Голос, которого нет.

Она сидела на холодном каменном полу, прижимая к груди футляр со скрипкой, словно это был не инструмент, а единственное, что удерживало её в реальности. Сквозь шум в ушах доносились приглушённые голоса, стук пуантов, обрывки фраз — обычная театральная суета, которая сейчас казалась доносящейся с другой планеты. — Аврора! — Кристина нашла её почти сразу, словно каким‑то внутренним чутьём чувствовала, где искать. Она присела рядом на корточки, вглядываясь в бледное лицо подруги. — Ты как? Я слышала… Говорят, ты была великолепна. Аврора подняла на неё мутный, почти безумный взгляд. — Великолепна? — переспросила она, и в её голосе прозвучал нервный смешок. — Кристина, я не помню ни одной ноты. Ни одной. Я вела оркестр, как сомнамбула. Если бы мне сказали, что я дирижировала похоронным маршем вместо «Фауста», я бы поверила. — Но оркестр играл, — мягко возразила Кристина. — И играл хорошо. Пьер сказал, что ты держала их жёстко, но справедливо. Даже Рене заткнулась после третьей части. Это ли не победа? Аврора закрыла глаза и откинула голову назад, ударившись затылком о стену. Боль пришла как спасение — она хотя бы подтверждала, что всё это происходит наяву. — Я хочу домой, — прошептала она. — Я хочу лечь и не вставать неделю. Я хочу забыть, что существуют ноты, оркестр, дирижёрская палочка и… и этот театр. Кристина понимающе кивнула, но вместо слов поддержки осторожно коснулась лба Авроры прохладной ладонью. — Жара нет, — заключила она. — Значит, просто нервное истощение. Это лечится только одним способом: горячий ужин, тёплая постель и полное отсутствие музыки хотя бы до завтрашнего утра. — Ты предлагаешь мне заткнуть уши воском и привязать себя к мачте? — криво усмехнулась Аврора. — Боюсь, эта музыка уже въелась в меня глубже, чем канифоль в смычок. — Тем более надо отдыхать, — Кристина решительно поднялась и протянула руку. — Ты вообще сегодня спала? — Я пыталась, но плохо спалось, — Аврора неловко отвела взгляд, взяла Кристину за руку и поднялась. Ноги противно дрожали, словно она прошла не несколько часов репетиции, а целый марафон. — Всё думала об этом… обо всём этом. Кристина не стала выпытывать, только понимающе сжала её ладонь и повела по коридору прочь от сцены, где всё ещё кипела жизнь. Вдруг Аврора резко остановилась, заставив подругу обернуться. — Кристина, — выдохнула она, и в глазах её мелькнуло что‑то дикое, почти испуганное. — А где Арман? Тот рыжий скрипач, которого привёл Жерар? Он играл за меня, я должна… должна поблагодарить его. — Арман Дюпре? — Кристина задумчиво наклонила голову. — Кажется, я видела его у буфета — он разговаривал с мадам Элизабет. Пойдём, провожу. Они двинулись в сторону служебных помещений, но не успели сделать и десяти шагов, как из‑за угла вынырнул сам Арман — взъерошенный, с пылающими от смущения щеками и скрипкой в руках. — Мадемуазель Ламотт! — выпалил он, едва не налетев на девушек. — Я… я искал вас. Хотел сказать… — Он запнулся, перевёл дух и выпалил на одном дыхании: — Это было потрясающе. То, как вы вели оркестр. Я никогда не видел, чтобы дирижёр так чувствовал каждую партию. Вы будто не руками управляли, а дышали вместе с нами. Аврора уставилась на него с таким выражением, будто он заговорил на древнегреческом. — Вы… вы серьёзно? — переспросила она. — Я же едва стояла на ногах. Я ничего не соображала. — Тем более, — Арман упрямо мотнул рыжей головой. — Значит, ваше тело знает музыку лучше, чем голова. Это и есть настоящий талант, мадемуазель. Этому не научиться — это либо есть, либо нет. А у вас — есть. Кристина тихо рассмеялась, глядя на их дуэт: растерянную Аврору и пылкого Армана. — Кажется, у тебя появился первый поклонник, — шепнула