Голос, которого нет.

Рене продолжала бормотать, не подозревая о наблюдателе. Она отложила смычок и взяла скрипку, проведя пальцами с фальшивой нежностью, какой обычно ласкают дорогую вещь, а не живое существо. — Красавица моя, — пропела она, обращаясь к инструменту. — Ты единственная, кто меня понимает. Мы с тобой ещё покажем этой выскочке, где её место. Будешь играть сегодня так, чтобы публика в яме ахнула. Чтобы Шоле понял, кого надо ставить за пульт, а кого — выметать поганой метлой. Она поднесла скрипку к плечу, примеряясь, и взяла несколько пробных нот. Звук полился чистый, отточенный, но ледяной — идеально выверенный, лишённый жизни. Эрик за дверью едва заметно покачал головой. Техника — да, но душа отсутствовала напрочь. В этой женщине не было музыки, были только амбиции. Рене наиграла пару тактов из завтрашней программы, осталась довольна собой и опустила инструмент, но не убрала в футляр — оставила на коленях, продолжая поглаживать гриф, словно это был не инструмент, а живое существо. — Завтра, — прошептала она, и в этом шёпоте было столько яда, что даже Эрик, видавший многое, внутренне содрогнулся. — Завтра я покажу этой дряни, что такое настоящая первая скрипка. Она думает, что если провела одну репетицию, то уже дирижёр? Посмотрим, как она будет дирижировать, когда оркестр развалится на глазах на половине такта. Она злорадно усмехнулась собственным мыслям. — Всего одна фальшивая нота в кульминации — и вся её уверенность рассыплется. А я ведь могу сыграть фальшиво. Могу. И никто не докажет, что это было намеренно. Эрик замер. Вот оно. План мести, созревший в этой пустой, злобной голове. Она собиралась саботировать завтрашнюю репетицию — нарочно ошибиться в самый ответственный момент, чтобы подорвать авторитет Авроры, чтобы оркестр увидел: дирижёр не справляется, первая скрипка играет невпопад, всё развалится на глазах. — И тогда, — продолжала Рене, поглаживая струны, — тогда Шоле поймёт, что ошибся. Что девчонка ни на что не годна. А меня… меня попросят остаться после репетиции, чтобы обсудить её провал. И вот тогда я расскажу всё. Всё, что видела. Про ночные свидания, про её разговоры с пустотой, про эту папку с нотами. Обыскать её комнату — пустяковое дело. И когда найдут… Она не договорила, но Эрик и так понял. Обыск. Папка с его музыкой — той самой, которую он написал для Авроры, которую доверил только ей. Если найдут — её объявят сумасшедшей или воровкой. Или того хуже — свяжут с исчезновением Лефевра. Дышать стало трудно — не от нехватки воздуха, а от ярости, сжавшей горло. Он смотрел на эту женщину, на её холёные руки, ласкающие инструмент — будто оскверняя его одним прикосновением, — и в голове его зрело решение. Рене наконец убрала скрипку в футляр, щёлкнула застёжками и поднялась. Подошла к маленькому зеркалу, висевшему на стене, поправила причёску, стёрла с лица следы недавней злости, нацепив маску надменного спокойствия. Она была готова выйти в мир — красивая, уверенная, первая скрипка Парижской оперы, которой всё сойдёт с рук. Она вышла из комнаты, даже не оглянувшись, и заперла дверь. Её шаги затихли в коридоре. Эрик подождал ещё минуту, потом бесшумно выскользнул из своего укрытия. Он стоял перед запертой дверью, и в полумраке глаза его горели холодным огнём. — Скрипка работы Страдивари, — прошептал он, и голос его звучал, как отдалённый раскат грома. — Подаренная театру меценатом… и отданная той, кто не достоин даже прикоснуться к её струнам. Он протянул руку к замку. Металл дрогнул под пальцами — не от силы, а словно повинуясь иной, почти магической воле. Щелчок — и дверь открылась. В комнате пахло духами Рене — приторно‑сладкими, навязчивыми. Футляр стоял на стуле, словно гроб с драгоценностью. Эрик подошёл и откинул застёжки. Скрипка лежала на бархатной подушке — тёплая, янтарная, с изящными эфами, вырезанными рукой великого мастера. У Эрика созрел гениальный план: сорвать репетицию Рене. Но это могло затронуть и других людей. С другой стороны, он наконец опозорит Рене. Эрик смотрел на скрипку — на это совершенное творение, в котором дерево, лак и резонирующая полость слились в божественную гармонию, чтобы дарить миру голос, подобный ангельскому. Инструмент, достойный лежать в руках гения, а не служить орудием интриг для бездарной, злобной женщины. Его длинные, бледные пальцы коснулись струн — едва‑едва, почти благоговейно. Скрипка отозвалась тихим, скорбным стоном, словно узнала родную руку. Эрик покачал головой. В этом звуке не было обвинения — только печаль. Инструмент страдал в неволе так же, как и он сам. — Ты пойдёшь со мной, — прошептал он, обращаясь к скрипке, как к одушевлённому существу. — Тебе нужна другая хозяйка. Та, чьи пальцы умеют не только нажимать на струны, но и плакать. Он бережно, почти невесомо поднял инструмент из футляра. Скрипка легла в его ладони, и на мгновение Эрику показалось, что она вздохнула с