Голос, которого нет.

Именно эту чужую, хрупкую тишину он теперь нарушил — своим присутствием, своим голосом, обращённым к ней. Риск был безумен. Он преступил собственное железное правило — оставаться незримым духом, голосом без плоти. Но её игра… Эта попытка схватить неистовую душу его музыки, это надрывное, несовершенное, но такое живое звучание… Оно вытянуло его из каменных недр, как растение тянется к первому лучу света. Он повернулся и бесшумно растворился в тёмном проёме за ложей. Потайная дверца закрылась за ним беззвучно, поглотив его тень. Теперь лишь крысы в вентиляционных шахтах и призраки в его собственном воображении могли стать свидетелями его пути вниз, в самое сердце его владений. Аврора вышла на парижскую улицу, где её обступил привычный вечерний гул: крики извозчиков, смех, шарканье шагов по булыжнику. Но всё это казалось ей теперь плоской декорацией, глупой и шумной партитурой после той многомерной, пугающей и манящей тишины, что осталась позади. Она прижала папку с нотами к груди, словно краденое сокровище. Кто он? Сумасшедший? Гений? Дома, запершись в своей крошечной комнатке под крышей, она дрожащими руками развязала ленту. Листы с нотами рассыпались по столу. Музыка, записанная убористым, почти безупречным почерком, жила своей жизнью. Она не просто читала её — слышала. Слышала тот самый бархатный голос, который дирижировал тишиной, слышала вздох обрыва, когда лопнула струна. Это была не просто композиция — это был портрет. Её портрет, написанный звуками: порывистый, страстный, полный нераскрытого потенциала и… страха. Она играла до рассвета. Палец срезало о бумагу, губы слиплись от напряжения, но она не могла остановиться. Каждая фраза была вызовом, брошенным ей лично. Каждый сложнейший пассаж, казалось, говорил: «Сможешь? А это?» И она пыталась — снова и снова, пока пальцы не начинали подрагивать от усталости, а в глазах не рябило от чёрных нот. С первыми лучами солнца, пробивавшимися сквозь пыльное слуховое окно, она рухнула на узкую кровать, не раздеваясь. Папка с нотами лежала у неё на груди, как талисман. Последней мыслью перед провалом в тяжёлый, беспокойный сон был не вопрос «кто?», а вопрос «почему?». Почему ей? Почему эту странную, неземную музыку доверили именно её посредственным, дрожащим от робости пальцам? На следующую репетицию она пришла раньше всех. В глазах горели лихорадочные огоньки недосыпа, но в осанке появилась невидимая сталь. Никого ещё не было: приходили только актёры да хористки, но из музыкантов пока никто не появлялся. Аврора заменила струну на скрипке, стараясь делать всё методично и спокойно, чтобы дрожь в руках не мешала работе. В тишине она могла тщательно настроить инструмент. И наконец это случилось: струна послушно зазвучала в унисон с другими. Аврора закрыла глаза, пытаясь прогнать тревогу. Она надеялась, что сегодня всё пройдёт без происшествий, но больше всего ждала момента, когда снова услышит тот загадочный и в то же время приятный голос незнакомца. Мысленно скрипачка уже пожалела, что не узнала его имя. Если сегодня он снова появится и если Аврора не забудет, то, может быть, спросит, как его зовут. Настроив скрипку, Аврора не убрала её в футляр, а оставила на коленях, нервно поглаживая гриф пальцами. Тишина пустого репетиционного зала давила на уши, но сегодня в ней не было вчерашнего ужаса. Сегодня она была наполнена ожиданием. Каждые несколько минут Аврора поднимала голову, всматривалась в тёмные проёмы дверей и прислушивалась к шагам в коридоре. Первыми пришли виолончелисты — пожилой мсье Пьер с неизменной трубкой (дирекция запрещала курить в театре, но он всё равно умудрялся выпускать