденный опереться ладонью о край матраса и восстановить хотя бы подобие равновесия. Затуманенный страстью взгляд снова возвращается к зрелищу, которое он оставил позади. Сонхва лежит распластанный, уткнув заволочённое волосами лицо в подушку, а ягодицы, покрасневшие от трения и блестящие от обильной слюны, ещё раздвинуты, обнажая расслабленный и приоткрытый вход, что продолжает мелко, аритмично пульсировать, подчиняясь бешеному пульсу. Пока Сан торопливо и уже с нетерпением рвёт упаковку презерватива, Сонхва приходит в себя ровно настолько, чтобы осознать мучительное, нереализованное напряжение в собственном животе. Напряжённый до болезненности член тяжело лежит между бёдер, упираясь в прохладную простыню. Преодолевая слабость, разливающуюся по рукам, он с трудом приподнимается на одном локте и неуверенно опускает дрожащую руку вниз. Пальцы сводит от неутолённого предвкушения, и он наконец обхватывает себя, издавая при этом сдавленный стон облегчения. Прикосновение собственной ладони ощущается шокирующе грубым после бархатной влажности рта Сана, однако оно же становится спасением. Он отчаянно начинает двигать рукой, непроизвольно подрагивая и толкаясь навстречу сжатым в кулак пальцам. Лицо остаётся прижатым к подушке, и длинные, спутанные пряди белых волос лезут ему в рот, прилипают к ресницам, застилая и без того размытый обзор. Он с граничащим с истерикой раздражением выплёвывает несколько шелковистых нитей, которые успели прилипнуть к языку, и бессознательно обсасывает другие, пытаясь освободить рот для хриплых вдохов. Он выглядит одновременно жалко и невероятно эротично в этой беспомощной борьбе с волосами на фоне его тайной мастурбации. Тем временем Сан растягивает презерватив по возбуждению, делая несколько подготовительных движений, просто чтобы унять дрожь. Жадные глаза не отрываются от этой воплощённой сцены греха и покорности. Вид того, как Сонхва украдкой пытается довести себя до завершения, пока он, Сан, занят подготовкой, зажигает в его груди агрессивное вожделение, острой вспышкой пронзающей усталость. — Что это? — с опасной усмешкой спрашивает он. — Ты куда-то спешишь? Без моего разрешения? Сонхва вздрагивает и замирает, даже пытается произнести что-то связное, однако из сдавленного горла вырывается бессвязное мычание, смешанное с хриплым дыханием и белыми прядями. — Нет, я просто… Сан, я больше не могу, я сойду с ума. Пожалуйста… Сан в два шага оказывается у кровати и, властно схватив Сонхва за запястье, отрывает его от члена, будто отдёргивая ребёнка от запретной игрушки. — Я знаю, что ты не можешь. Но потерпи ещё немного. Обещаю, тебе понравится, только доверься мне. Он снова опускается на колени между разведённых ног Сонхва, и большие пальцы уверенно впиваются в упругие ягодицы, раздвигая их вновь. На этот раз его движение отличается, отдавая почтительной бережностью. Он приподнимает таз Сонхва выше, устраивая его под необходимым углом, и ласкает горячую кожу внутренней поверхности бёдер, успокаивая пробегающую по ней мелкую дрожь. Обтянутая тонким латексом и увлажнённая лубрикантом головка члена упирается в податливое отверстие, которое продолжает пульсировать, сохраняя память о недавнем умопомрачительном внимании. — Готовься, милый, дыши для меня. Я хочу чувствовать тебя изнутри. Позволяя каждому миллиметру своей плоти безраздельно осваивать нутро Сонхва, Сан начинает входить. У Сонхва полностью перехватывает дыхание, и рот открывается в беззвучном крике, что теряется в пухе и быстро вырывается наружу долгим, дрожащим стоном. — О, Сан-и… ты… — тянет он и позволяет слюням стекать в подушку. — Так глубоко… — Ах, да, — приглушённо отвечает Сан и падает лбом на пылающую спину. — Ты прекрасно принимаешь меня. Затем он начинает двигаться без суетливой ярости или спешки, чтобы сполна насладиться сложной гаммой