Голос, которого нет.

Кристина мягко, но настойчиво взяла Аврору под руку и повела дальше по коридору. Её шаги были лёгкими, почти неслышными — сказалась балетная выучка, — в то время как Аврора спотыкалась на каждом стыке каменных плит. — Глупости, — твёрдо сказала Кристина. — Во‑первых, Шоле не дурак. Он бы не предложил тебе это место, если бы не был уверен, что ты справишься. А во‑вторых... — она понизила голос до шёпота, — ты думаешь, эти "матерые волки" не знают, что происходит? Рене, конечно, будет плеваться ядом, но остальные... они же понимают: если ты провалишься, следующий дирижёр, которого приведёт Шоле, может оказаться таким, что они вспомнят тебя с нежностью. — Спасибо, утешила, — криво усмехнулась Аврора. — Значит, моя главная задача — не провалиться настолько, чтобы они молились на приход нового тирана. Кристина толкнула дверь буфета, и их окутал тёплый воздух с запахами кофе, сдобы и ещё чего‑то неуловимо домашнего. Мадам Элизабет, полная женщина с добрым лицом и седыми буклями, колдовала за стойкой, поглядывая в сторону приоткрытой двери в зал, откуда доносилась глухая музыка — там до сих пор репетировали танцовщицы. — Девочки мои! — всплеснула она руками. — Кристина, дорогая, а я уж думала, ты сегодня не заглянешь. А это кто с тобой? Батюшки, да вы же обе белее стен! Садитесь, садитесь, я вам сейчас чаю тёплого налью с мёдом и лимоном, — закончила мадам Элизабет, уже пододвигая к ним тяжёлые фарфоровые чашки, расписанные золотыми завитками. Они устроились за маленьким столиком в углу, подальше от входа. Кристина благодарно кивнула мадам Элизабет, принимая чашку, и с наслаждением сделала глоток. Аврора же лишь грела ладони о горячий фарфор, не в силах оторвать взгляда от танцующих в чае бликов света. — Хотя, может, это мой организм так действует на меня, — пробормотала себе под нос Аврора. — Что? — А, ничего, это просто мысли вслух, — ответила Аврора, тяжело вздохнув. — Я на самом деле всю ночь просто не спала, вот, может, и побледнела. — Всю ночь? — Кристина всплеснула руками, едва не расплескав чай. — Аврора! Это же невозможно! Ты хоть понимаешь, что голодный, не спавший музыкант — это как скрипка без струн? Красиво, но бесполезно! Аврора виновато улыбнулась, отводя взгляд. Она не могла рассказать Кристине о таинственной партитуре — по крайней мере, не здесь, не сейчас. Слишком много необъяснимого навалилось за последние сутки, и слова застревали в горле, как кости. — Знаю, — тихо ответила она. — Но я никак не могла уснуть. Всё думала о завтрашнем дне и как он пройдёт, а по итогу так сильно задумалась, что не заметила, как и время пролетело. Видимо, я начинаю сходить с ума в этом театре. — Сходить с ума в этом театре? — переспросила Кристина. — Ага, я начинаю слышать какие‑то голоса, — призналась наконец Аврора, — только прошу, не сдавай меня полиции или врачам. — Голоса? — Кристина не рассмеялась и не отшатнулась, как поступили бы многие на её месте. Наоборот, её глаза вспыхнули неподдельным, почти детским любопытством. Она подалась вперёд, понизив голос до заговорщицкого шёпота: — Какие голоса? Здесь, в Опере? Аврора прикусила губу, мгновенно пожалев о своей откровенности. Но слово не воробей — вылетело, и теперь его не поймаешь. Она принялась нервно теребить кружевной край рукава, чувствуя, как щёки заливает краска смущения. — Глупости, — пробормотала она, пряча взгляд в чашке с остывающим чаем. — Не обращай внимания. Это я от усталости. Нервы, бессонница — вот и чудится всякое. Кстати, как у тебя идут дела? Кристина не сводила с Авроры внимательного, изучающего взгляда. Она явно чувствовала, что та не договаривает, но с присущим ей тактом не стала давить. Вместо этого она мягко улыбнулась и откинулась на