она подруге. Аврора покраснела так густо, что даже пудра не спасла бы, и поспешно перевела тему: — Арман, спасибо вам большое. Правда. Вы меня спасли сегодня. Если бы не вы, пришлось бы ставить за пульт кого‑то из вторых скрипок, а они… — Она осеклась, понимая, что говорит лишнее. — А они бы разбежались через пять минут, — закончил за неё Арман с неожиданной для новичка прямотой. — Я всё понимаю, мадемуазель. В этом оркестре свои порядки, свои «волки» и свои «овцы». Я просто рад, что смог помочь. Я теперь буду приходить каждый день — месье Жерар договорился с директором. Аврора благодарно кивнула, чувствуя, как к горлу снова подступает противный комок усталости и нервного перенапряжения. — Спасибо, Арман. Правда. Я… я пойду, если позволите. Мне нужно прийти в себя. — Конечно‑конечно, — замахал руками скрипач, отступая в сторону. — Отдыхайте, мадемуазель. Вы сегодня сделали невозможное. Аврора позволила Кристине увести себя дальше по коридору. Она чувствовала спиной взгляд Армана — тёплый, восхищённый, совсем непохожий на те, которыми её провожали оркестранты. — Кристина, — Аврора остановилась и прислонилась к стене, прижимая футляр к груди как щит. — Что происходит? Почему я вдруг стала дирижёром? Почему этот Арман появился именно сегодня? Почему Лефевр исчез? И почему… — она понизила голос до шёпота, — почему всё это вообще произошло? Стоило мне попасть в этот театр, и всё пошло коту под хвост. Постоянная тревога, ощущение, как будто должно произойти нечто ужасное. — Это Париж, Аврора, — тихо ответила Кристина, и в её голосе послышалась та же странная, взрослая мудрость, что и в буфете. — Здесь всё всегда происходит одновременно: и слишком быстро, и слишком поздно. А Опера… — она обвела рукой тёмный коридор с его тенями и отблесками газа, — Опера просто увеличивает всё в тысячу раз. И радость, и ужас. Аврора закрыла глаза. Слова Кристины не успокаивали, но хотя бы объясняли — нет, не объясняли, а давали имя этому липкому чувству, которое преследовало её с того самого момента, как она впервые переступила порог театра. — Знаешь, — выдохнула она, — в консерватории нам говорили: театр — это храм искусства. Место, где царит гармония и красота. — Храм? — тихо, почти беззвучно рассмеялась Кристина. — Храмы, Аврора, тоже строят на костях. Просто их белят и золотят, чтобы не думалось о том, что под полом. Аврора открыла глаза и посмотрела на подругу. В полумраке коридора лицо Кристины казалось старше, чем при свете буфетных ламп — резкие тени от газовых рожков прорезали глубокие складки у губ, которых не было несколько минут назад. Или просто показалось? — Ты странная, — сказала Аврора. — Ты знаешь это? Странная и… слишком мудрая для костюмерши, которую Карлотта держит при себе как собачку. Кристина не обиделась. Она улыбнулась той самой светлой улыбкой, которая так не вязалась с её мрачными речами. — В этом театре все странные, Аврора. Иначе здесь не выжить. А Карлотта… — она пожала плечами, — Карлотта думает, что держит меня. На самом деле это я позволяю ей так думать. Разница есть? Аврора хотела спросить ещё, но внезапная слабость накатила новой волной, заставив пошатнуться. Кристина мгновенно подхватила её под локоть. — Всё, разговоры окончены. Я провожу тебя до выхода и посажу в фиакр. Если ты сейчас рухнешь прямо здесь, завтра газеты напишут, что дирижёр Парижской оперы скончался от переутомления прямо в коридоре, и Шоле никогда тебе этого не простит. — Скончалась? — Аврора позволила увести себя к служебному выходу. — Звучит как избавление. — Не шути так, — серьёзно ответила Кристина. — В этом театре шутки иногда становятся реальностью быстрее, чем хотелось бы. Аврора подняла руки в знак