дым в открытую форточку) и жизнерадостный юный Жан. Они кивнули Авроре, пробурчали что‑то о погоде и стали разбирать инструменты. Потом подтянулись остальные: альты, контрабасы, флейты. Оркестровая яма постепенно заполнялась привычным гомоном, шорохом пюпитров, кашлем и смехом. Время летело незаметно. На часах пробило девять — до начала репетиции оставалось ровно три минуты, но, на удивление, мсье Лефевр не появлялся, хотя обычно приходил чуть ли не за час до начала. Аврора не могла сосредоточиться: её постоянно клонило в сон. Оркестранты переглядывались, бросая короткие, полные недоумения взгляды на пустой дирижёрский пульт. Мсье Пьер, виолончелист, вынул трубку изо рта и хрипло прокашлялся, нарушая нарастающую тишину. — Чудеса! Лефевр опаздывает? Да он скорее жену похоронит, чем пропустит возможность помыкать нами лишние полчаса. Жан хихикнул. Аврора сидела, вцепившись в гриф скрипки так, что костяшки пальцев побелели. — Аврора, не ты ли замешана в исчезновении Лефевра? — ткнула её в бок первая скрипка. Аврора вздрогнула от неожиданного прикосновения и резко обернулась. Рене, первая скрипка оркестра — высокая, эффектная брюнетка с вечно недовольным выражением лица — смотрела на неё с приторно‑сладкой улыбкой, за которой явно крылось что‑то иное. — Я? — голос Авроры дрогнул. — С чего бы мне быть замешанной? — Ну как же, — Рене пожала плечами, поправляя безупречно уложенные волосы. — Ты вчера задержалась после репетиции. Мы все ушли, а ты осталась. А сегодня наш дражайший дирижёр исчезает. Просто совпадение? Несколько оркестрантов обернулись. Аврора почувствовала, как к щекам приливает кровь. Она ненавидела, когда оказывалась в центре внимания, особенно такого — подозрительного, колючего. — Я просто... я репетировала. Одна. Здесь никого не было. — Одна? — Рене изогнула идеальную бровь. — В пустом театре? Какая преданность искусству. Неужели не страшно? Говорят, по ночам здесь такое творится... — Рене, оставь девочку в покое, — вмешался мсье Пьер, затягиваясь трубкой и выпуская колечко дыма в потолок, несмотря на запреты. — Мало ли где носит этого старого скрягу. Может, в бистро засиделся или с женой поссорился. Нечего на молодёжь бочку катить. Рене фыркнула, но отстала, отвернувшись к своему пюпитру. Аврора благодарно кивнула виолончелисту, но осадок остался. Она снова уставилась на пустой дирижерский пульт, чувствуя спиной любопытные взгляды коллег. Стрелка часов неумолимо ползла. Прошло пять минут, десять. В оркестровой яме нарастал ропот. Кто-то предлагал послать кого-нибудь в дирижерскую, кто-то лениво перебирал струны, извлекая бессвязные обрывки мелодий. Воздух густел от недосказанности. И вдруг тягостное ожидание разорвалось, словно перетянутая струна. Из темного зева кулис, со стороны сцены, послышались шаги. Твердые, уверенные, чуть эхом отдающиеся в пустом зале. Все головы, как по команде, повернулись на звук. Но из полумрака показался не грузный Лефевр с его вечной одышкой и красным лицом, а Шоле, который, судя по всему, решил проведать, как идёт репетиция, поскольку какое-то время стояла тишина. — Месье Шоле? — удивлённо пробормотал кто-то из альтистов. Новый директор оперы — человек с цепким взглядом и вечной полуулыбкой, за которой невозможно угадать истинных мыслей — остановился у барьера оркестровой ямы. Он окинул взглядом притихших музыкантов. — Господа, что происходит? — он сделал паузу, словно подбирая слова, — почему я слышу тишину вместо оркестра? — Месье Лефевр… его нет, — ответил кто-то из глубины оркестра. Шоле медленно обвел взглядом яму, словно проверяя, не прячется ли дирижер за контрабасом. Его губы тронула едва заметная