спинку стула, делая вид, что приняла объяснение про «нервы и бессонницу». — Дела? — Кристина задумчиво покрутила в пальцах ложечку. — Да всё по-старому. Ничего не изменилось с того момента, как я пришла. — А Карлотта? — спросила Аврора, приподняв одну бровь. — Карлотта тебя учит петь? Насколько мне известно, то тебя именно сюда и послали, чтобы ты училась петь. — Карлотта? — Кристина издала тихий, мелодичный смех, в котором, впрочем, слышалась едва уловимая горечь. — О, ma chérie, Карлотта считает, что учить петь можно только соловьёв, а не «гадких утят», как она выразилась в мою первую неделю здесь, но вместо того чтобы меня прогнать, она мне предложила работать у неё костюмершей. — Костюмершей? — Аврора изумлённо подняла брови, на мгновение забыв о собственных тревогах. — Но ты же певица, Кристина! Твой голос... я слышала тебя однажды, когда ты репетировала в малом зале. Кристина благодарно улыбнулась, но в её глазах мелькнула тень. — Для примы я слишком... простая, — сказала она, тщательно подбирая слова. — Непростая, просто Карлотта боится, что кто‑то когда‑нибудь займёт её место, поэтому она не берёт учеников, — ответила Аврора, глядя на ложку в своём чае. — Да и, если честно, эта мадам не поёт, а только орёт фальцетом. Кристина смотрела на Аврору широко раскрытыми глазами, в которых боролись изумление и едва сдерживаемый смех. — Аврора! — выдохнула она, прикрывая рот ладошкой. — Ты не можешь так говорить о примадонне! Если кто‑нибудь услышит… — А кто услышит? — Аврора обвела взглядом пустой буфет. Мадам Элизабет была занята своим кофе, а остальные посетители, если и были, то предпочитали держаться подальше от разговора двух молодых девушек. — Карлотта сейчас, наверное, в своей гримёрке: считает бриллианты или пересчитывает любовников. До неё отсюда далеко. Кристина не выдержала и тихо рассмеялась — тем заразительным смехом, от которого даже у самого хмурого человека на душе становилось светлее. — Ты невозможна, — сказала она, промокая уголки глаз платочком. — Сначала голоса слышишь, потом приму критикуешь. И после этого говоришь, что это не ты сходишь с ума, а театр? Аврора позволила себе слабую улыбку. С Кристиной было легко — удивительно легко для человека, которого она почти не знала. В этой девушке чувствовалась какая‑то врождённая доброта, не показная, а настоящая — та, что не требует слов и проявляется в каждом жесте, в каждом взгляде. — Карлотта, конечно, капризная, — продолжила Кристина уже серьёзнее, помешивая ложечкой чай, — но голос у неё действительно сильный. — Но, Кристина, это даже не пение, — понизила голос Аврора, слегка наклонившись вперёд. — Я много раз слышала пение в консерватории и уж точно различу, где лучше, а где хуже. Её голос — нечто по сравнению с тем, что я слышала у тебя. Твой голос создан для академического вокала, а Карлотте, может, подойдёт больше эстрадный. — Тише ты! — Кристина испуганно оглянулась на мадам Элизабет, но та лишь убаюкивающе покачивала головой у плиты, занятая своими мыслями. — Если тебя кто‑то услышит, Карлотта сделает всё, чтобы тебя уволили. Она нанимает десяток свидетелей, которые поклянутся, что ты оскорбляла её не только как певицу, но и как женщину. — А вот как женщину я её как раз не трогаю, — хмыкнула Аврора, но в её голосе не было злорадства, только усталая ирония. — Пусть себе носит бриллианты и меняет поклонников. Мне до этого нет дела. Меня волнует только одно: смогу ли я завтра взять в руки дирижёрскую палочку или сломаюсь под взглядами этих тридцати пар глаз. Кристина накрыла своей ладонью руку Авроры. Её пальцы были тёплыми, несмотря на прохладу буфета. — Сможешь, — сказала она просто, с той убеждённостью, которая не требует доказательств. — У тебя получится, потому