капитуляции и улыбнулась. — Больше не буду, — ответила Аврора, стараясь придать своему голосу нотку серьёзности. — Слушай, я тут вспомнила, что мне надо с Жозефиной увидеться, а то я с ней не разговаривала уж очень давно. Она попрощалась с Кристиной у служебного входа, пообещав, что действительно возьмёт фиакр, а не пойдёт пешком через весь Париж в своём состоянии. Холодный воздух ударил в лицо, немного проясняя сознание, но ноги всё ещё подкашивались. Аврора сделала несколько глубоких вдохов, пытаясь унять дрожь во всём теле, и вместо того, чтобы ловить экипаж, бессознательно повернула не к выходу на площадь, а обратно в театр, к чёрному ходу, который вёл в гримёрные. Жозефина. Имя этой женщины возникло в голове как якорь — единственное, за что можно было зацепиться в этом шторме, кроме Кристины. Жозефина, вторая скрипка, та, что первой пришла к ней в день знакомства, та, что молчаливо поддерживала все эти недели и сегодня первой аплодировала после прогона. Аврора вдруг остро осознала, что за всей этой суматохой с дирижированием, с таинственной партитурой и голосом из темноты, она совсем забыла о человеке, который был к ней добрее всех. Гримёрки второго состава находились в конце длинного, плохо освещённого коридора, мимо которого вечно сновали рабочие сцены. Аврора шла, прижимая к себе футляр, и каждый шаг отдавался эхом в гулкой пустоте. Внезапно из‑за поворота донёсся голос — резкий, визгливый, полный яда. — …И ты ещё смеешь мне перечить? Ты, старая перечница, которая держится в оркестре только потому, что Пьер когда‑то, видите ли, пожалел тебя? Ты посмотри на себя! Вы тянете весь оркестр назад, и если бы не моя игра, этот прогон провалился бы к чертям! Аврора замерла. Это был голос Рене. Она говорила так громко, что, казалось, стены коридора вибрировали от её злости. — Ты просто полна яда, потому что боишься, — раздался в ответ спокойный, усталый голос Жозефины. — Боишься, что все увидят: Аврора справилась. А ты, первая скрипка, не смогла бы и половины того, что сделала она. — Аврора?! — Рене рассмеялась резким, истеричным смехом. — Эта жалкая, вечно извиняющаяся тряпка, которая не умеет даже голову поднять? Да она просто кукла в руках Шоле, не больше! И если ты думаешь, что её жалкое дирижирование сегодня что‑то значит, то ты ещё глупее, чем я думала! — Она провела оркестр так, как не смог бы сам Лефевр, — твёрдо возразила Жозефина. — У неё есть чутьё. А у тебя, Рене, есть только злоба и амбиции. И не смей называть её тряпкой. Она сильнее, чем ты думаешь. — Сильнее? — Рене понизила голос до шипящего шёпота, и в нём прозвучала такая ненависть, что Аврора похолодела. — Посмотрим, какая она сильная, когда я расскажу Шоле, что она водит своих хахалей вне рабочее время на сцену. Думаешь, я не видела, как она выходила из зала с этой папкой? Думаешь, я не слышала, как она разговаривала с пустотой? Эта девчонка — сумасшедшая. И я сделаю всё, чтобы дирекция это узнала. Аврора прижалась спиной к холодной стене, чувствуя, как сердце на миг замерло. Рене видела. Рене слышала. И теперь она собиралась использовать это против неё. — Ты ничего не докажешь, — голос Жозефины дрогнул, но она держалась. — А даже если и докажешь — кому какое дело? В этом театре у каждого свои секреты. Даже у тебя, Рене. — Мои секреты, — в голосе Рене послышалась угроза, — касаются только меня. А её… Её секреты пахнут серой. И если ты умна, держись от неё подальше. Иначе сгоришь вместе с ней. Аврора стояла, втиснувшись в стену, чувствуя, как каменный холод проникает сквозь ткань жакета прямо в позвоночник. Голос Рене был полон такой концентрированной злобы, что, казалось, отравлял сам воздух. Он всё ещё звенел в ушах. «Пахнет