усмешка. — Это я уже вижу. Вопрос в другом: где он? Молчание. Оркестранты переглядывались, пожимали плечами. Рене театрально вздохнула. — Мы надеялись, что вы нам скажете, месье директор. В оркестровой яме повисла напряжённая тишина. Шоле продолжал стоять у барьера, барабаня пальцами по полированному дереву. Этот нервный, отрывистый стук отдавался в висках Авроры громче, чем любой барабанный бой. — Значит, никто ничего не знает, — подвёл итог Шоле, и в его голосе послышалась странная нотка — не то удовлетворения, не то раздражения. — Прекрасно. Просто прекрасно. Дирижёр главного оркестра Парижской оперы исчезает, словно призрак, а музыканты только плечами пожимают. Он развернулся и зашагал прочь, но на полпути остановился и бросил через плечо: — Ждите здесь. Я пошлю за Лефевром на квартиру. И чтобы ни один инструмент не покинул яму до моего возвращения. Когда его шаги стихли в коридоре, оркестр взорвался шёпотом. — Это уже слишком, — возмущённо зашипела флейтистка мадам Дюбуа, женщина лет пятидесяти с вечно накрашенными ярко-алыми губами. — Чтобы нас держали здесь, как школьников! — А что ты хотела? — хмыкнул мсье Пьер, пряча трубку в карман. — Новые порядки. Шоле теперь здесь царь и бог. Рене, сидевшая в двух пюпитрах от Авроры, снова обернулась. Её тёмные глаза блестели нездоровым любопытством. — А наша маленькая Аврора что-то побледнела, — пропела она сладким голосом. — Уж не знаешь ли ты больше, чем говоришь? — Оставьте меня в покое, — выдохнула Аврора, но вышло слабо, почти жалобно. — Господа, господа! — вмешалась Жозефина. — Прекратите этот балаган. Месье Лефевр, может, задержался по семейным обстоятельствам. А вы, Рене, вместо того чтобы травить девчонку, лучше бы партию проверили — в прошлый раз вы в третьей части два раза сбились. Время тянулось мучительно медленно. Каждая минута ожидания превращалась в маленькую вечность. Аврора сидела, невидящим взглядом уставившись в ноты, которые помнила уже наизусть — до вчерашнего вечера. Теперь же перед её мысленным взором стояли совсем другие строки, таинственная рукопись, спрятанная дома под матрасом, словно запретное любовное письмо, которое нельзя доверить даже ветру. Рене, уязвлённая замечанием Жозефины, фыркнула и демонстративно уткнулась в свою партию, но Аврора краем глаза видела, как та то и дело бросает на неё быстрые, цепкие взгляды. Эта женщина явно не собиралась оставлять её в покое. Прошло ещё четверть часа. Напряжение в оркестровой яме достигло предела, когда в дверях снова появился Шоле. — Господа, — начал он, и его голос эхом разнёсся по притихшему залу. — Месье Лефевра нет дома. — И что же нам теперь делать? — наконец тихо спросила Аврора. — А сейчас вам придётся проявить себя, мадемуазель Ламотт, — Шоле перевёл на неё свой тяжёлый, изучающий взгляд. — Или вы предпочитаете сидеть сложа руки и ждать у моря погоды, пока театр несёт убытки? Аврора почувствовала, как кровь прилила к щекам. Все взгляды снова устремились на неё — кто-то с любопытством, кто-то с насмешкой, кто-то с откровенным злорадством. — Я… я не понимаю, месье директор, — пробормотала она, вцепившись в скрипку, как в спасательный круг. — Я предлагаю вам возглавить оркестр сегодня, — спокойно произнёс Шоле, и эти слова упали в тишину, как камень в стоячую воду. Оркестранты ахнули. Рене издала нервный смешок, мгновенно оборвавшийся под тяжёлым взглядом директора. — Это шутка? — выдохнул кто-то с задних рядов. — Я никогда не шучу, когда речь идёт о моём театре, — отрезал Шоле. — Мадемуазель Ламотт — талантливый музыкант, и сегодня у неё есть возможность это доказать. Если, конечно, у кого-то есть возражения? Аврора, я