Объединенные кольцами. Забрать свое.

Следующий час был расписан по минутам. Воздух в башне старост после их душа висел плотный, наполненный паром и лёгкостью, но реальность уже стучалась в витражи. Гермиона, уже одетая и собранная, стояла перед зеркалом в гостиной, поправляя последнюю деталь. Она выбрала что-то среднее между практичностью и… едва уловимым вызовом. Короткая серая юбка-солнце из мягкой шерсти, чёрная облегающая водолазка, поверх — тёплая бордовая жилетка из плотного кашемира, на ногах — удобные, но яркие алые балетки. Джинни появилась в дверях гостиной с характерной для неё энергией, как порыв свежего ветра. Она была одета в элегантный чёрно-белый рубашечный комбинезон, подчёркивающий её стройную фигуру, и высокие ботинки. Её рыжие волосы были собранны в небрежный, но стильный хвост. —Ну, привет, сбежавшая невеста, — Джинни окинула Гермиону оценивающим взглядом, и в её глазах вспыхнуло одобрение. — Выглядишь… целой. И очень стильно. Гермиона обернулась и улыбнулась, настоящей, лёгкой улыбкой. —Спасибо. Старалась не выглядеть как только что вылезшая из подземелья. Хотя… —Хотя именно это и было, — закончила за неё Джинни, подходя ближе. Её взгляд стал серьёзнее, но в нём не было жалости, только твёрдая поддержка. — Готова? Народ уже собирается в Зале. Все хотят тебя видеть. И… выслушать. Гермиона кивнула, чувствуя знакомый холодок ответственности в груди. —Готова. Пошли. Они вышли из башни и зашагали по длинным, прохладным коридорам Хогвартса. Звук их шагов — лёгкое постукивание балеток и уверенный стук каблуков Джинни — эхом отражался от каменных стен. Из-за высоких арочных окон лился мягкий послеполуденный свет, в котором плясала пыль. Первые несколько минут шли молча. Потом Джинни, не глядя на подругу, спросила с невинным видом: —Ну так что, Малфой на завтрак подавал воздушные поцелуи и стихи сонеты? Или он, как обычно, ворчал, как медведь с похмелья? Гермиона фыркнула, чувствуя, как напряжение немного спадает. —Нечто среднее. Попытался устроить забастовку и не вылезать из кровати. Потом украл… вернее, я украла его полотенце. Потом была небольшая водная процедура с элементами… переговоров. Джинни хихикнула. —Звучит как стандартное утро в башне Малфоев-Грейнджеров. «Переговоры» в душе. Классика. —Он сказал, что я должна пахнуть им. В наказание за воровство, — не удержалась Гермиона, и на её щеках выступил румянец, но это был румянец не смущения, а скорее задора. —Ага, понятно. Пометить территорию, — Джинни покачала головой с ухмылкой. Они рассмеялись, и смех их прозвенел в пустом коридоре, нарушая гнетущую атмосферу замка. Это был именно тот лёгкий, почти нормальный разговор, который был так нужен. На повороте им навстречу попались несколько младшекурсников, которые почтительно посторонились, глядя на них с благоговейным страхом. Гермиона почувствовала, как её улыбка немного застыла. Она снова была не просто Гермионой, а той самой Гермионой Грейнджер. —Знаешь, — сказала Джинни тише, когда они остались одни, — тебе не обязательно сегодня ничего говорить. Просто покажись. Пусть увидят, что ты жива, здорова. Остальное… остальное может подождать. Гермиона взяла её под руку, сжимая локоть в благодарности. —Спасибо. Но… я должна. Хотя бы немного. Чтобы они не додумывали худшее. Джинни кивнула. —Тогда давай договоримся. Сегодня — только факты для Ордена. А всё остальное… всё, что касается тебя, твоих чувств, той тьмы… мы откладываем. На потом. На девочкину ночь с огненным виски и проклятиями в адрес всех идиотов в мире. Ладно? —Ладно, — Гермиона почувствовала, как на душе стало ощутимо легче. — Обязательно. Они дошли до большого гобелена с троллями в балетных пачках и свернули в сторону