Объединенные кольцами. Забрать свое.

Кабинет директора, обычно такой уютный и полный странных безделушек, сейчас походил на штаб во время осады. Воздух был густым от волшебства, пота и напряжения. За длинным столом и вокруг него стояли или сидели те, кому предстояло держать оборону. Обсуждение было жарким, почти яростным. МакГонагалл, строгая и собранная, выстукивала планом на пергаменте. Кингсли своим низким, спокойным голосом гасил самые отчаянные предложения (в основном исходившие от Сириуса и, неожиданно, от Молли Уизли, чья материнская ярость искала выхода). Гарри, с тёмными кругами под глазами, но с непоколебимой решимостью в позе, вносил коррективы в схему расстановки сил. Драко, стоя чуть позади Гермионы, вносил сухие, циничные, но пугающе точные замечания о тактике Пожирателей, заставляя даже Снейпа пристальнее всматриваться в него. Роли распределялись: заграждения, эвакуация, полевой госпиталь под началом мадам Помфри и Нарциссы,летучие отряды, главный удар… И вот дошло до самого мерзкого, самого опасного пункта. Гарри обвёл всех тяжёлым взглядом. —Нагайна. Она будет рядом с ним. Её надо уничтожить. Это не просто змея. Это… часть его. У кого есть предложения? Кто возьмётся? Это почти гарантированная смерть. В воздухе повисла тяжёлая пауза. Взгляды обратились к Гарри — у него был меч Годрика Гриффиндора. Но он должен был сражаться с Волан-де-Мортом. Один на один. И тогда, в этой звенящей тишине, прозвучал лёгкий, почти мечтательный голос: —Я сделаю это. Все обернулись. Луна Лавгуд стояла у окна, гладя перо фестрала, которое было приколото к её жилету. Её светлые волосы казались нимбом в пыльном солнечном свете. На её лице не было страха, только спокойная решимость. —Луна, нет, — первым вырвалось у Джинни, но её голос перекрыл другой, более резкий и хриплый от внезапной ярости. —Ты с ума сошла?! — Теодор оторвался от стены, у которой стоял молча все это время. Его обычно сдержанное, слегка насмешливое лицо исказила гримаса чистейшего ужаса и гнева. —Ты даже не понимаешь, о чём говоришь! Это не твои нарглы или что там ещё! Это Нагайна! —Я прекрасно понимаю, Тео, — ответила Луна, не меняя тона. — У меня есть теория, как её можно отвлечь…» —Теория!— взорвался Тео, подходя к ней так близко, что они почти соприкасались. Вокруг все замерли, наблюдая за этой неожиданной вспышкой. — —Твои теории отправят тебя прямиком в могилу! Это не игра, Луна! —Никто и не говорит, что это игра, — парировала она, её большие глаза смотрели на него без тени страха. — Но кто-то должен это сделать. У меня больше шансов, чем у других. Я… я вижу мир иначе. —Именно поэтому ты не должна идти! — голос Тео сорвался. Он обернулся к остальным, ища поддержки. — —Вы же все это понимаете, да? Она не пойдёт! Молли Уизли кивнула, её лицо было бледным. Люпин выглядел мрачным. Даже Гарри колебался. Луна была ценным бойцом, но против Нагайны… это казалось безумием. Тогда вперёд шагнул Невилл. Его лицо было серьёзным, руки сжаты в кулаки. —Я сделаю это. У меня… есть мотивация. И меч. Но Луна снова зашевелилась, её спокойствие наконец дало трещину. —Нет, Невилл! Ты нужен здесь. —Хватит! — рык Тео прозвучал так громко, что даже пожилая МакГонагалл вздрогнула. Он схватил Луну за запястье. —Мы обсудим это. Снаружи. Сейчас же. —Теодор, отпусти, мы ещё не закончили! — попыталась возразить она, упираясь. Но Тео уже не слушал. Видя, что она не сдается, он действовал молниеносно. Наклонился, одной рукой обхватил