читал твою биографию, и помимо скрипачки ты имеешь ещё большой опыт в дирижировании. Аврора похолодела. Дирижирование? Да, в консерватории она посещала класс оперно-симфонического дирижирования — это было обязательным условием для всех скрипачей на выпускном курсе. Она даже провела два студенческих концерта, когда заболел их профессор. Но то было в учебном зале, среди таких же студентов, как она, где промахи прощались, а ошибки списывались на молодость. Здесь же, в яме Парижской оперы, сидели матерые волки, игравшие под управлением лучших дирижёров Франции. — Месье Шоле, я... — начала Аврора, но директор уже поднял руку, останавливая её возражения. — Никаких «но», мадемуазель. — Он перевёл взгляд на оркестр. — Господа, прошу любить и жаловать, ваша новая... временная дирижёр. Шоле развернулся и вышел, оставив после себя гробовую тишину, которую через мгновение разорвал возмущённый гул. — Это неслыханно! — воскликнула мадам Дюбуа, забыв про свои ярко-алые губы и приоткрыв их в искреннем возмущении. — Чтобы какая-то девчонка, третья скрипка, вставала за пульт? — Тише, мадам, тише, — примирительно поднял руки мсье Пьер, но даже в его голосе слышалось сомнение. — Может, у неё и правда получится? Шоле просто так бы не предложил. — Получится? — взвизгнула Рене, вскакивая с места так резко, что её стул с грохотом опрокинулся. — Да она ноты путает! Она играет как... как мышь под метлой! И вы хотите, чтобы я — я, первая скрипка! — подчинялась этой... этой... — Этой — кому? — закончила за неё Аврора. — Рене, а ты можешь разве предложить другую кандидатуру или ты сама можешь справиться с оркестром? — вступил в разговор Шоле, при этом вопросительно глядя на Рене. — Я? — Рене запнулась, её идеально очерченные брови взлетели вверх. — Месье Шоле, я скрипачка, а не дирижёр. Моё дело — играть, а не размахивать палочкой перед этими... — она повела рукой, указывая на оркестр, но вовремя прикусила язык. — Вот именно, — жёстко оборвал её Шоле. — Вы играете. А мадемуазель Ламотт, как выясняется, имеет дирижёрское образование. Так что прошу всех занять свои места и приготовиться. Время — деньги, господа, а Опера не может позволить себе простаивать из-за исчезновения одного человека, пусть даже и дирижёра. Аврора стояла как вкопанная, чувствуя, как подкашиваются ноги. Скрипка в её руках казалась вдруг невероятно тяжёлой, а воздух в яме — спёртым, почти непригодным для дыхания. Тридцать пар глаз буравили её со всех сторон: враждебные, насмешливые, любопытные, равнодушные. И только Жозефина смотрела на неё с чем-то, отдалённо напоминающим ободрение. — Ну что ж, мадемуазель Ламотт, — мсье Пьер первым нарушил тишину, усаживаясь обратно на свой стул и поправляя виолончель. — Не держи оркестр в напряжении. Иди вставай за пульт, раз уж сам директор велел. — Я... я не могу, — выдохнула Аврора, пятясь назад. — Это ошибка. Я не готова. — А кто вообще бывает готов к такому? — философски заметил контрабасист, пожилой мужчина с огромными прокуренными усами. — Жизнь, она не спрашивает, готова ты или нет. Она просто ставит тебя перед фактом. Рене с грохотом подняла свой стул и демонстративно села, скрестив руки на груди. — Ну давай, — процедила она сквозь зубы. — Повесели нас. Посмотрим, как эта мышь будет учить орла летать. Аврора перевела взгляд на пустой дирижёрский пульт. Он стоял на возвышении, отделявшем оркестровую яму от сцены, — маленький деревянный пюпитр с разложенной партитурой, которую вчера дирижировал Лефевр. Обычный пульт. Но сейчас он казался ей эшафотом. Сделать шаг. Ещё один. Скрипка в руках мешала, но положить её было некуда — футляр остался на стуле. Аврора всё-таки