непроизвольных звуков Сонхва, начинающихся со сдавленных, захлебнувшихся всхлипов на резком вдохе и перетекающих в вибрирующие на выдохе стоны, и миновать всякий контроль. — Да… вот так… — бормочет Сонхва, и сознание уже плывёт в омуте размеренных толчков. — Умоляю, пожалуйста… не останавливайся… Сан прислушивается к его сбивчивым мольбам, впитывая их как часть общего ритма. Одной рукой он продолжает удерживать его за бедро, контролируя угол и глубину проникновения, а другую отправляет в занимательное путешествие вдоль изгиба позвоночника, пальцами с нажимом ощупывая выступающие рёбра, каждую впадину между ними, движением одновременно ласкающим и успокаивающим, пока не находит свою изначальную цель — уже знакомые с ним лично соски, сохраняющие повышенную чувствительность. Теперь вместо жестоких щипков пальцы начинают обращаться с приподнятыми и дружелюбными бугорками с изумлённым любопытством, перебирая их подушечками и нежно потирая. — Помнишь, как они дрожали на стриме? — шепчет Сан, проводя губами по солоноватой от пота коже у основания позвоночника. — Я даже не дышал и думал только о том, как хочу прикоснуться к ним вот так, чтобы ты вздрагивал. Он увеличивает давление, и уже балансирующий на самой острой грани возможного Сонхва срывается на высокий, птичий стон и выгибается, подставляя грудь под неумолимо возбуждающую ласку. — Ах… там… Сан, я… я не выдержу… — Выдержишь, — успокаивающе произносит Сан и, оставляя сосок, пробирается по напряжённому животу. Горячие пальцы безошибочно находят забытый, тщетно подрагивающий член и обхватывают его, и хватка претерпевает метаморфозу, преображаясь в удивительно ласковые поглаживания, синхронизируясь с ритмом толчков. Каждый глубокий рывок внутрь сопровождается таким же скользящим движением ладони вверх по истекающему стволу и деликатным потиранием чувствительной головки. — Видишь? Я дам тебе всё, что ты хочешь, — говорит Сан, задыхаясь на полуслове. — Я позабочусь о тебе, просто отдайся. Дай мне услышать тебя. Сонхва под этим разноплановым натиском окончательно теряет последние призрачные следы сдержанности и контроля. Он уже не просто стонет, а говорит и вполне осознанно. Слова льются непрерывным, путаным месивом вместе с рыдающими всхлипами и истеричными приступами смеха, будто нервная система не справляется с перегрузкой и выдаёт все возможные реакции сразу. — Сан… это слишком хорошо. Я чувствую тебя везде, твоя рука… ты внутри… я не знаю, куда деться… помоги… — Я здесь, — хрипло вторит Сан и начинает постепенно ускоряться, сохраняя при этом прежнюю, завоёванную глубину, становясь более настойчивым и требовательным. — Не сдерживайся. Кончай. Чувствуя, как собственное тело сжимается в тисках нарастающего экстаза, Сан решает присвоить себе последний и самый главный знак их связи в качестве печати, скрепляющей их союз. Рука, до сих пор покоившаяся на чужом, покрасневшем от неё бедре, взлетает вверх, проносится сквозь влажные от пота и слёз пряди белых волос на затылке Сонхва и смыкается в плотный и уверенный захват. На исходе бережности он непререкаемо и твёрдо приподнимает его голову, освобождая великолепное в предоргазменном состоянии лицо из темницы подушки, чтобы тот мог наконец дышать полной грудью, чтобы их взгляды могли встретиться, найти друг друга в тусклой поверхности стеклянного стеллажа у противоположной стены, где в полумраке комнаты отражаются их сплетённые, движущиеся в унисон фигуры. — Посмотри, — с огромным трудом выговаривает Сан, вылавливая в отражении затуманенные, полные невыплаканных слёз глаза Сонхва. — Посмотри, как мы красивы вместе. Как ты прекрасен, когда принадлежишь мне. Сонхва видит себя в отражении выгнутым в неестественно глубоком изгибе, мощную фигуру Сана, нависающую за его спиной, смуглую руку, вцепившуюся в серебристые волосы и кулак, занятый