её за талию, другой подхватил под колени, и с силой, которой от него никто не ожидал, взвалил её, как мешок с картошкой, себе на плечо. —Теодор Нотт, ты меня отпустишь немедленно! — возмущённо пискнула Луна, колотя его по спине своими маленькими кулачками и болтая ногами в разноцветных гетрах. Но Тео был неумолим. Он, даже не оглядываясь на ошеломлённых членов Ордена, направился к двери, пихнул её плечом и вынес свою сопротивляющуюся ношу из кабинета. В наступившей тишине было слышно, как удаляющийся голос Луны кричит: —…и к тому же, у Нагайны, скорее всего, болит левая ноздря, и это можно использовать! — прежде чем дверь с грохотом захлопнулась. Несколько секунд все молчали. Потом Джинни неуверенно прошептала: —Её… её ещё вернут? Сириус Блэк, который наблюдал за сценой с открытым ртом, медленно выдавил: —Думаю, на ближайшее время вопрос с Нагайной… снят с повестки. Гарри обвёл взглядом ошарашенные лица и вздохнул. —Ладно. Вернёмся к плану баррикад у Запретного леса. Прости, Невилл, но, кажется, твоя кандидатура снова в игре. Невилл кивнул, но взгляд его был задумчивым и полным беспокойства, устремлённым в ту сторону, куда исчезла Луна с беснующимся Ноттом. Кабинет Дамблдора снова наполнился гулом обсуждения, но теперь в нём витала ещё и тень невероятной, дурацкой и очень человечной драмы, разыгравшейся на их глазах.

***

Пустой класс для прорицаний пах пылью, воском от давно погасших свечей и сухими цветами. Тео с силой опустил Луну на ноги посреди комнаты, и она, пошатнувшись, тут же выпрямилась, её светлые волосы встали дыбом от возмущения. —Как ты посмел!— начала она, но её голос потонул в его ярости. Он не дал ей договорить. Он стоял перед ней, дыша как загнанный зверь, его обычно сдержанное лицо было искажено страданием и гневом. —Ты вообще думаешь?! Хотя бы на секунду включаешь ту свою невероятную, космическую голову?! Ты думаешь о себе? О… обо мне?! —Я думаю о том, что надо делать то, что правильно, и… —Правильно? — он перебил её с горьким, невесёлым смешком. — Правильно — это броситься на самое смертоносное создание в мире с «теорией» и пером фестрала в волосах? Это называется самоубийство, Луна! Или ты настолько оторвана от реальности, что не понимаешь, что такое смерть? Настоящая, окончательная? Он сделал шаг вперёд, и она невольно отступила, наткнувшись на край старого стола. —А что я? Что я буду чувствовать, если… если потеряю тебя? — его голос надломился, стал хриплым, уязвимым. Все маски слетели. — Ты ведь даже не представляешь. Ты для меня… ты единственный свет в этой кромешной тьме. Ты, со своими дикими теориями, своей способностью видеть красоту там, где все видят только ужас. Он сжал кулаки, и в его глазах, полных боли, вспыхнуло отчаяние. —Ты знаешь, какого это? Каждую секунду носить на руке эту мерзкую Метку и чувствовать, как она жжёт? Не как символ власти, а как клеймо предателя? Врагом для своих, шпионом для своих же, для Ордена. Я рискую всем. Каждую минуту. И знаешь, почему? Потому что где-то там есть ты. И этот идиотский, прекрасный мир, который ты видишь, должен остаться. Должен выжить. Ради тебя. А ты… ты хочешь просто взять и выпрыгнуть из него! Луна смотрела на него, и её огромные, светло-серые глаза постепенно наполнялись не обидой, а пониманием. А потом — слезами. Они навернулись на её ресницы и медленно скатились по щекам, оставляя блестящие следы на пыльной коже. Она не сказала ни слова. Просто подошла к нему. Медленно, как