остановилась и тяжело вздохнула. — А кто же займёт моё место третьей скрипки? — Аврора обвела растерянным взглядом оркестр, и в этом вопросе прозвучала не столько забота о партии, сколько отчаянная попытка потянуть время, найти хоть какую-то зацепку, чтобы отсрочить неизбежное. В оркестре повисла короткая пауза. Музыканты переглядывались, пожимая плечами. Действительно, кто? Рене, конечно, не сдвинется с первого пульта добровольно, а остальные... — У меня есть знакомый, который играет на скрипке! — выкрикнул Жан, юный виолончелист, и тут же осекся под тяжелым взглядом мадам Дюбуа. — Ну... то есть он не профессионал, конечно, но... — Замолчите, Жан, — оборвала его флейтистка. — Вы предлагаете привести в оркестр первого встречного? Это вам не ярмарочный балаган. — Мадемуазель Ламотт, — голос мсье Пьера прозвучал неожиданно твердо и властно, заставив всех обернуться. Старый виолончелист поднялся со своего места, держа смычок как трость. — Вы задали правильный вопрос. Но сейчас не время искать замену третьей скрипке. Сейчас время решать — возьмете ли вы на себя ответственность или предпочтете спрятаться за свою робость, как за ширму. Аврора смотрела на него, и в его выцветших глазах читалось что-то, чего она не ожидала увидеть — не жалость, не насмешку, а суровое уважение пополам с вызовом. — Я... — начала она. — Не «я», — перебил он. — Оркестр. Театр. Музыка. Забудьте о себе хоть на минуту, дитя мое. Партию третьей скрипки кто-нибудь сыграет, невелика хитрость. А вот дирижера у нас нет. И если вы сейчас откажетесь, Шоле приведет какого-нибудь заезжего шарлатана, который будет махать палочкой, не слыша ни единой ноты. Вы этого хотите? Аврора молчала. В голове крутились обрывки мыслей, страхов, сомнений. — Мне надо подумать, дайте время, желательно до завтрашнего утра. Я тогда дам точный ответ, а сейчас... — запнулась Аврора, глядя в пол, пытаясь придумать, как завершить фразу. — А сейчас можете расходиться, но чтобы завтра все пришли сюда. Её слова повисли в воздухе, вызвав волну изумлённых переглядываний. Предложение разойтись посреди рабочего дня, да ещё и в такой неопределённой ситуации, было настолько неожиданным, что даже мадам Дюбуа на мгновение потеряла дар речи. — Это что ещё за новости? — фыркнула Рене, первой придя в себя. — Ты теперь ещё и расписание будешь устанавливать, великая дирижёр? — Я предлагаю... — Аврора наконец подняла взгляд от пола и встретилась с насмешливыми глазами первой скрипки. — Я предлагаю вариант, который устроит всех. Мне нужно время, чтобы подготовиться, изучить партитуры Лефевра и привести мысли в порядок. В оркестре поднялся невообразимый шум. Одни возмущались, другие пожимали плечами, третьи уже начали собирать инструменты — всё равно репетировать без дирижёра бессмысленно. Рене вскочила с места, явно намереваясь высказать всё, что она думает о "наглой выскочке", но мсье Пьер властным жестом остановил её. — Мадемуазель Ламотт права, — неожиданно громко заявил старый виолончелист, и его густой бас перекрыл гомон. — Без дирижёра мы только время потеряем. Пусть готовится. А мы... — он обвёл оркестр тяжёлым взглядом, — мы подождём до завтра. Ровно в девять утра все должны быть на местах. И без опозданий. — С каких это пор вы здесь командуете, Пьер? — взвизгнула Рене, но в её голосе уже не было прежней уверенности. — С тех пор, как я играю в этом оркестре дольше, чем некоторые здесь живут на свете, — спокойно парировал он. — И если мадемуазель Ламотт берёт на себя смелость просить время на подготовку, я предлагаю проявить уважение к этому решению. Или вы предпочитаете, чтобы завтра она опозорилась при всех, а вместе с ней