серой… Сумасшедшая… Хахали на сцене». Слова жгли, словно раскалённые иглы. — Ты ничего не знаешь, Рене, — голос Жозефины звучал устало, но твёрдо. — И советую тебе не совать нос в дела, которых ты не понимаешь. — О, я знаю достаточно, — Рене фыркнула, и Аврора услышала щелчок застёгиваемого футляра. — И я узнаю ещё больше. А теперь уйди с дороги. Мне нужно готовиться к вечернему спектаклю, а не выслушивать твои старческие нравоучения. Раздались быстрые, цокающие шаги, и Аврора поняла, что Рене вот‑вот выйдет из‑за угла. Метнуться назад, скрыться, сделать вид, что она ничего не слышала — но ноги, словно налитые свинцом, отказывались повиноваться. Она так и стояла, прижав к груди футляр, когда Рене вылетела в коридор и едва не столкнулась с ней нос к носу. На секунду лицо первой скрипки исказилось неподдельным изумлением, которое тут же сменилось торжествующей, хищной улыбкой. — Ах, вот оно что, — пропела Рене с ядовитым наслаждением, растягивая слова. — Подслушиваем, мадемуазель Ламотт? Как низко для той, кто сегодня стояла за дирижёрским пультом. Впрочем, чему я удивляюсь? От тряпки иного поведения и не ждёшь. Аврора молчала; только побелевшие костяшки пальцев, вцепившиеся в ручку футляра, выдавали её состояние. Внутри всё кипело — от страха, от обиды, от бессильной ярости. Но слова застряли в горле, превратившись в ком, который, казалось, вот‑вот задушит её. — Что, язык проглотила? — Рене сделала шаг вперёд, вторгаясь в личное пространство Авроры. Она была выше ростом и смотрела на неё с откровенным презрением. — Или будешь отрицать, что шляешься по ночам с незнакомыми мужчинами и водишь их через чёрный вход? Думаешь, я не видела, как ты вчера вышла из зала? Глаза горели, щёки пылали… Невинная овечка? Как бы не так! — Рене, оставь её, — Жозефина появилась в дверном проёме гримёрной, и в её обычно мягком голосе звенела сталь. — Ты переходишь все границы. — Границы? — Рене резко обернулась к ней. — Это вы переходите границы, мадам Жозефина! Покровительствуете этой самозванке, пытаетесь сделать из неё дирижёра! Но я не позволю какой‑то бездарной скрипачке, которая, быть может, делит постель с кем попало и ещё появляется на сцене в опере, командовать мной в оркестре! — Замолчи! — крик Жозефины прозвучал как пощёчина. Но Рене уже вошла в раж. Её глаза горели безумным, мстительным огнём. — Не заставлю! Я пойду к Шоле! Сегодня же! И расскажу ему всё! О её ночных похождениях, о том, что она сумасшедшая, о том, что она, быть может, замешана в исчезновении Лефевра! — выпалила она в лицо Авроре. — Думаешь, ты умнее всех? Думаешь, твоя игра кого‑то обманет? Ты просто кукла, марионетка! Аврора молчала. Молчала, чувствуя, как каждое слово Рене врезается в неё, словно нож. Кукла. Марионетка. Сумасшедшая. Эти слова эхом отдавались в голове, смешиваясь с пульсирующей болью в висках от недосыпа и перенапряжения. Она должна была что‑то ответить, должна была защищаться, но язык прилип к пересохшему нёбу, а в горле застрял липкий ком, грозивший задушить. — Вы… вы не имеете права… — наконец выдавила она, но голос прозвучал жалко, сипло, почти неслышно. — Не имею права? — Рене расхохоталась, запрокинув голову так, что её безупречная причёска даже не дрогнула. — Я имею право на всё, мадемуазель Ламотт! Я здесь работаю десять лет! Я — первая скрипка! А ты… ты здесь никто. И запомни: в Парижской опере либо ты ешь, либо тебя съедят. И я не намерена становиться чьим‑то обедом из‑за того, что какой‑то сумасшедшей девчонке взбрело в голову поиграть в дирижёра! Она развернулась на каблуках и, цокая, будто отбивая победный марш, скрылась за поворотом коридора. Её шаги ещё долго звучали в тишине, постепенно затихая, пока не растворились