что у тебя нет выбора. Иногда это единственная причина, которая работает. — Философия нищих духом? — усмехнулась Аврора. — Философия выживших, — поправила Кристина. — Я здесь всего несколько месяцев, но уже поняла: в Опере выживают не самые талантливые и не самые сильные. Выживают те, кто умеет вставать после каждого падения. Театр — это клетка с хищниками. И если ты покажешь слабость, тебя сожрут. Аврора вздрогнула от этой мрачной, но точной метафоры. Кристина говорила тихо, спокойно, но в её глазах читался опыт, который приобретается не за несколько месяцев работы костюмершей. Опыт того, кто уже не раз смотрел в глаза бездне и не отводил взгляда. — Откуда ты знаешь такие вещи? — вырвалось у Авроры прежде, чем она успела подумать. Кристина отвела взгляд, её пальцы на мгновение сжались вокруг чашки. В буфете повисла короткая, но очень выразительная пауза. — Знаю, — просто ответила она, и в этом слове поместилось всё: и прошлое, о котором она не говорила, и настоящее, в котором выживала, и будущее, в которое, видимо, боялась заглядывать. Аврора не стала расспрашивать. Бывают моменты, когда вопросы неуместны, когда молчание говорит громче любых слов. Она лишь кивнула и сделала глоток остывшего чая, чувствуя, как терпкая жидкость обжигает горло. — Знаешь, — вдруг сказала Кристина, возвращаясь к прежнему, более лёгкому тону, но в глазах её всё ещё мерцала та самая тень, — говорят, что в этом театре каждому даётся ровно столько испытаний, сколько он может вынести. И если тебе выпало дирижировать оркестром в двадцать лет, значит, кто‑то наверху очень в тебя верит. — Или очень хочет посмотреть, как я упаду лицом в грязь, — мрачно пошутила Аврора. — И это тоже, — Кристина улыбнулась, но улыбка вышла грустной. — Но даже если упадёшь, ты же встанешь, правда? Ты же не из тех, кто остаётся лежать? — Встану, — сказала она твёрже, чем ожидала. — Придётся. — Вот и славно, — Кристина допила свой чай и поднялась. — А теперь иди домой. Выспись. Завтра тебе понадобятся все силы. Аврора допила остывший чай, чувствуя, как тепло разливается по телу. Она поднялась, опираясь на край стола, и вдруг почувствовала головокружение — слишком резко, слишком быстро. — Осторожно, — Кристина подхватила её под локоть. — Дойдёшь сама или проводить до выхода? — Дойду, — Аврора благодарно сжала её руку. — Ты и так со мной столько времени потеряла. — Перестань, — Кристина покачала головой, поправляя выбившуюся прядь. — Если что — я буду за кулисами. Аврора благодарно кивнула, сжимая тёплую ладонь Кристины в своей похолодевшей руке. Этот простой жест — прикосновение другого человека, полное участия и без всякой задней мысли — стоил сейчас больше, чем любые слова поддержки. — Спасибо, — тихо сказала она, и в этом слове было всё. Кристина лишь улыбнулась в ответ той самой улыбкой, которая, казалось, могла разогнать тучи над Парижем. Она проводила Аврору до дверей буфета и на прощание легонько сжала её пальцы. — До завтра. И помни: ты не одна. Аврора вышла в коридор, и сразу же её обступила та особенная театральная полутьма, которая днём казалась просто недостатком освещения, а вечером превращалась в живое, дышащее существо. Скрипачка ускорила шаг. Футляр со скрипкой больно бил по ноге, но она не смела замедлиться. — Где же тот голос в голове, когда он так нужен? — вздохнула себе под нос Аврора. Она почти выбежала на улицу, жадно глотая прохладный вечерний воздух, словно вынырнула из глубокого, тёмного омута. Париж шумел привычной жизнью: где‑то грохотала конка, торговец на углу выкрикивал цены на устриц, пара влюблённых, хихикая, нырнула в подворотню. Аврора остановилась, прислонившись спиной к холодной каменной стене театра, и перевела дух. Странное дело — этот