Somnus ambulo

«Плохие воспоминания стираются быстрее, чем хорошие. Но при этом, травмирующие события могут преследовать вас всю жизнь, искажая восприятие реальности.»

***

Как должно проходить нормальное детство? Наверное, бегать во дворах в догонялки, чертить классики разноцветными мелками на бугристом асфальте, дёргать девчонок за бантики на причёсках или гонять мяч во школьном дворе. Детство Чуи же пробегало в наблюдении родителей, ругающихся над волокитой документов и протирания штанов на судебных заседаниях. Родители неоднократно донимали с вопросами с кем мальчишка желает остаться, а ему оставалось только глотать дорожки солёных слёз, прижимая к себе измученного годами плюшевого пса. Чуя так и не понял, для каких целей ему давали псевдосвободу выбора, если родители всё равно таскались по судам, тихо ругаясь вечерами в зале, думая, что ребенок беззаботно спит. Спустя несколько, невероятно долгих и изматывающих, месяцев, Кенсуке всё же выиграл дело на опеку ребенка. У мамы были все шансы забрать Чую в новый дом в Токио, но против хорошего адвоката не попрёшь. Не известно, для чего отец отвалил столько денег и нервов, чтобы забрать Чую под своё родительское крыло, если всё равно ходил с кислой миной почти двадцать четыре часа в сутки.  После разделения имущества и отъезда матери к новой пассии, та оставила лишь смутный образ материнских рук и шлейф пудровых духов, который со временем выветрился, смешавшись с пылью в воздухе. Отец начал походить на старое пятно на диване перед вечно включённым телевизором, который тот никогда не смотрел. Долгое время Чуя лелеял мерзкую обиду на мать в душе, что та эгоистично собрала чемоданы и порхнула в лучшую жизнь одна, как кукушка, которая подбрасывает птенцов другому, улетая в поисках следующей забавы.  И если в позднем детстве Чуя считал Кенсуке несчастным горе отцом-одиночкой, то в пубертате холод и безответственность отца чувствовалась по полной программе. Мама больше не выглядела как эгоистичная кукушка, а как изможденная женщина с деспотичным мужем и ребёнком на руках, которая нуждалась в разводе и частичке свежего воздуха от семейного “благополучия„. Симбиоз жизни в доме с отцом походил на существования двух видов плесени на одной стене — почти не пересекаясь, но периодически питаясь совместной сыростью общей среды.   Хотя, Чуя ему в некоторых аспектах воспитания отца даже благодарен. Тот хотя бы не вырос терпилой. Конечно, иногда хотелось, чтобы его наконец одобрительно потрепали по макушке, сказали пару ласковых слов, в которых мальчишка редко, но всё же нуждался, а не сухой кивок или вымученное «молодец». Нет, отец всё же старался уделять внимание — иногда заказывал ужин доставкой, разрешая выбрать что только желудок запросит, или брал на работу, усаживая на просиженное кресло, позволяя вырезать из журналов фотографии машин и смотреть как в гараж опять прикатывают всё новые автомобили на замену масла. Но время от времени взгляд всё же застывал на беззаботно смеющихся и играющих родителях с малышами на детских площадках. Как только долетали неудовлетворительные, для его слухового аппарата, слова, он не сидел и не похлёбывал насмешки. То школоте вокруг, видите ли, цвет волос на его голове не тот, то ростом мал, то чёлка неудовлетворительной длины. «Под бабу косишь, Накахара?»  Одна фраза могла вывести из душевного равновесия. Чуя никогда не опирался на рост или телосложение адресанта — мутузил сопляков до тех пор, пока те не скулили на земле в позе эмбриона. Постепенно, юноша даже выбил какой-то авторитет среди сверстников. Школа существовала как один из видов эскапизма из пресной реалии квартирки в Киото. При ежегодном кумигаэ на четвертом году обучения, к Чуе прицепилась хрупкая девчонка, которая сразу увидела в нём потенциальную жертву для дружбы. Пальцы, окрашенные бледно розовым лаком с блёсточками на ногтях, приветливо протянулись перед лицом, мешая прожигать взглядом парту. Девчушка представилась как Юан, и уселась за одиночную парту сразу возле Чуи. Та вечно болтала без умолку, не взирая ни на то, что они сидят на уроке, или на то, что Чуя поначалу не обращал особого внимани: я на нескончаемый словесный понос девушки. Но Чуя всегда считал себя хорошим слушателем.  