во сне. И поднялась на цыпочки. Её поцелуй был нежным, солёным от слёз, и бесконечно грустным. Сначала он замер, ошеломлённый. Потом, с тихим стоном, обнял её, прижал к себе так сильно, будто хотел вобрать в себя, спрятать от всего мира. Его ответный поцелуй был уже не грубым, а жадным, полным того страха и обречённой нежности, которую он так долго носил в себе. —Луна… — прошептал он, отрываясь, его губы были влажными от её слёз. —Я не хотела причинять тебе боль, — тихо сказала она, прижимая ладонь к его щеке. — Я просто… вижу то, что другие не видят. И вижу, что у меня есть шанс. Но я не видела… тебя. Такого. Я не думала, что это так важно. Для кого-то. —Ты — всё, что важно, — выдохнул он, целуя её ладонь, её запястье, где чувствовал тонкий пульс. — Всё. И тогда что-то в нём надломилось. Вся накопленная за месяцы шпионажа усталость, страх, напряжение — вырвались наружу. Но не как ярость, а как отчаянная, животная потребность быть ближе. Чтобы убедиться, что она жива, что она здесь, что она его. Его поцелуи стали более настойчивыми, руки заскользили по её спине, под кофтой и жилеткой. Луна не сопротивлялась. Она отвечала ему с той же тихой, сосредоточенной страстью, с какой делала всё в жизни. Для неё это был первый раз. Не было страха, только любопытство и глубокая, безоговорочная доверчивость к нему. Он был нежен, насколько позволяли обстоятельства и его собственное смятение. Он усадил её на старый учительский стол, и снимал с неё одежду медленно, почти благоговейно, целуя каждый открывшийся участок кожи. Он шептал ей на ухо слова, которые никогда никому не говорил: о том, как её свет сводит его с ума, как её безумие — единственное, что имеет для него смысл в этом сумасшедшем мире. Когда они соединились, Луна тихо вскрикнула, не от боли, а от удивления — от новизны ощущений, от той глубины близости, которую она не могла даже вообразить. Тео замер, глядя в её глаза, полные доверия и слёз, и почувствовал, как его собственная броня, его цинизм, его холодность — растаяли без следа. Это была не просто страсть. Это было причастие. Клятва, данная без слов. Он двигался медленно, осторожно, следя за каждым её вздохом, каждым движением её ресниц. Он хотел запомнить всё. Каждый звук, каждый взгляд, каждое прикосновение. Когда всё закончилось, они лежали на столе, на сброшенной одежде, в лучах заката, пробивавшихся сквозь окна. Луна, прижавшись щекой к его груди, слушала, как бьётся его сердце. —Я не пойду на Нагайну, — прошептала она в тишине. — Если ты так этого боишься. У меня есть другая теория. Как мы можем вместе помочь Невиллу. Тео закрыл глаза, и его руки сжали её ещё крепче. —Спасибо, — был весь его ответ, грубый и искренний. — Просто… оставайся со мной. Всегда.

***

Они вернулись не сразу. Прошло достаточно времени, чтобы закатные лучи в классе сменились глубокими сумерками, а в коридорах Хогвартса зажглись факелы. Когда дверь в кабинет директора снова скрипнула, все разговоры мгновенно смолкли. Вошедшие выглядели… иначе. Тео Нотт шагал с привычной для него сдержанной уверенностью, но в его позе не было прежней отстранённой насмешки. Взгляд его был прикован к Луне, которая шла рядом, и в нём читалась не просто ярость или беспокойство, а что-то глубокое, почти первобытное — отметина собственника, защитника, человека, который только что пережил самое большое потрясение в жизни. Луна же светилась. Не в прямом смысле, конечно. Но её обычно мечтательное, рассеянное выражение