Зала. Джинни на ходу поправила свой хвост. —Ну что, пошли, героиня. Большой зал, несмотря на свои размеры, казался тесным от количества людей и напряжения, витающего в воздухе. Гермиона, поднялась к лекторской стойке и подняла свои глаза на присутствующих, она чувствовала на себе десятки взглядов: полных надежды, любопытства, сочувствия и скрытого беспокойства. Рядом с ней, как тихая моральная поддержка, стояла Джинни. Она говорила чётко, по делу, опуская самые страшные детали. Голос её звучал ровно, почти бесстрастно — это был отчёт солдата, а не исповедь жертвы. Она видела, как миссис Уизли украдкой вытирает глаза, как профессор МакГонагалл сжимает губы в тонкую белую линию. И вот она подошла к самой щекотливой части. —Есть ещё один аспект, который необходимо озвучить, — Гермиона сделала небольшую паузу, собираясь с мыслями. — Во время моего… отсутствия, мне удалось установить контакт с лицом, которое может предоставить нам ценнейшую информацию из самого сердца лагеря Пожирателей. В зале повисло напряжённое молчание. —Речь идёт о Люциусе Малфое. Эффект был мгновенным, как от заклинания «Громовой удар». Раздались возгласы недоверия, протеста. Кто-то фыркнул с презрением. Гарри резко поднял голову, его взгляд встретился с взглядом Гермионы, полным немого вопроса. Это все должен был сказать он, дабы защитить подругу от стресса и нападок со стороны. Она подняла руку, прося тишины. —Я понимаю ваши сомнения. Больше, чем кто-либо. Но факты таковы: именно его информация помогла мне выбраться. Он действовал с огромным личным риском. Он… — она на секунду запнулась, подбирая слова, которые не звучали бы как оправдание, — он разочаровался в деле Тёмного Лорда. Видел, к чему оно ведёт. И теперь он готов предоставлять нам сведения. Я… я доверяю ему в этом. Она не посмотрела в сторону Драко. Не посмела. Но чувствовала его взгляд на себе. Он сидел чуть в стороне, облокотившись на спинку стула, и его лицо было каменной маской. Ни гнева, ни одобрения — ничего. Только интенсивное, ледяное наблюдение. Его серые глаза, казалось, прожигали в ней дыру, пытаясь прочитать то, что она не договаривала. Она решила проигнорировать это. Сейчас важнее было убедить людей. —Я беру ответственность за этот контакт на себя, — твёрдо закончила она. — Ордену не о чем беспокоиться. Канал связи безопасен и контролируется мной. Люциус Малфой теперь наш… информатор. В зале снова поднялся ропот, но уже менее громкий. Сомнения никуда не делись, но авторитет Гермионы, её только что доказанная стойкость, заставили многих прислушаться. Слово взял Гарри. Он встал, и все взгляды мгновенно переключились на него. Его лицо было усталым, но решительным. Зелёные глаза за стёклами очков обвели собравшихся. —Спасибо, Гермиона. Твоя информация бесценна. — Он сделал глубокий вдох. — И она подтверждает наши худшие опасения. Наши патрули и чары раннего предупреждения дали нам отсрочку, но не вечность. Он вывел в проекцию карту Хогвартса и окрестностей. —Пожиратели знают, что Гермиона и Люциус сбежали. Они знают, что их лагерь раскрыт блогадаря мистеру Малфою. Они не станут ждать. Разведка Ордена и… новые источники, — он кивнул в сторону Гермионы, — указывают на то, что массированная атака на Хогвартс начнётся через два дня. На рассвете. В зале воцарилась гробовая тишина. Даже самые отчаянные оптимисты поняли: отступать некуда. —У нас есть сорок восемь часов, чтобы подготовить оборону, эвакуировать младшекурсников и немощных, распределить силы, — голос Гарри звучал, как набат. — Это не будет партизанской войной. Это будет битва за эту крепость. И мы должны быть готовы. Его слова повисли в воздухе, тяжёлые и неумолимые. План действий, распределение обязанностей — всё это понеслось дальше, но Гермиона уже плохо воспринимала детали. Она чувствовала на себе тот самый пристальный, неотрывный взгляд. Взгляд Драко. Он всё так же сидел неподвижно, но теперь в его глазах, поверх холодной аналитики, бушевало что-то тёмное, почти яростное. Он смотрел не на героиню, вернувшуюся с донесением. Он смотрел на женщину. На свою женщину. Но времени на выяснение отношений не было. Грянула война, и через два дня ад должен был разверзнуться у самых стен их дома. Драко действовал стремительно и без тени сомнений. Едва собрание начало распадаться на отдельные дискуссии, он пересек зал прямым, неотрывным шагом. Его лицо было непроницаемым, но в глазах бушевала буря. Он подошёл к Гермионе, которая как раз собирала свои заметки, и без лишних слов взял её за запястье. Его хватка была твёрдой, не оставляющей возражений. —Грейнджер. На пару слов. Его голос был низким, вибрирующим от сдерживаемого напряжения. Он не стал ждать ответа, просто развернулся и повёл её за собой, прочь из Зала. Джинни бросила им вслед озадаченный взгляд, но Гермиона лишь коротко мотнула головой: мол, справлюсь. Он не вёл её в их башню. Он свернул в ближайший пустой кабинет для занятий, затянутый пылью и пахнущую старым пергаментом. Рывком открыл дверь, втолкнул её внутрь и тут же захлопнул за собой. Почти не глядя, швырнул в дверь заглушающее и запирающие заклинание — знакомый Гермионе щелчок прозвучал, как выстрел, отрезав их от внешнего мира. В тусклом свете, пробивавшемся сквозь грязное окно, его лицо казалось высеченным из мрамора. Он стоял, дыша чуть тяжелее обычного, и смотрел на неё. Его взгляд был медленным, оценивающим, тяжёлым. Он начал с её балеток, скользнул вверх по обнажённым икрам, задержался на коротком подоле серой юбки, пробежал по обтягивающей водолазке, задержался на её лице. Потом он сделал шаг. Ещё один. Он приближался не как любовник, а как хищник, отсекающий добыче путь к отступлению. Когда между ними осталось меньше дюйма, он опустился на одно колено. Гермиона замерла, не понимая его действий. И тогда его рука, холодная от напряжения, стремительно взметнулась. Он не стал задирать юбку. Он просто провёл ладонью по её голой ноге, от щиколотки вверх, под материал. Его движение было наглым, мастерским, не оставляющим времени на реакцию. И его пальцы, достигнув цели, уткнулись прямо в тонкое кружево её трусиков, которые были уже влажными — от адреналина собрания, от его пожирающего взгляда, от всего этого напряжения. Он не двигался, просто чувствовал тепло и влагу через ткань. Потом медленно поднял голову. Его серые глаза, холодные и яростные, встретились с её широко распахнутыми от шока. —Мне не составило труда забраться к тебе под юбку за секунду, — прошипел он, и его голос был низким, опасным, полным ледяной ярости. — Потому что она короткая. Потому что ты так решила сегодня выглядеть. И ты выглядишь сногсшибательно. Я это видел. Он встал, резко выдернув руку, но не отступая. Его дыхание стало горячим на её лице. —А что если бы это был не я в тёмном углу коридора? Что если бы это был кто-то из тех, кто сегодня смотрел на тебя в Зале? Я видел эти взгляды, Грейнджер. Я видел, как они тебя рассматривали. Не как героиню. Не как стратега. А как женщину. Красивую, уязвимую, только что вернувшуюся из ада женщину в короткой юбке. В их мыслях не было ничего святого. И ты… ты идешь и объявляешь о своем доверии к моему отцу?» Последняя фраза вырвалась у него с такой горькой, язвительной интонацией, что Гермиона вздрогнула. Всё встало на свои места. Это была не ревность из-за юбки. Вернее, не только. Это была взрывная смесь из животной ревности, гиперопеки, шока от её заявления и глубокой, старой