в общем гуле театра. Аврора стояла, вцепившись в футляр, и мелко дрожала. Жозефина подошла к ней, обняла за плечи своей тёплой, сухой рукой. — Не слушай её, — тихо сказала она. — Змея подколодная. Она давно точит на тебя зуб, просто повода не было. А теперь… — А теперь он у неё есть, — выдохнула Аврора, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Жозефина, она пойдёт к Шоле. Она расскажет… про всё. Про ночь, про голоса, про эту дурацкую папку. И меня выгонят. Выгонят с позором, да ещё и Лефевра приплетут… — Тише, тише, — Жозефина прижала её к себе. — Жозефина, меня же могут подозревать в том, чего я не делала! — запаниковала Аврора, отстранившись от неё. Девушка схватилась за голову, дыхание стало тяжёлым. — Выгонят ни за что! Это конец всему! Полиция, обыски… О боже мой, что же мне делать? — Выдохни, Аврора, — Жозефина схватила её за плечи, слегка встряхнув, чтобы привести в чувство. — Слышишь? Выдохни. Сейчас ты задохнёшься раньше, чем Рене до Шоле дойдёт. Аврора судорожно вздохнула, но дыхание всё равно рвалось наружу неровными, болезненными толчками. Коридор перед глазами поплыл, рассыпаясь на тёмные пятна и блики газового света. — Я не выдержу этого, — прошептала она, глядя куда‑то сквозь Жозефину. — Я просто не выдержу. Ещё вчера я была никем, третьей скрипкой, которую никто не замечал. А сегодня… сегодня я враг номер один для первой скрипки, подозреваемая в исчезновении дирижёра и сумасшедшая, которая разговаривает с пустотой. — Ты не сумасшедшая, — твёрдо сказала Жозефина, заглядывая ей в глаза. — Слышишь? Ты не сумасшедшая. — Нет, Жозефина, это не так! — возразила Аврора. Жозефина сразу поняла, что в такой ситуации Аврору никак не переубедить словами. Арфистка собралась с духом и дала Авроре пощёчину. Аврора замерла, прижав ладонь к горящей щеке, и смотрела на Жозефину широко раскрытыми, остановившимися глазами. Дыхание, только что рвавшее грудь неровными всхлипами, выровнялось, став глубоким и прерывистым, но уже не таким безумным. — Прости, — тихо сказала Жозефина, убирая руку. В её голосе не было раскаяния, только усталая твёрдость. — Но другого способа до тебя достучаться я не нашла. Ты сейчас была в двух шагах от обморока. Или от чего похуже. Аврора молчала, только тёрла щёку, на которой медленно алел след от ладони арфистки. Боль отрезвляла, возвращая в реальность — в этот сырой коридор, пропахший пылью и театральным гримом, где всего несколько минут назад Рене плевалась ядом, а теперь повисла звенящая, напряжённая тишина. — Ты права, — наконец выдохнула Аврора, и голос её прозвучал хрипло, но уже без прежней истерики. — Я чуть не сошла с ума. Спасибо… за пощёчину. Аврора опустила руку и попыталась улыбнуться — вышло криво, но Жозефина поняла: самое страшное отступило. Та паника, что грозила затопить рассудок, схлынула, оставив после себя лишь опустошение и противный металлический привкус страха во рту. — Пойдём, — арфистка взяла её под локоть. — Здесь нельзя оставаться. — Куда мы? — Аврора позволила увести себя, но ноги всё ещё заплетались. — В дамскую комнату. Умоешься, приведёшь себя в порядок. Там тихо. Они двинулись по лабиринту коридоров. Аврора шла, считая шаги, чтобы не думать. Сто двадцать три шага до поворота. Ещё сорок семь — и они у цели. Жозефина толкнула тяжёлую дубовую дверь, и их окутал запах мыла и духов. В дамской комнате было пусто. Горели только два газовых рожка у огромного, в полстены, зеркала, в котором отражались фаянсовые раковины, белые, как снег. Жозефина усадила Аврору на подоконник и принялась смачивать платок холодной водой. — Держи. Приложи к щеке. И к глазам. Твоя пудра размазалась — ты похожа на скорбящую. Аврора послушно прижала холодную