С течением школьных дней в компании розововолосой девчонки, Чуя начал замечать, что запоминает мелкие детали из её рассказов и повадок. Например то, что та любит белый шоколад, коллекционирует бархатные фигурки пони из журналов, продающихся в киосках, что та всегда закалывает чёлку с правой стороны, когда сосредоточена. Чуя и не заметил, как сам искал компании в лице Юан, всё чаще разглядывая её профиль на школьной крыше во время перемен, ощущая пылающие кончики ушей, стыдливо прикрывая улыбку кулаком.  Мама часто звонила, приглашала в Токио на летние каникулы. Там Чуя и познакомился со сводным братом. Знакомство вызвало такой приступ ревности, что Чуя неделю ходил и скрипел зубами от зависти к этому придурку. Значит, ему и жизнь в столице, и материнская любовь по полной программе а Чуе приходится получать это маленькими дозировками? К счастью, Мичизу не оказался инфантильным придурком и те быстро нашли общий язык. Новоиспеченный брат даже пристрастил ребёнка к видеоиграм, с радостью ходил с ним на площадки поиграть в баскетбол, таскал по городу и позволял рыться в библиотеке. Никаких литературных жемчужин на полках Чуя не находил, но книжки по основам анатомии для рисования и глупые романтичные манги были в целом сносными. В шестнадцать Чуя изредка, но замечал за собой, что рассматривает мальчишек, играющих в баскетбол на уроках физкультуры. Ничего странного ведь, просто спортивный интерес, да?  Бессонной ночью тот наткнулся на статью в Википедии о платонической любви, что дало неплохую жвачку для мозга. Не то чтобы Чуя был частым посетителем таких сайтов, но когда в голове всплывет незнакомое, или слово, которое он слышал, но не уверен в значении, то сразу искал что то из себя представляет, пока не вылетело из головы.  «Платони́ческая любо́вь — в современном значении выражения, возвышенные отношения, основанные на духовном влечении и романтической чувственности.» К Юан он действительно не думал, испытывает ли физическое влечение. В его возрасте, люди скоро только об этом и думают. Да, с девчонкой интересно — милая, смешная, умеет поддерживать даже самый абсурдный разговор, но о таких сокровенных вещах, в которых бы фигурировала эта особа, Чуя никогда не философствовал. Наверное, Юан имеет подобную точку зрения, раз никогда не лезла с поцелуями, а только вечно таскала его за руку.  Тот однажды познакомился с неплохим парнишкой в кофейне, где тот подрабатывал. Блондин, приехал из Бельгии по обмену на пол года учёбы. Чуя не относил себя к консервативной массе японского общества, поэтому компании юноши не чурался. Так Чуя из мимолётного посетителя превратился в завсегдатая заведения. Встречи в стенах кафе плавно перетекали в прогулки в парках и недоэкскурсиям в качестве гида по улочкам Киото. Спустя недели робких обжиманий в сумеречных закоулках улиц, блондин всё же осмелился пригласить Чую к себе на ломаном японском. Невзирая на катастрофические ошибки в произношении, Чуя с предвкушающей тревогой согласился. Неловкий вечер ограничился лишь неумелыми, и по всей видимости, обоюдно первыми поцелуями и сигаретой на двоих, что на пустом балконе показалось откровеннее и намного привлекательнее, чем лобызания минутами ранее.  На День Святого Валентина Чую с порога застала Юан с письмом в руках, украшенное несуразным разноцветным скотчем и сердечками. Девчонка наконец осмелилась проявить чувства, на что Чуя не смог сказать твёрдое «нет». Она ведь делает его счастливым? Та всегда поддерживала его в неприятных моментах дома, помогала забыться о возвращении домой на прогулках. Он не в силах ей отказать, какой бы надоедливой она иногда не была. О странных знакомствах и свиданиях Чуя так и не признался никому. Юан бы не поняла, а о реакции отца страшно и подумать. Может, просто гормоны бушуют? Как только юноше стукнуло восемнадцать, тот без промедления собрал чемоданы под аккомпанементы недовольных упрёков отца, и поступил по пригласительному письму в столицу на медицину. С мамой они дали обещание, что тот обязательно переедет к ней после совершеннолетия. Юан провожала юношу на перрон с крокодильими слезами на румяном личике, обнимая до хруста в позвоночнике, рьяно обещая, что будет приезжать на каникулы.