сменилось нежной, чуть утомлённой сосредоточенностью. Её светлые волосы были немного растрёпаны, на шее и щеках проступали едва заметные розовые пятна. Она не смущалась и не опускала глаз. Напротив, она обвела присутствующих своим широким, ясным взглядом и мягко улыбнулась, будто только что вернулась с увлекательной, но немного утомительной прогулки. Молли Уизли прикрыла рот рукой, обменявшись многозначительным взглядом с Тонкс, которая едва сдержала хихиканье. Сириус Блэк не смог скрыть довольной ухмылки. Нарцисса Малфой, сидевшая с ледяной осанкой, лишь слегка приподняла бровь, но в её взгляде промелькнуло что-то вроде понимания. Рон покраснел до корней волос и уставился на карту на столе, а Гермиона, поймав взгляд Джинни, едва заметно покачала головой, призывая к сдержанности. Гарри, казалось, был просто рад, что они вернулись целыми и, судя по всему, без желания Луны немедленно бросаться на Нагайну. —Всё в порядке? — спросил он, больше из вежливости. —Всё урегулировано, — твёрдо, без тени сомнений, ответил Тео, подводя Луну к свободному стулу и стоя позади неё, положив руки на спинку. Его позиция была красноречивее любых слов. — Луна не будет охотиться на Нагайну. У неё есть… другие предложения по тактике. —Да, — кивнула Луна, её голос звучал так же воздушно, но теперь в нём была твёрдая нота. — Я думаю, вместо того чтобы пытаться убить её напрямую, что очень сложно и опасно, мы можем её дезориентировать. У фестралов есть особый крик, который пугает некоторых магических существ, связанных со смертью. А Нагайна — это осколок души. Я могу попробовать привести несколько фестралов к месту битвы и… попросить их спеть. Когда она будет дезориентирована, Невилл убьет её. В зале на секунду воцарилось ошеломлённое молчание. Просить фестралов спеть. —Это… нестандартно, — наконец произнёс Люпин, пряча улыбку. — Но учитывая, что обычные методы против неё почти бесполезны… почему бы и нет? Теодор, ты сможешь обеспечить Луне прикрытие, пока она будет… налаживать контакт с фестралами? Тео кивнул, и в его глазах вспыхнул холодный, решительный огонёк. —Я ни на шаг не отойду от неё. И любой, кто попытается к ней приблизиться, пожалеет об этом. Его тон не оставлял сомнений. Луна положила свою маленькую руку поверх его, лежащей на спинке стула, в безмолвном, но красноречивом жесте. Этот простой контакт казался более интимным, чем любое публичное объятие. Обсуждение плана возобновилось, но теперь в динамике группы что-то изменилось. Тео, ранее державшийся особняком, теперь активно вступал в дискуссию, но всегда с оглядкой на Луну, как бы проверяя, не слишком ли опасна та или иная тактика для её миссии. А Луна, в свою очередь, периодически вставляла свои замечания — то о том, что определённый участок леса кишит бульбозаврами, которые могут помочь, то о том, что лунный свет в ночь битвы будет особенным и усилит определённые защитные заклинания. Даже профессор МакГонагалл, слушая её, время от времени снимала очки и протирала их, скрывая выражение лица, в котором смешались крайнее недоумение и зарождающаяся надежда. Когда совещание наконец подошло к концу и все начали расходиться, Джинни прошептала Гермионе: —Думаешь, они там… ну, знаешь… это? Гермиона посмотрела на Тео, который, не дожидаясь, пока Луна встанет, уже накидывал на её плечи свой тёмный плащ, заботливо запахивая его спереди. —Да, — тихо ответила Гермиона. — Думаю, да. И, кажется, это именно то, что им обоим было нужно.