ткань к лицу. Резкий холод обжёг кожу, пробирая до костей, но это помогало. Мысли наконец начали собираться в некое подобие порядка. В дамской комнате повисла тишина, нарушаемая лишь шипением газовых рожков да тихим капаньем воды из крана. Аврора сидела на подоконнике, прижимая мокрый платок то к пылающей щеке, то к глазам, чувствуя, как холод понемногу успокаивает внутреннюю бурю. Жозефина стояла рядом, прислонившись спиной к стене и скрестив руки на груди. В зеркале напротив отражались их фигуры: измученная, но несгибаемая арфистка и осунувшаяся, бледная скрипачка с сизым синяком под глазом от бессонной ночи и алым отпечатком ладони на щеке. — Сколько времени? — хрипло спросила Аврора. — Около полудня. У тебя есть ещё часа два до вечерней репетиции, если ты, конечно, собираешься на неё идти. — А у меня есть выбор? Жозефина усмехнулась, не разжимая губ. — Выбор есть всегда, девочка. Вопрос в цене. Если ты сейчас сбежишь, Рене получит всё, что хотела: твоё место за пультом, твою репутацию, твою карьеру — в придачу к твоей голове на блюде. — Пусть ей это снится в самых сладких снах — ибо она этого места никогда не получит. Уж я позабочусь об этом, — прошипела Аврора. Узнав, что Рене настолько подло относится к Авроре, бывшая скрипачка решила играть жёстко. Раз на то пошло, она будет специально искать ошибки в игре Рене. Жозефина с удивлением приподняла бровь, вглядываясь в Аврору, отражённую в зеркале. Что‑то неуловимое изменилось в лице молодой скрипачки — испуганный, затравленный взгляд сменился жёстким, почти стальным блеском. Тот самый огонь, который арфистка тщетно пыталась зажечь словами поддержки, наконец вспыхнул — не от доброты, а от яда Рене. — Ого, — тихо присвистнула Жозефина. — А вот это уже интересно. Кажется, в нашей овечке проснулся волк. Аврора отняла платок от лица и посмотрела на своё отражение. Глаза покраснели от недосыпа и слёз, щека горела, пудра действительно размазалась некрасивыми пятнами. Но внутри, глубоко под слоем усталости и страха, пульсировало что‑то новое — холодное, злое, решительное. — Никакой я не волк, — тихо ответила она, разглядывая свои пальцы, всё ещё дрожащие после пережитого приступа паники. — Просто… просто если меня решили утопить, я хотя бы попытаюсь утянуть на дно ту, которая первой начала. Эрик знал: подслушивать разговоры — нехорошо. Мало ли, он мог услышать что‑либо личное. Но, с другой стороны, он не мог пропустить чьи‑либо крики и обвинения, так как считал, что опера — не место для разборок. Здесь должна зарождаться музыка, а не обиды. Поэтому он невольно подслушал, как Рене критикует Аврору. Он стоял в тени около служебного выхода, и его пальцы впились в деревянную раму с такой силой, что, казалось, вот‑вот оставят вмятины. Этот визгливый, ядовитый голос, полный злобы и самодоволь, пробирал его до костей хуже любого зимнего сквозняка. — Сумасшедшая девчонка… Каждое слово врезалось в него, как заноза. Он слушал, как эта ничтожная женщина, эта посредственная скрипачка, чей талант не стоил ничего, поливает грязью ту, чья игра заставила его нарушить собственные железные правила и заговорить. — Я пойду к Шоле! Сегодня же! Эрик беззвучно усмехнулся во тьме. Шоле. Этот делец, думающий только о сборах и репутации, этот человек без слуха и без души. Интересно, что он скажет, когда его новая «звезда» начнёт плести интриги? Впрочем, какая разница. Он видел, как Аврора вжалась в стену, как побелели её пальцы на футляре, как она пыталась что‑то возразить — и не могла, потому что слова застревали в горле, придавленные годами робости. Видел, как Жозефина пыталась её защитить. Видел торжествующую улыбку Рене, когда она уходила, уверенная в своей безнаказанности. Эта