шумный, суетливый город казался ей сейчас менее реальным, чем тишина, оставшаяся за тяжёлыми дверями Оперы. Дома, в своей каморке, она первым делом зажгла все три свечи, что у неё были, — отчаянный жест человека, пытающегося отогнать тьму не только из комнаты, но и из собственной головы. Папка с нотами по‑прежнему лежала под матрасом. Аврора протянула руку, чтобы достать её, но пальцы замерли в дюйме от кружевного покрывала. Нет. Сначала — сон. Иначе она просто упадёт завтра лицом в партитуру. Она погасила две свечи, оставив лишь одну, и рухнула на кровать, даже не раздеваясь. Сон пришёл мгновенно — тяжёлый, без сновидений, похожий на глубокий обморок. *** Это была худшая ночь. Аврора плохо спала: её то бросало в жар, то знобило, а позже она вовсе не смогла сомкнуть глаз и пролежала до утра, глядя в потолок. Помимо плохого настроения и бледности, Аврора также имела синяки под глазами, которые не мог скрыть даже тонкий слой пудры, что она наспех наложила перед зеркалом. Голова гудела от усталости, но в этом гуле, как назло, не было ни единой ноты той таинственной партитуры, которую она выучивала почти всю прошлую ночь. Только пустота и ватная тяжесть. Аврора оделась механически, застегнула пуговицы пальто дрожащими пальцами, дважды проверила, взяла ли партитуру Лефевра, которую вчера забрала с пульта, — официальную, скучную, правильную. Рукопись Призрака осталась под матрасом. Улица встретила её серым, хмурым утром. Парижское небо нависало низко, обещая если не дождь, то тот снег, который будет сопровождаться ледяным ветром, что пробирает до костей. Фиакры гремели колёсами по булыжной мостовой, куда‑то спешили люди с озабоченными лицами, а Авроре казалось, что она движется сквозь сон — медленно, неуклюже, не в такт этому суетливому миру. Когда она подошла к театру, часы на ближайшей колокольне пробили без четверти девять. Она не опоздала. Но и не пришла раньше всех, как планировала. У служебного входа уже курили несколько рабочих сцены и, заметив её, как‑то странно переглянулись. Один из них, пожилой, с прокуренными усами, даже приподнял кепку — жест, которого Аврора никак не ожидала от театральной обслуги. Второй же, молодой парень с веснушчатым лицом, смотрел на неё с каким‑то благоговейным любопытством, словно она была не просто третьей скрипкой, а по меньшей мере солисткой, приехавшей с гастролей из самого Милана. — Доброе утро, мадемуазель, — хором поздоровались они, и от этого неожиданного унисона Аврора споткнулась на ровном месте. — Д‑доброе, — пробормотала она, чувствуя, как щёки заливает краской, которую не скрыть никакой пудрой. Она почти вбежала в театр, спасаясь от этих провожающих взглядов. Внутри было тихо — только где‑то далеко, в лабиринтах коридоров, слышались приглушённые голоса да шарканье метлы по каменному полу. Тишина давила на уши, напоминая о вчерашнем вечере, о голосе из темноты, о вздохе, полном тоски. Аврора невольно подняла голову, всматриваясь в тени на потолке. Ничего. Только лепнина да тусклый свет газовых рожков. — Перестань, — приказала она себе шёпотом. Оркестровая яма встретила её знакомым запахом дерева, канифоли и пыли. Пусто. Никого. Аврора спустилась по ступенькам, поставила футляр на своё место и в который раз за утро проверила партитуру Лефевра. Идеальная, выверенная музыка, где каждая нота на своём месте. Никаких тебе головокружительных пассажей, никакой мистики. Только порядок и строгость. Она закрыла глаза и попыталась представить, как будет двигать руками. Вступление. Первые такты — спокойно, размеренно, чтобы дать оркестру войти в ритм. Потом нарастание, кульминация… и снова спад. Она репетировала это мысленно сотню раз за ночь, но сейчас, глядя на пустой дирижёрский пульт, все