боли, связанной с Люциусом. —Драко, — начала она, но он перебил её, снова приблизившись, так что их тела почти соприкасались. —Ты доверяешь ему? — его голос был теперь хриплым, обезоруженным. — Ему? Человеку, который сломал моё детство? Который готов был отдать тебя на растерзание? После всего, что он натворил… после того, как я чуть не сгорел от ненависти к нему и к самому себе… ты доверяешь ему? В его глазах плескалась настоящая боль. Боль мальчика, которого предал отец. И боль мужчины, который боялся, что женщина, которую он любит, оказалась под тем же токсичным влиянием. Гермиона не отступила. Не отпрянула от его ярости. Она вдохнула полной грудью, и её взгляд стал твёрдым, но не холодным. В нём было понимание. Понимание его боли, его страха, его ревности. —Твой отец спас мне жизнь, Драко, — сказала она тихо, но так чётко, что каждое слово било точно в цель. — Не сразу. Сначала он был… тюремщиком. Жестоким, циничным, холодным. Но он был там. Один. Среди них. И он видел… он видел, во что превратилось его «великое дело». В грязь, в садизм, в бессмысленную жестокость. Драко попытался отвернуться, сжать кулаки, но она поймала его взгляд и не отпускала. —Он учил меня защищаться, пока я была в плену. Окклюменции. Легилименции. Всему, что мог. Не из доброты. Сначала из… любопытства. Потом из уважения к моему упрямству. А потом… — она сделала паузу, — потом, я думаю, потому что я была последней нитью, связывающей его с тобой. Драко замер, его гневная маска дала трещину. —Что? —Он спрашивал о тебе. Но я видела. Он знал, что я знаю тебя. Не того Малфоя, каким ты должен был быть по его плану, а того, кто есть. Настоящего. И в этом… в этом для него была какая-то надежда. Гермиона шагнула ближе, нарушая его личное пространство, заставляя его чувствовать её тепло. —И он открылся мне. Не сразу. Но сделал это. Он показал мне своё воспоминание. То, что позволяет ему вызвать патронуса. В воздухе повисло ошеломлённое молчание. Патронус. Тёмный волшебник, способный на патронуса. Это было невероятно. Какое воспоминание? — выдохнул Драко, и его голос звучал сломанно. Гермиона мягко, очень мягко, положила ладонь ему на щеку. Её пальцы были тёплыми против его холодной кожи. —Момент, когда ты, впервые сказал ему: «Папа». Драко отпрянул, как от ожога. Его глаза расширились, в них мелькнуло что-то детское, ранимое, глубоко запрятанное. Все его защитные стены, вся ярость дали трещину. —Он… он никогда… — голос его сорвался. —Он никогда не показывал этого тебе, — закончила за него Гермиона. Её собственные глаза наполнились сочувствием. — Потому что он Люциус Малфой. Потому что он считал это слабостью. Потому что боялся, что эта любовь сделает тебя уязвимым. И он был прав, но… в обратную сторону. Именно её отсутствие, её искажение чуть не сломало тебя. Она обняла его, прижалась лбом к его груди, чувствуя, как бешено бьётся его сердце. —Я не говорю, что он святой. Или что ты должен простить его. Это твой выбор. Твоя боль. Но я доверяю ему в одном: он хочет, чтобы ты выжил. Чтобы этот мир, в котором есть ты, остался. И он готов сжечь дотла всё, что построил, ради этого шанса. Разве это не повод хотя бы… задуматься? Драко стоял, ошеломлённый, его руки повисли вдоль тела. Потом он медленно, неловко обнял её, прижав к себе с такой силой, будто хотел вобрать в себя и её слова, и ту невероятную, болезненную правду, которую они несли. —Я… я не знаю, что с этим делать, — прошептал он ей в волосы, и в его голосе была растерянность. — Юбка всё ещё короткая. И я всё ещё хочу убить каждого, кто посмотрит на тебя косо.— Он немного усмехнулся попытавшись исправить обстановка.