Солнце преступников

Где-то на краю Москвы, в запредельном пространстве, где время текло иначе, а свет призрачно играл на гранях переливчатых кристаллов, собралась небольшая группа. Воланд откинулся на троне, вырезанном из куска утеса. В его руке дымился тот самый мундштук, перед ним же стоял глобус с видом на человечество. Лицо его было задумчиво и слегка устало. Коровьев стоял по правую руку, Азазелло и Бегемот сидели за вырезанным из кристалла столом, обедая захваченными из советского универмага закусками. — Ну что, мессир? — почтительно, но с неизменной ехидцей осведомился Коровьев-Фагот, потирая руки. — Советский следователь оказался крепким орешком. Не сломался, не побежал, не отрёкся. Редкий экземпляр. Бегемот, облизывая лапу, измазанную вареньем, фыркнул: — Упрямый, как осёл! И говорил красиво. Про светлое будущее. Прямо тронул моё кошачье сердце. Хотя... нет, это, кажется, все-таки “Ай-Петри” тронуло, — он картинно охнул, схватившись чистой лапой за грудь. Азазелло, мрачно отпивая из плоской фляги, хрипло проворчал: — Зря вы их отпустили, мессир. Надо было напустить видение посильнее. Пусть бы помнили, с кем шутки плохи. Воланд медленно повернул к нему голову. В зелёном глазу вспыхнула холодная искра. — Ты думаешь, они забудут? Они будут помнить это всю жизнь. Каждый раз, сталкиваясь с низостью, трусостью, ложью — они будут на секунду вспоминать мой бал и мой вопрос. И их вера будет стоить им дороже. Потому что она будет проверенной. — Он отхлебнул из бокала тёмное вино. — Я не сею панику, Азазелло. Я сею... сомнение. А из него произрастает всё что угодно. В том числе — и самая крепкая вера. Эта ночь была... интересным экспериментом. Он замолчал, вглядываясь в земной шар и видя будущий огонь войн и бедствий. Скользя раздраженным взглядом по Стране Советов и ее высоткам, он ухмыльнулся. — Они сами строят свой ад. Моя задача — лишь иногда подсвечивать им строительные материалы. То же касается и следователя. Коровьев перегнулся, словно пытаясь увидеть то же, что и его хозяин. — Мессир, если не секрет, что вы видите в его судьбе? — Арест, лагерь, война, — отчеканил Воланд приговор. — Тяжкие ему предстоят годы. Время покажет, насколько он верен своим убеждениям. *** Где-то в бесконечных сферах, за пределами времени, где свет был не просто отсутствием тьмы, а самой сутью бытия, два спутника вели свою вечную беседу. Пётр, могучий и седой, с ключами в огрубевших руках, хмурил густые брови, глядя в бездну, где мерцал отголосок московских событий. — Упрямый человек, — пророкотал он, и голос его звучал как отдаленный раскат грома. — Стоял как скала. Мог бы стать одним из столпов... каменщиком, что держит своды. Жаль, что вера его — в стены, а не в небо. Иешуа Га-Ноцри, худощавый и светлый, с грустной улыбкой смотрел туда же. Его взгляд, казалось, обнимал весь мир, включая того самого следователя в далёкой Москве. — Он не строит стены, Пётр, — тихо возразил он. — Он ищет дорогу. И сегодня он прошёл важный поворот. Его проверяли на страх — а он показал верность. Его искушали цинизмом — а он ответил надеждой. Разве это не прекрасно? — Он служит системе, что плодит страдание! — возразил Пётр, и ключи в его руках звякнули. — Он служит идее, что, как ему кажется, избавит от страдания, — мягко поправил Иешуа. — Он видит не дальше своего горизонта. Но внутри него горит тот самый огонёк, что не даёт сломаться. Он мог бы отречься от всего в той комнате, спасая себя. Но он предпочёл остаться верным тому, что он понимает под добром. Даже перед лицом... нашего оппонента. Он помолчал, а потом добавил с лёгкой, пронзительной грустью: — Меня всегда больше трогают не те, кто идёт по широкой дороге с полной уверенностью. А те, кто, сбивая ноги в кровь, карабкается по камням своей узкой тропинки, но не сворачивает. Он — из таких. Его проверка только началась. Пётр что-то недовольно пробормотал, но смолк. И они оба продолжили наблюдать — не вмешиваясь, лишь тихо сочувствуя тому, кто внизу, в дымной московской реальности, заваривал себе очередную чашку крепкого чая, готовый к новому рабочему дню.