женщина посмела угрожать его музыке. Посмела назвать сумасшедшей ту, чья душа откликнулась на его творение. Пальцы Эрика, сжимавшие деревянную раму, медленно разжались. Он глубоко, беззвучно вздохнул, и гнев отступил, сменившись ледяным, кристально чистым спокойствием. Гнев — роскошь, которую позволяют себе те, у кого нет плана. У него же план возник мгновенно, выточенный годами жизни в тени, где всё — каждое движение, каждый звук — должно быть просчитано. Он бесшумно скользнул вдоль стены, исчезая в проёме служебной лестницы, ведущей вниз, в самое сердце его владений. Путь был знаком до миллиметра: три пролёта вниз, затем поворот в узкий коридор, где даже крысы боялись шуршать, и наконец — потайная дверь, замаскированная под часть каменной кладки. Она открылась без звука, впустив его в небольшое помещение, заваленное старыми декорациями. Отсюда, через систему вентиляционных шахт и потайных ходов, можно было попасть в любую точку театра. Даже в кабинет директора. Эрик не стал тратить время на долгий путь. Он знал более короткий маршрут — через старую колосниковую галерею, которая тянулась прямо над директорским крылом. Шестьдесят секунд бесшумного скольжения в темноте — и он уже стоял за тяжёлым гобеленом, скрывавшим слуховое окно, выходившее прямо в приёмную. Рене ещё не дошла — он успел. Шоле сидел в своём кресле, перебирая какие‑то бумаги, когда в дверь постучали. Секретарша, мадемуазель Бертран, просунула голову в кабинет: — Месье директор, к вам мадемуазель Рене. Говорит, срочное дело. Шоле поднял глаза и едва заметно поморщился. Рене он недолюбливал: слишком много амбиций при слишком скромном таланте. Но первая скрипка есть первая скрипка — с ней приходилось считаться. — Пусть войдёт. Рене вплыла в кабинет с видом оскорблённой королевы. Грудь гордо выпячена, подбородок вздёрнут, в глазах — торжество праведницы, несущей свет истины во тьму заблуждений. — Месье Шоле, — начала она без предисловий, — я вынуждена сообщить вам нечто крайне важное. Это касается той… особы, которую вы поставили за дирижёрский пульт сегодня утром. Шоле откинулся в кресле, сложив пальцы домиком. На его лице не дрогнул ни один мускул. — Мадемуазель Ламотт? Что с ней не так? — Что не так? — Рене всплеснула руками, едва не задев стоявшую на столе чернильницу. — Месье директор, вы хоть знаете, что эта девица творит по ночам? Я собственными глазами видела, как она вчера выходила из зала после полуночи! Щёки горят, глаза блестят… И не одна, заметьте! С ней был мужчина! — Мужчина? — голос Шоле оставался ровным, как стекло. — Вы его видели? Рене на секунду запнулась. Этого вопроса она не ожидала. — Я… я не разглядела лица, он скрылся в тени. Но я точно слышала голос! И потом, — она подалась вперёд, понижая голос до драматического шёпота, — эта её странность. Она разговаривает сама с собой! С пустотой! Все в оркестре замечают. А сегодня, когда я попыталась указать ей на неприемлемость такого поведения, она набросилась на меня с криками! Шоле медленно поднял бровь. — Она на вас набросилась? — Практически! Она… она смотрела на меня так, будто хотела убить! Месье Шоле, у этой девушки явно не все дома. А учитывая, что месье Лефевр исчез именно после того, как она задержалась в театре… вы понимаете, какие могут быть подозрения? В вентиляционной шахте Эрик затаил дыхание. Его пальцы, сжимавшие край кирпича, побелели от напряжения. Сейчас решится многое. Его интересовала лишь скрипка Рене, которую она таскала с собой. Скрипка работы Страдивари, подаренная театру каким‑то меценатом и отданная первой скрипке как знак её статуса. Скрипка, которая звучала чисто, но холодно, как сама Рене. Скрипка, которая могла замолчать