знания вылетели из головы, оставив лишь липкий, холодный страх. — Я не справлюсь, — выдохнула она, обращаясь к пустоте. — Уже передумали, мадемуазель Ламотт? — раздался насмешливый голос за спиной. Аврора вздрогнула и резко обернулась. На краю ямы стоял мсье Пьер, старый виолончелист, с неизменной трубкой в зубах, которую он, несмотря на запреты, уже раскурил. В глазах его плясали смешливые искорки. — Вы… вы меня напугали, — произнесла Аврора, прижимая руку к сердцу. — Простите, не хотел. — Он спустился в яму и уселся на своё место, аккуратно поставив виолончель. — А насчёт «не справлюсь» — это вы зря. Если вы и правда учились дирижированию, значит, руки сами всё вспомнят. Главное — не давайте им, — он кивнул в сторону пустующих кресел, откуда скоро появятся остальные оркестранты, — сесть вам на шею. Как только почувствуете слабину — сожрут. — Мсье Пьер, — Аврора подошла ближе и понизила голос, — вы ведь знаете этот оркестр лучше меня. Скажите честно: у меня есть хоть один шанс? Виолончелист затянулся, выпустил облачко дыма в потолок и только потом ответил: — Шанс есть всегда, дитя моё. Вопрос в том, чем вы готовы за него заплатить. — Что вы имеете в виду? Он посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. — Сегодня вы будете не просто дирижёром. Вы будете мишенью. Каждый неверный взмах, каждое колебание — и они набросятся. Рене уже точит когти, мадам Дюбуа будет делать вид, что ничего не слышит, а Жан… ну, Жан просто растеряется, потому что он всегда растерян. Если вы покажете страх — вам конец. Если ошибётесь и не признаете ошибку — вам конец. Если начнёте извиняться за каждую мелочь — вам конец вдвойне. Аврора слушала, чувствуя, как внутри всё холодеет. — И что же мне делать? — Только одно, — Пьер наклонился и ткнул в неё чубуком трубки, — быть уверенной хотя бы в одном: в том, что вы имеете право стоять за этим пультом. Шоле так решил. Значит, так тому и быть. А оркестр… — он усмехнулся, — оркестр переживёт всё. Даже временную дирижёршу-скрипачку. В коридорах послышались шаги — первые оркестранты начали стекаться в яму. Аврора выпрямилась, одернула жакет и, стараясь не встречаться ни с кем взглядом, направилась к дирижерскому пульту. Ноги стали ватными, но она заставила себя идти ровно, не спотыкаться. — С добрым утром, мадемуазель, — пропела Рене, вплывая в яму с грацией кошки, вышедшей на охоту. — Не спалось? Вид у вас... скажем так, колоритный. — Спасибо за заботу, мадемуазель Рене, — ответила Аврора, удивляясь тому, как спокойно звучит её голос. — Я предпочитаю думать, что это придает мне индивидуальности. — Индивидуальности? — Рене рассмеялась, оглядываясь на подтягивающихся коллег в поисках поддержки. — Дорогая моя, в оркестре индивидуальность нужна только первой скрипке. Остальным достаточно просто попадать в ноты. Или вы забыли об этом за одну ночь? Аврора промолчала, только сильнее сжала дирижерскую палочку, которую взяла с пульта. Дерево было гладким, теплым — Лефевр явно пользовался ею не один год. Интересно, где он сейчас и почему эта мысль не вызывает у неё ни капли сочувствия? Яма постепенно заполнялась. Виолончелисты, альтисты, контрабасисты, духовые — все занимали свои места, и воздух наполнялся привычным шумом: кашлем, перестуком пюпитров, смешками, обрывками фраз. — Слушайте, — донеслось с задних рядов, — а кто вообще будет первой скрипкой сегодня? Рене, ты же не будешь сидеть на втором пульте? — Я? — Голос Рене сочился ядом. — Я остаюсь на своем месте. А третью скрипку... ну, мадемуазель Ламотт ведь теперь занята более важными делами. Придется нам как-то выкручиваться без неё. — Я сыграю третью, — раздался негромкий голос из-за спины Авроры. Она обернулась. В яму спускался молодой человек, которого