***

Экспресс затормозил на вокзале Маруноути, оглашая из динамиков конечную станцию. Чуя выволок чемоданы, ныряя в объятия матери. Тачи сгрёб сумки в охапку, костыляя в сторону эскалаторов. Глаза бегали по огромным зданиям и столпотворениям людей вокруг, даря ощущение потерянного щенка в мегаполисе. Тачихара без умолку лепетал о университете, объясняя повадки и способы получить хорошие оценки у разных лекторов. Чуя же сосредоточился на дороге, запоминая на какой станции метро нужно выходить и как перейти с одной ветки на другую. Взгляд скользнул к небольшому таблу показывающему время. Пол седьмого, а вагон полупустой. Видимо, станция у дома слишком далеко от центра и не прийдётся ездить как сардина в банке, отлично. Ранее гостевая комната встретила Чую аккуратно заправленной постелью и голыми стенами. Чуя откатил чемодан под рабочий стол, обещая себе, что разложит вещи позже. Быстрый горячий душ расслабил мышцы после неудобных кресел поезда, погружая в сонное состояние ещё сильнее. Кто вообще решил, что обществу удобно сидеть несколько часов, держа спину под углом почти девяносто градусов?! Мама убежала на вечернюю смену, оставив его на старшего брата. Мичи пробормотал что-то о вечерних гостях, что Чуя благополучно пропустил мимо ушей. Плюхаясь на кровать усталым мешком с костями, тот сразу провалился в долгожданный за день дрём. Входная дверь, захлопнулась с громким щелчком, заставляя вздрогнуть от чуткого сна. Чуя вытер уголок губ от влажной слюны, неприятно стекающей на подушку, моргая, стараясь разглядеть силуэты комнаты в темноте. Под недовольные стоны юноша всё же встает, раздраженно распахивая дверь из комнаты. Холодный паркет неприятно щекочет ступни, сметая остатки драгоценного сна. В конце небольшого коридора стоит незнакомая шпала, таращясь круглыми глазами. Причём стоит, едва слюни с пола не подбирает. Чуя многозначительно хмурит тонкие брови, предупреждая придурка прекратить. Взгляд моментально считывает вид нелицеприятного гостя. Высокий, волосы как гнездо, будто тот подрабатывает метлой по вечерам, карие, почти чёрные глаза, где едва заметен зрачок, изящные руки, которые сейчас приклеены вдоль по шву брюк и животный ужас на лице. Чуя фыркает под нос, проходя мимо декоративной скульптуры в проходе, обижено складывая руки на груди. — Аники, я же просил не мешать, — недовольно выдыхает юноша. — Если ты дрыхнешь на парах по утрам, увы, я такой возможности иметь не буду! Чуя едва собирался развернуться и уйти обратно в объятия наверняка ещё тёплой кровати, но долговязое дурачьё всё также стоит за спиной, не издав ни звука. — И чё ты уставился? — юноша выгибает бровь, шагая обратно вглубь коридора. — Слюни с пола подбери. Осаму распахивает глаза, проморгавшись. Существо проносится мимо, намереваясь спрятаться обратно в комнате. Шатен наспех облизывает внезапно пересохшие губы, пряча руки в карманы. Во снах рыжий сгусток был покладистей… А теперь смотрит на него с явным презрением. Грозное тявканье о слюне долетело с запозданием, обжигая духовной пощечиной. Отвисшая челюсть рефлекторно сомкнулась. Тот глотает комок воздуха, которого уже не хватало легким. Нужно сказать что-то, сделать что угодно чтобы не выглядеть полным идиотом. — Ох, прости… — фраза вылетела со рта сдавленно. Осаму прочистил горло, натянув кривую улыбку. — Реальность немного не совпала с представлением, каким окажется брат Мичи-тяна. Он, наверное, сказал что-то не то, наблюдая как личико у двери хмурится всё сильнее в ответ на его слова. Нужно срочно его притормозить. — О… Осаму Дазай, — заклокотал тот, ощущая, как свитер неприятно липнет к спине от холодного пота. — Приятно познакомиться. Очень. Последние слова Осаму долетели уже сквозь закрытую дверь в комнату. Эх, даже имени не сказал. Колючий и недружелюбный. Во всяком случае, если бы тот действительно оказался покладистым, было бы не так интересно. А тут, и личико что надо и характер кусачий. Юноша раздосадованно цокнул языком, усаживаясь на диван в нескольких шагах рядом. — Какой… экстравагантный, — Осаму прибрал в руки второй джойстик, опираясь о мягкую спинку сидения. Может, хоть Тачихара не поскупится на факты? — Думаю, стоит быть немного потише, у человека строгий режим, — саркастично фыркает тот, щёлкая персонажей игры на большом экране. — Забей, — сосредоточено отмахивается друг, закинув ноги в разноцветных носках на журнальный столик. — Чуя спит минимум девять часов в сутки чаще всего, вот и злится, когда его дёргают от любимого занятия. Просто не ори сильно, лады? Чуя. Тот, кто находится в центре. О, определенно. В центре всех мыслей в голове Осаму. Теперь тот точно не вылезет из головы. Или же если записать по другому, то получится небесный и преданный. Какая прелесть. Ошейник по