—И я ненавижу его. Но… этот патронус… —Это твой патронус, Драко, — тихо сказала она. — Твоё детство. Твоя невинность. Ты — его свет. И он, наконец, понял, что должен защищать свет, а не тушить его. Драко стоял, погружённый в водоворот чувств, обвив её руками. Его дыхание постепенно выравнивалось, но напряжение в его теле ещё не ушло. В тишине кабинета, нарушаемой лишь их сердечными ритмами, он что-то обдумывал. Потом он осторожно отпустил её одной рукой, а другой потянулся за палочкой. Движение было нерешительным, почти робким. Он никогда не был силён в этом заклинании. Оно требовало слишком чистой, светлой радости, которую он долго считал в себе недоступной. —Expecto Patronum, — прошептал он, и в его голосе не было обычной уверенности, только сосредоточенная попытка. Серебристый свет, неяркий, но устойчивый, вырвался из кончика палочки. Он сгустился, закрутился и… принял форму. Не величественного животного, не птицы-хищника. Что-то компактное, округлое, с короткими крыльями-ластами. Существо твёрдо приземлилось на пыльный пол, потопталось на месте, затем радостно подпрыгнуло, перевернулось в воздухе и прокатилось по полу на своём круглом, серебристом брюшке, весело хлопая своими плоскими, похожими на листы крыльями. Оно издавало беззвучный, но явно довольный щебет. Это был пингвин. Драко замер, уставившись на своё собственное воплощение счастливого воспоминания. Потом из его груди вырвался странный звук — нечто среднее между смешком и вздохом облегчения. Он опустил палочку, и пингвин-патронус, ничуть не смутившись, принялся важно расхаживать вокруг них, оставляя на пыльном полу серебристые следы. —Посмотри, что ты со мной делаешь, Грейнджер, — прохрипел Драко, и в его глазах стояли не слезы, а что-то влажное и невероятно теплое. — Я впервые вызвал полноценного патронуса. И воспоминание… оно было о тебе. О том, как ты вернулась ко мне. А его образ… это пингвин. Чёрт возьми, пингвин. Гермиона наблюдала за серебристым зверьком, и её сердце растаяло. Уголки её губ дрогнули, а затем растянулись в самую широкую, самую искреннюю улыбку за последние недели. Она смотрела, как патронус Драко Малфоя, бывшего Пожирателя, наследника Тёмных искусств, важничающе переваливается с лапки на лапку, и чувствовала, как что-то тяжёлое и тёмное внутри неё окончательно отпускает. —Он идеально тебе подходит, — сказала она тихо, глядя то на патронуса, то в глаза Драко. — Они невероятно преданы. Выбирают себе пару на всю жизнь и хранят ей верность до конца. Они — однолюбы. И они куда умнее, чем кажутся. Упрямые, находчивые, способные выживать в самых суровых условиях. И… — она сделала паузу, её улыбка стала немного хитрой, — они обожают холод. И выглядят всегда так, будто только что вышли с важнейшего делового совещания, одетые в свои безупречные фраки. Самый элегантный и преданный дурак в животном мире. Драко смотрел на неё, а потом на своего патронуса, который, словно соглашаясь, издал ещё один беззвучный, но энергичный щебет и повалился на бок, катаясь по полу в лучах пыльного солнца. —Однолюб, да? — переспросил Драко, и в его голосе снова появилась знакомая, чуть охрипшая нежность. Он потянулся к ней, смахнул прядь волос с её лица. — Упрямый. Элегантный. Выживает в адских условиях. Да, кажется, ты права. Это обо мне. И, судя по всему, моё счастливое воспоминание навсегда связано с тобой, пингвинёнок. Так что, похоже, ты застряла со мной. Навсегда. Серебристый пингвин, как будто подтверждая это, подпрыгнул и, описав в воздухе дугу, растворился в облаке искр, которые на мгновение осветили пыльный кабинет. Но чувство, которое он оставил после себя, — светлое, тёплое и непоколебимое — осталось висеть в воздухе между ними. Гермиона мягко сжала его руку, которая всё ещё сжимала палочку. —Нам