она никогда раньше не видела — лет двадцати пяти, с копной рыжеватых волос и открытым, чуть веснушчатым лицом. На плече у него висел скрипичный футляр, видавший лучшие времена. — Простите за опоздание, — сказал он, обращаясь почему-то именно к Авроре, а не к оркестру. — Меня прислал месье Жерар, узнал, что в оркестре нужна третья скрипка, а после Жерара я пошел к Шоле. Я... я, собственно, альтист, но скрипку тоже неплохо знаю. Если позволите, конечно. — Жерар? — спросила Аврора, приподняв одну бровь, глядя на новобранца. — Жерар — это мой старый друг и бывший директор оперы, — пояснил мсье Пьер, затягиваясь трубкой. — Я вчера вечером заглянул к нему, рассказал о нашей ситуации, и он пообещал найти кого-нибудь на подмогу. Похоже, сдержал слово. Оркестровая яма на мгновение затихла, переваривая новость. Рене фыркнула, но промолчала — против бывшего директора она пока не решалась идти. Новоприбывший скрипач (или альтист, как выяснилось) смущённо переминался с ноги на ногу, не зная, куда деться от тридцати пар любопытных глаз. — Как вас зовут? — спросила Аврора, чувствуя внезапный прилив благодарности к этому рыжеволосому незнакомцу. — Арман, — парень улыбнулся, и веснушки на его лице собрались в смешные морщинки. — Арман Дюпре. Можно просто Арман. — Что ж, Арман, — Аврора кивнула в сторону пустующего места третьей скрипки, — располагайтесь. Партия, надо сказать, не самая сложная. Думаю, вы справитесь. — Постараюсь не подвести, мадемуазель... — он вопросительно поднял брови. — Ламотт. Аврора Ламотт. — Она запнулась на мгновение, но всё же добавила: — Временно исполняющая обязанности дирижёра. Арман коротко кивнул и быстро, почти бесшумно, скользнул на своё место, сноровисто раскрывая футляр и доставая инструмент. Скрипка у него была старая, но ухоженная — сразу видно, что хозяин относится к ней с любовью. Аврора проводила его взглядом и снова повернулась к оркестру. Сердце колотилось где‑то в горле, мешая дышать. Тридцать музыкантов. Тридцать пар глаз, устремлённых на неё. Кто‑то с откровенным скепсисом, как Рене. Кто‑то с любопытством, как новый скрипач Арман. Кто‑то с настороженным ожиданием, как мсье Пьер. И только Жозефина смотрела с тёплым, ободряющим выражением, словно говоря: «Давай, девочка, ты сможешь». Аврора подняла палочку. Рука дрожала мелкой, противной дрожью. Она опустила руку, сжала пальцы в кулак, разжала. Ещё раз подняла. В оркестре кто‑то кашлянул, кто‑то шепнул соседу — шёпот пролетел над струнами, как ветер над проводами. — Господа, — начала Аврора, и голос её предательски сел. Она откашлялась, чувствуя, как жар заливает щёки. — Господа, мы начинаем с самого начала «Фауста». Прошу тишины. — О, она будет просить тишины, — пропела Рене достаточно громко, чтобы все услышали. — Какая трогательная картина. — Рене, — осадил её мсье Пьер, даже не повышая голоса. Просто имя, произнесённое с лёгким укором, прозвучало как пощёчина. Аврора перевела дух. Она снова подняла палочку, и на этот раз рука дрожала уже не так сильно. Вдох. Выдох. Она представила, что стоит не в оркестровой яме Парижской оперы перед матёрыми музыкантами, а в маленьком репетиционном зале консерватории, где её профессор по дирижированию, мсье Робер, всегда говорил: «Музыка начинается не с первого взмаха, а с тишины перед ним. Умей держать эту тишину, и оркестр пойдёт за тобой». Она держала. Секунда. Две. Три. В оркестре затихли последние шёпотки, улеглось движение, даже Рене перестала демонстративно перекладывать смычок. Тишина сгустилась до физического ощущения — плотная, упругая, готовая лопнуть от первого же звука. И тогда Аврора взмахнула. Первые такты «Фауста» Гуно полились из‑под смычков струнной группы — осторожно, чуть неуверенно, как вода, которая