этой причине носит? Небесный… Что-то ангельское в этом существе действительно виднеется. Гены мамы старались как никогда, смотря на этот злой вихрь, вышедший из комнаты. Толчок плечом от Тачихары заставил вздрогнуть и разогнать философский дух в черепной коробке. Осаму тыкает кнопки не попадя, уклоняя персонажа от ударов противника. Шао Кан наносит последний урон здоровью Ди’Воре и на экране высвечивается фраза «FINISH HER!». Осаму лишь закатывает глаза, слушая ехидный смех друга, который вводит комбинацию кнопок для кровавого окончания раунда. От анимации разлетающихся внутренностей и кровищи становится дурно. Он откидывает джойстик рядом на диван, поворачивая голову в сторону Тачихары. — Слушай, — непринужденно начинает юноша, растягивая слоги. — Твой Чуя, он вообще на кого поступил? — Осаму прижимает язык плашмя к нёбу, сдерживая порыв закусить щеку от нетерпения. — Хирург. Не знаю, что привлекательного в колупании органов и бесконечной зубрёжки анатомии, — друг не счёл ничего подозрительного в неожиданном вопросе, спихивая на банальный интерес, охотно делясь такой драгоценной, для Осаму, информацией. — Последний год учёбы в школе жопу рвал, чтобы поступить в Токио. — М, ясно, — односложно отвечает Осаму, делая вид что разглядывает фотографии на стене. Значит, медицина. Далеко от его здания. Минимум 10 минут пешком. Расписание узнать не сложно, стоит покопаться в прикрепленных бумагах на стене в коридоре, и можно запомнить лекции Чуи на этот семестр. — Я голоден, что пиздец, идём. Осаму первым поднимает задницу с дивана, исчезая за аркой кухни, смежную с залом. Шестеренки упорно прокручиваются, обдумывая возможные варианты случайных встреч в университете. Если тот просто заявится в медицинское крыло, будет походить на странного друга брата, или, что ещё хуже, сталкера. Может, тот курит, и есть шанс увидеть его в школьной курилке? Хотя, вспоминая на кого Чуя собрался учится, шансы равны почти что нулю. Тачихара раскладывает жареную рыбу с рисом в тарелки, усаживаясь напротив, поджав ногу на стуле. С грандиозными планами в голове еда не лезет в горло. Осаму отгоняет тошноту от вида порции еды на тарелке, с непринужденным видом принимаясь разделывать рыбу ножом. — Приятного аппетита, — промямлил друг, набивая рот рисом. — Приятного, — Осаму всё же кладёт кусок в рот, медленно прожёвывая содержимое. Ну, хотя бы вкусно. Еда падает в желудок тяжелым камнем, не принося ни насыщения, ни удовольствия. Юноша отчаянно жуёт ещё несколько кусочков, утверждая слова о голоде. — Я пойду, я так и не натянул холсты на завтра, дай бог, чтобы просохли до утра, — с фальшивой досадой в голосе сообщает парень, откладывая приборы на тарелку и поднимаясь с места. — Увидимся, Мичи-тян. Дорога на метро к общежитию немного приструнила мысли шумом колёс по рельсам и разговорами вокруг. Осаму пялился в отражение собственной физиономии в окне напротив, прокручивая увиденное до дыр. Ситуация была до ужаса абсурдной, что в голову закрадывались мысли, когда Осаму успел подписать контракт о съемках в ромкоме. Значит, они должны были где-то видеться, ведь мозг не способен придумывать новые лица. Нет, если бы он такое где-то увидел, никогда бы не забыл. Голова пухла от потока обрывающих друг друга мыслей. И как теперь вклиниться в его рутину, не показавшись озабоченным маньяком? Первое впечатление, как говорят, самое важное, и Осаму просрал его с потрохами, вызвав недовольство на красивом личике. Чуя по-любому будет утопать в количестве теории, особенно этот семестр, что ещё сильнее урезает предстоящие планы по нормальному знакомству и встреч в стенах университета. Поезд затормозил на станции, заставляя вылезти из вагона в коматозном состоянии. Ноги автоматически довели тушку до общаги. Осаму галопом минул ступени на третий этаж, захлопывая дверь в комнату. Холсты послушно ожидали горе-художника, прислонённые к стене. Основной свет юноша решал не включать, ограничившись торшером у кровати. Руки выбрали самую свеже нарисованную картину, скрупулёзно рассматривая мазки под желтым светом. Блять, да они идентичные с увиденным сегодня. Только вот ремешка не хватает. Ранее взрывавшаяся от мыслей голова, была пустой как никогда, отказываясь плодить мысли. Осаму отложил средний по размеру холст на стол у кровати, стаскивая тонкую кофту, которая благополучно упала кучкой на пол у ножки кровати. Лицо плюхнулось в подушку, блокируя нормальный доступ к кислороду. Юноша зажмурил глаза, молясь всем богам, которых только вспомнил, чтобы уснуть, и проснуться уже утром, без ночных приключений. Вот бы можно было пропустить сегодняшний сон как титры в начале фильма. Опираясь на сегодняшние события, этот исход равнялся нулю так же, как и то, что маленький чиби объявится в курилке.