Солнце преступников

Когда опергруппа и лейтенанты сели в машины, наступал рассвет. Машины, проходящие сквозь утренний туман, напоминали гробы на колесиках. Пока оперативники молчали, уставившись в одну точку, старший лейтенант все крутил в руках обгоревшую карточку. Она была холодной, будто вобравшей в себя весь ледяной мрак той квартиры. — Осталось опросить свидетелей в последний раз, но, боюсь, это дело кончилось. Виновных нет, — тихо произнес он, и слова повисли в воздухе тяжелее любого приговора. Анатолий Аркадьевич резко поднял взгляд. В его обычно живых глазах царила пустота и смутная, невысказанная ярость. — Нет? — его голос скрипнул, как несмазанная пружина. — Они есть, они... вне юрисдикции. Вне зоны досягаемости. Мы не можем арестовать тень, гипноз, насмешку. — Свидетели... — он яростно схватился за последнюю соломинку. — Да, допросить их, еще раз! Может, хоть кто-то... Но он сам не верил в свои слова. Он понимал, что все показания теперь — лишь описание бреда, коллективной галлюцинации. Дело превратилось в папку с листами, исписанными фантазмами, которую невозможно положить на стол начальству. Машина выехала на пустынную площадь. Светало. Дело о банде чернокнижника Воланда повисло в воздухе, как тот самый опер, застывший с наганом в пустой комнате. Оно не закрыто. Оно — прекращено за отсутствием состава преступления. *** Подпись старшего лейтенанта поставила жирную точку в этом абсурде. Папка с делом закрылась с громким стуком. Анатолий Аркадьевич смотрел на утреннюю Москву молча, слегка ссутулившись. — Воланд говорил о низости, — неожиданно начал Градов. — Возможно, порой единственная цена за имение убеждений — проверка их вновь и вновь каждый день? Анатолий повернулся, в его глазах не было огня, только усталость. — Проверка вновь и вновь... — повторил он. — Так оно и есть, товарищ старший лейтенант. Они, эти тени, приходят и уходят. А низость... Она всегда здесь. И против нее партбилет и наган часто бессильны. Он вдруг резко выпрямился, отряхнул шинель, будто сбрасывая с себя пыль временной обители Дьявола. — Но это не значит, что нужно переставать проверять. Как раз наоборот. Он посмотрел на начальника с новым, уже не лихорадочным, а спокойным и твёрдым пониманием. — Значит, завтра мы возьмёмся за новое дело. Обычное. С вредителями, ворами или спекулянтами. С той самой низостью, что попроще. И будем делать своё дело. Как и всегда. — Да. И нечего тут рассусоливать! — ободрился старший лейтенант. — Вся эта чертовщина — это только тени. Тени бесплотны. В сущности, наша твердая вера во что-либо просто задает твердый курс, чтобы вести мозг, как корабль, посреди наваждений. Так и тут. Удивлен, что я там не сломался. Анатолий хмыкнул, и в уголках его глаз появился знакомый огонек. Он поправил фуражку, выпрямившись. — Курс задает, это верно! — он постучал пальцем по виску. — А наваждения — дымовая завеса, чтоб забыли, куда плывем. Вы, товарищ старший лейтенант, не сломались, потому что ваш компас исправен. А их фокусы — они против страха бьют, а против прямолинейной веры у них нет приема! Он взглянул в окно, выглядывая людей подобно соколу, ищущему добычу. - Вон там наше дело - против живого вреда. Старший лейтенант, почувствовав прилив сил, потянулся за другими делами в стопке папок, и внезапно он вспомнил одну важную деталь. Он хлопнул себе по лбу. — Дурак! Голова! Голова Берлиоза! Мы ее так и не нашли! Ее могли забрать те злоумышленники! Надо проверить, не вернули ли ее на место! Анатолий Аркадьевич замер как вкопанный. Его лицо вытянулось, а глаза расширились от осознания упущенного. — Тысяча чертей... - прохрипел он. — Как мы могли упустить! Его взгляд стал острым, цепким. — Они все подстроили! Этот бал, этот дым в глаза — чтобы мы забыли о важнейшей вещественной улике! О теле... вернее, о его отсутствующей части! Он схватился за трубку стоявшего на столе телефона, спешно набирая номер морга. — Это же идеальный способ посмеяться над нами окончательно! Подбросить её в самый последний момент, когда мы уже всё закрыли! Нет уж, мессир Воланд, на этот раз вы просчитались! Ваша любовь к театральным жестам вас и выдаст! Алло, морг №1? Старший лейтенант поднялся, опершись костяшками о стол и следя за выражением лица помощника. Телефонная трубка в руке Соболева казалась игрушечной. Он, напрягшись, слушал, и его энергичная поза постепенно сникла. Лицо, готовое к схватке, медленно осело в недоумении, а затем и в полной растерянности. — Так... — ответил он глухо, — понимаю... Спасибо. Он повесил трубку и молча взглянул на начальника, и в его глазах разверзлась пустота, в которую провалилась последняя надежда на логику и здравый смысл. — Товарищ старший лейтенант... — его голос — тихий, сдавленный шепот. — В морге... произошло... необъяснимое. Он сделал паузу, пытаясь собраться с мыслями. — Со слов дежурного... Сегодня утром, ровно в рассвет, гроб... сам собой открылся. И... недостающая часть тела... голова гражданина Берлиоза... оказалась на месте. Без всяких следов постороннего вмешательства. Дежурный, старый фронтовик, сейчас в состоянии, близком к истерике. Соболев бессильно развел руками. Все его теории, вся его яростная энергия рассыпались в прах перед этим последним, тихим, абсолютно сверхъестественным аккордом. — Они не стали её подбрасывать. Они её... вернули. Аккуратно уложили. Как будто говоря: «Наше расследование окончено. Ваше — тоже». Начальник с досадой сел на место. — Ушли с солнцем, пока мы сидели здесь. А Луна, это солнце преступников, помогала им скрываться до поры. Анатолий Аркадьевич молча кивал, его взгляд устремился в пол кабинета. Он видел там лунный свет на пустом паркете нехорошей квартиры. — Они не преступники, товарищ старший лейтенант, — голос его был глух и лишён всяких эмоций, кроме усталого признания. — Преступники оставляют следы. Они же... оставляют намёки. Признаки. Как Луна оставляет на земле лишь бледный отсвет, по которому нельзя найти само светило. Он медленно поднял на старшего взгляд, и в нём уже не было прежней ярости или недоумения. Лишь холодная, кристальная ясность поражения. — Мы охотились за тенями. А они... они просто играли с нами в салки. И ушли, когда игра им наскучила. Со всеми своими головами, котами и визитками. Он откинулся на спинку стула, и в его позе было странное спокойствие человека, дошедшего до предела и принявшего неизбежное. — Дело закрыто. Не потому, что мы их поймали. А потому, что они позволили нам его закрыть. Всё остальное — уже не наш участок работы.