пора, — сказала она тихо, но твёрдо. — Они ждут. И у нас есть всего два дня, чтобы всё успеть. Драко кивнул, медленно приходя в себя. Он спрятал палочку, и его лицо снова приобрело более привычные, сдержанные черты, но теперь в глазах, в уголках губ, была какая-то новая, едва уловимая мягкость. Он позволил ей вывести себя из кабинета, снять заклинание тишины с двери. Коридоры Хогвартса, обычно полные жизни, теперь были похожи на артерии перед боем: по ним сновали старшекурсники и члены Ордена, неся свитки, книги защитных заклинаний, ящики с зельями. Напряжение висело в воздухе, но теперь, идя рядом с Драко, держа его за руку, Гермиона чувствовала не панику, а сосредоточенную решимость. —Знаешь, — начала она, глядя прямо перед собой, но её голос был предназначен только ему, — я думаю, мне стоит продолжить уроки с твоим отцом. Пока есть время. Рука Драко в её руке слегка дёрнулась. Он замедлил шаг. —Что? — его голос снова стал осторожным, но уже без прежней ледяной ярости. —Окклюменция. Легилимненция. Тёмные искусства, которые он знает вдоль и поперёк не в теории, а на практике, — объяснила она, не оборачиваясь. — Он научил меня основам, но это… это как алфавит. А нам нужен целый язык. Чтобы предугадывать их ходы, ломать защиту, видеть ложь. Он может дать мне это. Это оружие, Драко. И мы не можем позволить себе его игнорировать. Они прошли мимо группы гриффиндорцев, которые почтительно кивнули Гермионе и с любопытством покосились на сцепившиеся руки. —Гермиона, он… он непредсказуем, — прошептал Драко, наклоняясь к её уху. — Он не святой. Не герой. Даже если у него есть патронус. У него свои цели. И я не позволю ему снова… я не позволю ему использовать тебя. Манипулировать тобой. —Он не будет, — она наконец посмотрела на него. В её глазах была не юношеская наивность, а холодная, отточенная в бою уверенность стратега. — Я не та глупая девочка, которой была раньше. Я знаю его цену. И он знает мою. Это обмен. Знания на… на шанс. На искупление в твоих глазах. Он это понимает. Драко замолчал, его челюсть напряглась. Он смотрел вперёд, но не видел древних гобеленов на стенах. Он видел образ отца — строгого, безжалостного, вечно разочарованного. И видел образ Гермионы — умной, сильной, но всё же такой уязвимой в своей решимости. —Ладно, — наконец выдохнул он, и это слово далось ему с трудом. — Но уроки будут только через меня. В присутствии меня. И только здесь, в Хогвартсе, в моей башне или в специально подготовленном и зачарованном кабинете. Никаких тайных встреч. Никаких разговоров наедине. Я буду там. Каждый раз. Это не обсуждается. Это был не вопрос, а условие. Ультиматум, продиктованный не ревностью, а яростной, почти животной потребностью защитить то, что ему дорого. Гермиона на секунду задумалась, взвешивая его слова. Она понимала его страх. И, как ни парадоксально, именно это понимание заставило её согласиться. —Хорошо. Через тебя. При твоём присутствии. Но ты должен сохранять нейтралитет, Драко. Не вмешиваться. Это будет… наша сделка с ним. Моя учёба. Его искупление. Твоё наблюдение. Он резко кивнул, сжимая её руку немного сильнее. —Сделка. Но если он сделает один неверный шаг, один намёк на угрозу тебе… всё кончено. И с ним, и с уроками. Ты поняла? —Поняла, — она подняла их сцепленные руки и на мгновение прижала его ладонь к своей щеке. — А теперь перестань хмуриться как бульдог. Нам надо идти помогать Гарри превращать Большой зал в полевой госпиталь. И, кстати, — её губы тронула лёгкая улыбка, — твой патронус был прекрасен. Он хмыкнул, но позволил ей потянуть себя за собой дальше по коридору. Его мысли лихорадочно работали, строя планы, как обезопасить эти будущие уроки, как поставить отца в рамки