только начинает пробивать себе русло после долгой засухи. Аврора чувствовала каждую ноту кончиками пальцев, каждое колебание воздуха отзывалось в её собственном теле. Она не столько дирижировала, сколько дышала вместе с оркестром, стараясь уловить малейшие изменения в этом огромном, сложном механизме. — Свободнее, виолончели, — вырвалось у неё почти шёпотом, но в тишине ямы её голос прозвучал неожиданно чётко. — Мсье Пьер, чуть больше воздуха, пожалуйста. Это же Гуно, а не похоронный марш. Старый виолончелист удивлённо вскинул бровь, но послушно сменил штрих, и звук действительно стал легче. Краем глаза Аврора заметила, как Рене скривилась, но промолчала — пока промолчала. Первая часть прошла на удивление гладко. Аврора ловила каждую фразу, каждый переход, стараясь не думать о том, что завтра, возможно, её карьера скрипачки рухнет безвозвратно, если она сегодня ошибётся. Девушка смотрела то на партитуру, то на актёров на сцене, которые репетировали в такт музыке. Если бы ошибся кто‑нибудь один, пришлось бы останавливать оркестр и начинать сначала. Оркестр плыл, и Аврора плыла вместе с ним — на тонкой грани между контролем и полным растворением в звуке. Она чувствовала каждую заминку, каждое дыхание музыкантов, каждую микроскопическую задержку, с которой духовые вступали после струнных. Это было похоже на управление огромным, живым, слегка неповоротливым зверем, который пока не решил, подчиняться ли новому хозяину. Рене играла безупречно. Слишком безупречно. Её скрипка выпевала каждую ноту с ледяной, почти агрессивной чистотой, словно бросая вызов: «Смотри, как надо. Смотри, кто здесь настоящая первая скрипка». Аврора чувствовала этот вызов физически — как холодный сквозняк по спине. Но останавливаться и делать замечание было нельзя. Рене не ошиблась. Она просто... давила. Вторую часть пришлось остановить из‑за того, что актёры сбились на мгновение. Аврора почти сразу же остановила музыкантов. Девушка перевела дух, чувствуя, как адреналин пульсирует в висках. Первая остановка. Она сделала это сама, по своей воле, а не потому что оркестр развалился. Маленькая победа. Оркестр зазвучал легче. То ли сказалась короткая пауза, то ли музыканты начали привыкать к новой манере, но дыхание этого огромного механизма стало ровнее, спокойнее. Даже Рене чуть сбавила свой агрессивный напор, вливаясь в общее течение. Третья часть. Четвёртая. Аврора уже не замечала времени, полностью растворившись в движении рук, в смене темпов, в балансе между сценой и ямой. Она чувствовала, как оркестр начинает ей доверять — пока настороженно, пока с оглядкой, но уже не сопротивляясь каждому её жесту. — Отлично, струнные, — выдохнула она в короткой паузе между эпизодами. — Арман, чуть смелее, вы не на альте играете. Рыжеволосый скрипач удивлённо поднял глаза, но послушно усилил звук, и его скрипка действительно зазвучала ярче, вплетаясь в общую ткань оркестра золотой нитью. Когда прозвучал последний аккорд прогона и на сцене раздались жидкие аплодисменты балетных, Аврора опустила руки. В яме повисла тишина — та особенная, какая бывает только после хорошей репетиции, когда музыканты ещё не вышли из музыки, а уже вернулись в реальность. Первым заговорил мсье Пьер. Он отложил смычок и, глядя прямо на Аврору, медленно, нарочито громко захлопал в ладоши. — Браво, мадемуазель Ламотт, — прогудел его бас. — Не ожидал, признаться. Совсем не ожидал. К нему присоединилась Жозефина. Аврора даже не стала что‑либо говорить, просто собрала свою партитуру вместе с футляром скрипки и ушла за кулисы, где должна была быть Кристина. Скрывшись среди толпы, Аврора села на пол, прижавшись спиной к стене. Ей ужасно хотелось спать, к горлу подступала тошнота, а голова шла кругом.