на его члене. Этот шокирующе непристойный и невыразимо интимный вид становится финальным триггером, который побуждает Сонхва стонать в голос, тем самым подталкивая Сана к воплощению неизбежного. — Сан… я… сейчас! — Да, — лицо Сана искажается от подступающего наслаждения, и он вжимается в него, яростно надрачивая Сонхва и вжимая его голову в подушку, натягивая шикарные локоны. Оргазм накрывает их почти одновременно. Всё-таки Сонхва терпел больше, оттого и кричит протяжно, едва ли узнавая свой голос, который и так неоднократно его удивляет в будке звукозаписи, и чувствует, как сперма обильными потоками вырывается на простыню и на сжимающие его пальцы Сана, в то время как уже измученные, внутренние мышцы сжимаются вокруг члена Сана в серии хаотичных, продлевающих наслаждение спазмов. Сан отвечает ему сдавленным рыком, напрягаясь в мощном толчке, и замирает, изливая в презерватив волну долгожданного освобождения и в момент стыдясь до ярко-алого оттенка. Сжатый до боли в запястье кулак в волосах Сонхва таки ослабевает, расслабленными пальцами принимаясь ласково поглаживать по взмокшему виску. На минуту застыв в такой позе, Сан всё ещё пребывает внутри, прижавшись к дрожащей спине, чтобы дать дыханию выровняться, а не хрипеть как после тренировки. Как только он выходит и сбрасывает презерватив, то сразу же, не позволяя возникнуть ни секунде пустоты, притягивает полностью обессиленного Сонхва к себе, укладывая его на бок и обвивая руками в крепких, защищающих объятиях, пока тот ещё продолжает мелко дрожать. Он целует его в мокрую щёку, бормоча что-то бессвязно-любящее, полностью растворив предыдущую ярость и хищный голод, и падает на спину. Белые растрёпанные волосы рассыпаются по смуглым плечам, как серебристый шлейф, тогда как рука Сана движется бессознательно, медленно поглаживая его спину, скользя по выступающим позвонкам и постепенно остывающей коже. Проходит, возможно, десять минут или целый час, потому что время в подобном состоянии утрачивает всякую объективную ценность, растворяясь в субъективном ощущении покоя. Не каждый день же происходит настолько жаркий секс. Сонхва первым нарушает повисшее благословенное молчание, пробиваясь сквозь слои оцепенения и приятной усталости, и намеревается высказаться. — Ты… — М-м? — откликается Сан. — Ты… хорошо отомстил за свой торт. Сан поначалу не сразу понимает, о чём речь, недоумённо хлопая глазами, а потом грудная клетка под горящей щекой Сонхва принимается прерывисто вздрагивать, и лёгкая дрожь быстро перерастает в сдавленное клокотание, вырываясь наружу раскатистым, беззастенчивым смехом. — О, Господи, — Сан смахивает выступившие слёзы. — Торт. Точно, да. Я совсем забыл. Приподнявшись на локте, Сонхва с упрёком смотрит на него, и слегка опухшие губы непроизвольно подрагивают, искривляясь в глупую улыбку, которую он тщетно пытается сдержать и терпит в этом полнейшее фиаско. — Серьёзно? Ты провернул всё это… — он делает размашистый жест рукой, указывая на окружающий их развратный хаос, — это возмездие за клубничный десерт и забыл о главной цели? — Ну-у-у, понимаешь, — тот давится в попытке придать лицу и голосу толику солидности, что у него тоже, откровенно говоря, не выходит совсем. — Цель изменилась прямо в процессе. Когда я увидел, как ты выплёвываешь свои волосы и пытаешься незаметно подрочить, мотивация… э-эм… сместилась. — Сместилась в мою задницу, — совершенно бесстрастно заявляет Сонхва, добивая своим каменным лицом, и Сан в приступе хохота хватается за живот, закрывая лицо ладонью. — Да! — выкрикивает Сан, переводя дух. — Именно! Сначала она была в моей тарелке, с кремом и ягодами, а потом внезапно оказалась здесь! И знаешь что? Она оказалась намного вкуснее! Хотя крема, пожалуй, не хватало. На такое смелое утверждение Сонхва со смешком фыркает и бьёт его кулаком по плечу.