навсегда. Шоле молчал целую вечность. Он смотрел на Рене тяжёлым, пристальным взглядом, от которого та начала заметно нервничать, теребя кружевной носовой платок. — Мадемуазель Рене, — наконец произнёс Шоле, — вы хотите полностью разрушить оркестр? В нашем кругу и так мало дирижёров, а вы хотите свергнуть ещё одного? Рене стояла, вцепившись в платок так, что кружево жалобно затрещало. Её губы дрожали от бессильной злобы. Она хотела что‑то сказать, но под тяжёлым взглядом Шоле лишь резко развернулась и вылетела из кабинета, с грохотом захлопнув за собой дверь. Шоле проводил её взглядом и тяжело опустился в кресло. Провёл рукой по лицу, стирая усталость. — Интриганка, — пробормотал он себе под нос. — Таланта — кот наплакал, а амбиций — на целый оркестр. В вентиляционной шахте Эрик позволил себе тень улыбки. Шоле оказался не так прост, как казалось. Он не поддался на дешёвые провокации. Но расслабляться было рано. Рене не успокоится. Такие, как она, не успокаиваются никогда. Эрик бесшумно скользнул дальше по вентиляции, следуя за удаляющимися шагами первой скрипки. Она шла почти бегом, сжимая футляр, будто это была её последняя опора. Её каблуки выбивали яростную дробь по каменным плитам. Она свернула в пустой коридор, ведущий к малым репетиционным залам — туда, где обычно не бывает никого в дневные часы. Эрик знал этот коридор как свои пять пальцев. Он опередил её, выскользнув из вентиляции в старую нишу за тяжёлым гобеленом, изображающим сцену из «Орфея». Рене остановилась у двери с номером 7 и трясущимися руками пыталась вставить ключ в замочную скважину. Она что‑то бормотала — проклятия, жалобы; Эрик не разбирал слов, но чувствовал их ядовитую суть. Наконец дверь поддалась, и она скрылась внутри, даже не заперев её за собой. Осторожность покинула её вместе с самообладанием — роковая ошибка. Эрик выждал минуту, другую. Тишина. Только приглушённые всхлипы и злые бормотания доносились из‑за двери. Он бесшумно подошёл, приоткрыл дверь на волосок и заглянул в щель. Рене сидела за маленьким столиком, спиной к двери, и яростно растирала смычок канифолью — нервными, рваными движениями, совсем не такими, какими положено готовить инструмент к игре. Футляр стоял открытым на стуле рядом, и скрипка Страдивари — тёплого янтарного цвета, с изящными эфами — лежала в нём, как драгоценность в ларце. — Дрянь, — шипела Рене, обращаясь то ли к смычку, то ли к воображаемой Авроре. — Выскочка. Тряпка. Думает, что раз Шоле её пригрел, так можно всё? Посмотрим, что ты запоёшь, когда я расскажу репортёрам о твоих ночных похождениях… Эрик замер. Репортёры. Это уже серьёзнее, чем донос директору. Репортёры раздуют скандал, раскопают прошлое и сочинят небылицы. Даже если всё окажется ложью — репутация будет уничтожена. А вместе с ней погибнет и та музыка, которую он доверил Авроре. Он смотрел на скрипку. На этот идеальный инструмент, созданный гением для того, чтобы дарить миру красоту. И на женщину, которая использовала его только как орудие собственного тщеславия, как пропуск к власти и признанию, которых её посредственный талант не заслуживал. В руках такой женщины, как Рене, скрипка Страдивари была кощунством. Оскорблением. Инструмент, созданный для того, чтобы петь, плакать и смеяться, в её пальцах лишь визжал, демонстрируя безупречную технику и полное отсутствие души. Эрик видел это. Он всегда это видел. И сейчас, глядя, как её нервные, злые пальцы терзают смычок, он принял решение. Решение, которое зрело в нём уже давно, с того самого дня, как эта женщина впервые позволила себе грубость по отношению к оркестрантам, считая их лишь фоном для своей никчёмной игры. Но сегодня она перешла черту. Она посмела угрожать его музыке.