и весь оркестр? Рене открыла рот, чтобы возразить, но под тяжелым взглядом старого музыканта лишь фыркнула и отвернулась, демонстративно зачехляя свою скрипку. Оркестранты нехотя начали расходиться. Кто-то бросал на Аврору любопытные взгляды, кто-то откровенно насмешливые, но большинство просто хотели поскорее покинуть театр с его странной атмосферой и загадочными событиями. Жозефина, проходя мимо, легонько коснулась плеча Авроры. — Держись, — шепнула она. — Ты всё правильно сделала. Завтра покажешь им всем. — Жозефина, я не смогу. Мне становится плохо от одной мысли, что я буду дирижёром этого оркестра, пусть даже временно. Я не профессионал в этом деле, — произнесла Аврора дрожащим голосом. О боже, как она сейчас боялась! Оркестранты покидали яму медленно, будто надеясь, что в последний момент случится чудо и объявится Лефевр, снимая с них всех это неловкое ожидание. Но чуда не произошло. Гул голосов стихал в коридорах, хлопала входная дверь, и вот уже тяжёлая театральная тишина снова начала завоёвывать пространство. Жозефина задержалась на мгновение, погладила Аврору по руке своей тёплой, сухой ладонью. — Трусиха, — сказала она беззлобно, почти ласково. — Все великие трусили. Но они выходили и делали. А ты выйдешь завтра и сделаешь. Я в тебя верю, даже если ты сама в себя не веришь. Она ушла, цокая каблучками по полу. На удивление, танцовщицы каким-то образом ещё репетировали даже без музыки. Карлотта же решила не петь, ведь репетиции, как она говорила, ей не нужны. Но хотя бы стук пуантов раздавался на сцене, напоминая, что она здесь не одна. Её шаги стихли, оставив Аврору одну в оркестровой яме, похожей на опустевший окоп после боя. Сцена над ней жила своей жизнью — оттуда доносились приглушённые голоса, отрывистые команды балетмейстера, сухой стук пуантов, повторяющих одно и то же па. Сквозь щели в половицах сцены сыпался мелкий мусор, кружась в косых лучах софитов, пробивавшихся сквозь пыльный воздух. Аврора стояла неподвижно. Скрипка в руках казалась теперь не инструментом, а спасением — единственным знакомым предметом в мире, который вдруг перестал подчиняться законам логики. Вчера — таинственная партитура, лопнувшая струна, голос из темноты. Сегодня — исчезнувший дирижёр и предложение, от которого у неё подгибались колени. Она медленно опустилась на стул, который только что занимала, и уткнулась лбом в прохладный гриф скрипки. — Что происходит? — прошептала она в дерево. — За что мне всё это? Тишина не ответила. Только где‑то наверху балетные па продолжали своё монотонное, бесконечное «раз‑два‑три, раз‑два‑три». Сколько она так просидела — минуту, пять, десять? — Аврора не знала. Очнулась оттого, что кто‑то тронул её за плечо. Она вздрогнула и резко подняла голову. Перед ней стоял пожилой мужчина в рабочей блузе, с метлой в руках и недовольным выражением лица — один из театральных служителей, которых никто никогда не замечал, но без которых театр давно бы зарос грязью и паутиной. — Мадемуазель, — сказал он хрипло, — репетиция‑то кончилась? Мне яму подметать надо. — Да, да, конечно, — Аврора вскочила, лихорадочно хватая футляр и рассыпавшиеся было ноты Лефевра, которые она так и не успела убрать. — Простите, я уже ухожу. Она выскочила из ямы, чуть не споткнувшись о низкий барьер. Тут же, извинившись, она забрала партитуру с пюпитра и поднялась на сцену, где уже после репетиции расхаживали танцовщицы и актёры. Первой попавшейся Авроре под руку оказалась молодая девушка с русыми волосами, заплетёнными в небрежный пучок. На лице её играла улыбка, а под нос она что‑то напевала. Точно, это была Кристина Даэ. Аврора лично с ней не была знакома, но