***

Люциус Малфой сидел в кресле у камина, в котором, однако, не горел огонь. Он читал толстый фолиант в потрёпанном переплёте — какой-то древний трактат по оккультной символике. При их появлении он не вздрогнул, лишь медленно опустил книгу, положив палец между страниц, чтобы не потерять место. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул сначала по сыну, задержался на его напряжённой позе и защитной руке на пояснице Гермионы, а затем перешёл на неё саму. Он поднялся, отложив книгу в сторону. Его движения были по-прежнему полны изящного, змеиного изящества, но в них не было прежнего высокомерия. Была лишь усталая, ледяная собранность. —Сын. Мисс Грейнджер, — произнёс он нейтрально, кивком головы обозначив приветствие. Гермиона ответила ему лёгкой, но не лишённой достоинства улыбкой. Она не опустила глаза. —Мистер Малфой. Драко на это лишь резко выдохнул через нос, что было явным признаком раздражения. —Люциус, — буркнул он, опуская руку. — Не будем тратить время на церемонии. Мы здесь по делу. Люциус не обратил внимания на тон сына. Его внимание было приковано к Гермионе. —Вы выглядите… восстановившейся, мисс Грейнджер. Что отрадно видеть. Я полагаю, ваше возвращение прошло без эксцессов? —Благодаря вам — да, — ответила Гермиона, подходя ближе. Она чувствовала, как Драко неотступно следует за ней, как тень. — И я хотела бы продолжить наше… обучение. Если вы всё ещё согласны. Времени у нас в обрез, но даже основы продвинутой окклюменции могут быть решающими. Люциус медленно кивнул, его бледные пальцы постукивали по крышке книги. —Я дал слово. И Малфои своё слово держат. Даже когда всё остальное рушится. Мы продолжим с того места, где остановились. Вы пытались создать ментальный щит не от грубого вторжения, а от тонкой, наркотической подачи мыслей — именно так работает большинство техник Пожирателей. Это требует не силы, а… абсолютной ясности. Не дожидаясь дальнейших указаний, Гермиона опустилась на пол в центре комнаты, скрестив ноги по-турецки. Она закрыла глаза, откинула плечи и сделала глубокий, медленный вдох. На её лице появилось выражение сосредоточенного спокойствия. Она погружалась в себя, пытаясь отсечь все лишнее: страх перед битвой, тревогу за друзей, даже теплое, беспокойное присутствие Драко за спиной. Она представляла себе гладкую, чёрную поверхность озера. Ни ветерка. Ни ряби. Пока она медитировала, Люциус подошёл к камину, а Драко остался стоять у двери, прислонившись к косяку, его руки были скрещены на груди, а взгляд метался между отцом и Гермионой. Люциус не глядя на сына заговорил тихо, так, чтобы не нарушить концентрацию Гермионы, но с той интонацией, которая не оставляла выбора — слушать. —Я хочу, чтобы ты понял меня, Драко. Не простил. Понял. Драко лишь сильнее сжал губы, но не прервал его. —Я всегда хотел для тебя лучшего. Всё, что я делал — даже самое отвратительное, — было продиктовано этой мыслью. Война была неизбежна. Силы были слишком неравны. В кого бы ты поверил на моём месте? В малолетнего парнишку с шрамом на лбу, о котором ходили легенды, но который был всего лишь мальчиком? Или в могущественного волшебника, который обещал новый порядок, силу, безопасность для таких, как мы? Я выбрал силу. Я выбрал порядок. Я ошибся в природе этой силы. Но не в желании защитить наш дом. Тебя. Его голос был лишён привычных бархатных интонаций. В нём звучала усталая, горькая прямота. Драко долго молчал, глядя на профиль отца, освещённый тусклым светом из окна. Потом он перевёл взгляд на Гермиону. На её спокойное лицо, на ровное дыхание, на пальцы, расслабленно лежащие на коленях. И его собственное лицо, искажённое внутренней борьбой, постепенно смягчилось. Не от прощения. От осознания. —Я верю в Грейнджер, — наконец произнёс он, и его голос был тихим, но невероятно твёрдым. — Она верила в того «малолетнего парнишку», когда никто другой не верил. И она оказалась права. Она верит, что в тебе ещё есть что-то, за что стоит бороться. И я… я верю ей. Этого достаточно. Для всего. Для этой войны. Для этих уроков. Даже для того, чтобы стоять здесь и слушать тебя. Люциус повернул голову и впервые за весь разговор встретился с сыном взглядом. В его холодных серых глазах что-то дрогнуло. Не радость, не облегчение. Нечто более сложное — признание. Признание в том, что его сын вырос. И вырос не таким, каким он хотел. Возможно, лучшим. —Этого достаточно, — тихо согласился Люциус и снова повернулся к Гермионе. — Теперь замолчи и наблюдай. Учись. Возможно, тебе тоже пригодится, как защитить то, что для тебя дорого. И в тишине кабинета, под присмотром двух Малфоев — одного прошлого, одного настоящего, — Гермиона Грейнджер погружалась в самые тёмные глубины своего разума, чтобы научиться защищать свет, который они все, каждый по-своему, пытались теперь сберечь.