слышала о ней и даже однажды общалась. Кристина была достаточно добра и легко находила общий язык с окружающими. — Кристина, — неуверенно позвала её Аврора, чувствуя, что мешает ей работать: девушка как раз складывала костюмы актёров. — Прости, что отвлекаю. Кристина подняла голову, и её лицо осветилось приветливой улыбкой, которая, казалось, могла растопить даже самый холодный парижский вечер. — Аврора! — воскликнула она, откладывая в сторону пышную юбку какого‑то сценического платья. — Ты меня нисколько не отвлекаешь, поверь. Я уже заканчиваю. А ты чего такая бледная? Случилось что? Аврора подошла ближе и опустилась на край сундука с реквизитом, всё ещё прижимая к себе скрипку, как ребёнок — любимую игрушку. Кристина присела рядом, обеспокоенно вглядываясь в её лицо. Её глаза — большие, серые, с каким‑то внутренним светом — смотрели с таким искренним участием, что у Авроры вдруг защипало в носу от подступивших слёз. — Кристин, я, кажется, схожу с ума, — выдохнула она. — Или уже сошла. Прости, что я такая… Ладно, ещё раз прости. Я хотела бы узнать: месье Лефевр так и не появлялся? Ты не пересекалась с ним? Кристина на мгновение замерла, её улыбка сползла с лица, а взгляд стал задумчивым. Она покачала головой, и русый локон выбился из пучка, упав на лоб. — Лефевр? Нет, дорогая. Сегодня его точно никто не видел. Да и вчера, если честно, он ушёл злой. — Ясно, — ответила Аврора, опустив голову. Теперь вся надежда пропала: Лефевр вряд ли вернётся. Если он не появится, ей придётся вести оркестр. Одна ошибка может разрушить её карьеру. Кристина внимательно посмотрела на Аврору, отметив её осунувшееся лицо и лихорадочный блеск в глазах. Она осторожно коснулась руки Авроры. — Ты дрожишь. Пойдём, я провожу тебя до буфета, присядешь, выпьешь воды. Ты на ногах не стоишь. Аврора хотела отказаться, но ноги и правда подкашивались, а перспектива остаться одной в этом огромном театре, где тени жили своей жизнью, пугала сейчас больше, чем вчерашний голос из темноты. — Только если тебя не затруднит, — пробормотала она, снова поймав себя на этом дурацком рефлексе — извиняться. — Перестань, — мягко оборвала её Кристина, подхватывая со скамьи лёгкую шаль. — Сейчас я доработаю, и пойдём. Кристина ловко расправила последнюю юбку, повесила её на плечики и, подхватив шаль, подошла к Авроре. — Пойдём. Буфет ещё открыт, мадам Элизабет всегда задерживается, когда идут балетные репетиции — ей нравится смотреть, как молодые танцовщики мучаются у станка. Говорит, это напоминает ей молодость. Они вышли из‑за кулис и направились по длинному коридору, освещённому редкими газовыми рожками. Их шаги отдавались эхом по коридору. — Ты какая-то потерянная, — тихо заметила Кристина, заглядывая ей в лицо. — Это из-за Лефевра? Или... случилось что-то ещё? Аврора колебалась. Рассказывать ли о вчерашнем? О нотах, о голосе, о странном разговоре в пустом зале? Кристина, конечно, добра, но не сочтёт ли она её сумасшедшей? Или, того хуже, не пойдёт ли к дирекции с этой историей? — Лефевр исчез, — выдохнула Аврора вместо ответа. — А Шоле... Шоле предложил мне занять место Лефевра завтра на репетиции. Кристина остановилась так резко, что Аврора чуть не налетела на неё. — Что? Ты? Дирижировать? — Тише, — зашипела Аврора, оглядываясь. — Не кричи на весь театр. — Прости, прости, — Кристина прижала ладони к щекам, но глаза её расширились от изумления. — Но это же... это невероятно! Аврора, это же шанс! — Шанс опозориться, — мрачно поправила её Аврора. — Кристин, ты слышала, как я играю? Я третья скрипка. Третья! А они — матерые волки, которые при желании могут сожрать меня с потрохами и не подавиться.