облегчением, но прежде чем уйти, он обвёл взглядом комнату. Взгляд остановился на корзине для бумаг, где среди скомканных нотных листов валялись огрызок яблока, обёртка от конфеты и несколько крошек, оставленных Рене после недавнего перекуса. Уголки губ Эрика дрогнули в мрачной, почти детской усмешке. — Мадемуазель Рене так любит свою скрипку, — пробормотал он, — что, уверен, оценит небольшой… сюрприз. Эрик схватил корзину, поднёс её к футляру скрипки и выбросил всё содержимое наружу, аккуратно распределив его так, чтобы мусор заполнил футляр. Эрик окинул взглядом результат своих действий: огрызок яблока примостился на бархатной подушке, конфетные фантики живописно разлетелись по углам, крошки и кофейная гуща из опрокинутой чашки дополнили картину. Всё это он аккуратно придавил сверху скомканными нотами из той же корзины. Получилась картина: «Забота первой скрипки о своём инструменте». Он уже собирался закрыть крышку, как взгляд его упал на графин с водой, стоявший на столике у зеркала. Чистая, прозрачная, манящая. Усмешка, тронувшая его губы, стала шире. — Вода, — прошептал он, и в этом шёпоте послышалось зловещее удовлетворение. — Чтобы вся эта мешанина как следует пропиталась. Он взял графин и, не колеблясь ни секунды, щедро выплеснул его содержимое прямо в распахнутый футляр. Вода с тихим журчанием залила мусор, мгновенно превратив конфетные фантики в мокрые тряпочки, размочив огрызок и основательно намочив бархатную подушку, на которой ещё недавно покоилась драгоценная скрипка. Несколько капель, упав на стенки футляра, оставили тёмные разводы. Эрик поставил опустевший графин обратно на стол, полюбовался секунду результатом и с тихим щелчком закрыл крышку. Замки защёлкнулись с тихим, но неумолимым звуком. Он провёл пальцами по гладкой поверхности, словно завершая композицию. — Сегодня, мадемуазель Рене, у вас будет… незабываемая репетиция, — прошептал он в тишину. Он бесшумно подошёл к двери и прислушался. Коридор был пуст. Ещё мгновение — и он растворился в темноте, унося с собой драгоценную скрипку, которая отныне должна была служить не злобе и тщеславию, а настоящей музыке. Он двигался по извилистым потайным ходам, знакомым только ему. Скрипка, завёрнутая в старый бархатный занавес (его он нашёл прямо в закулисье), лежала в нише за потайной панелью, пока Эрик совершал свой обычный обход — слушал, как дышит театр после полуденной суеты. Где‑то хлопнула дверь, послышались голоса монтировщиков, которые обсуждали предстоящую смену декораций. Всё шло своим чередом. Вечерняя репетиция «Фауста» была назначена на пять. Оркестранты собирались нехотя — день выдался нервным, исчезновение Лефевра обрастало слухами, а утренний прогон под управлением Авроры оставил двойственное впечатление. Кто‑то пожимал плечами, кто‑то перешёптывался, но большинство просто ждали развития событий. Аврора пришла за полчаса до репетиции. В гримёрке она долго смотрела на своё отражение, пытаясь увидеть в нём ту, что утром вела оркестр, а не ту, что час назад рыдала в коридоре. Пудра скрыла синяки под глазами, но не смогла приглушить лихорадочного блеска в глазах. В яме уже настраивались инструменты. Арман, завидев её, приветливо махнул рукой. Жозефина кивнула из‑за своей арфы. Мсье Пьер, как всегда, курил в форточку, выпуская дым в пасмурное небо за окном. Рене появилась ровно за пять минут до начала — подчёркнуто элегантная, с идеальным макияжем и футляром в руке. Она прошла к своему месту, ни на кого не глядя, и с лёгким покровительственным видом открыла футляр. И замерла. Аврора, стоявшая у дирижёрского пульта и перелистывавшая партитуру, почувствовала странную тишину там, где обычно слышалось уверенное движение первой скрипки. Она подняла глаза. Рене стояла, уставившись в раскрытый футляр, и лицо её медленно наливалось краской — от розового до багрового. Пальцы, ещё минуту назад изящно игравшие застёжками, сжались в кулаки так, что побелели костяшки. — Что это?! — выдохнула она, и голос её, обычно поставленный и звонкий, сорвался на визг. Оркестранты обернулись. Те, кто сидел ближе, вытянули шеи. Из футляра Рене вместо драгоценной скрипки Страдивари перед ними предстала невообразимая картина: мокрая масса из огрызков, фантиков, скомканных нот и кофейной гущи, живописно размазанной по бархату. — Моя скрипка! — закричала Рене, и в этом крике уже не было ни грамма самообладания. — Где моя скрипка?! Она лихорадочно принялась выбрасывать мусор из футляра прямо на пол ямы, не замечая, как конфетные обёртки летят на партитуры соседей. Из футляра появлялись всё новые комки мусора — казалось, он никогда не опустеет. Аврора посмотрела на Жозефину с удивлённым взглядом. Уже второй раз какой‑то незнакомец мстил тем, кто вставал на пути Авроры или пытался испортить музыку фальшивкой. Арфистка почти сразу поняла, что Аврора тут ни при чём: она всё это время была рядом. Только вот Рене не стала нападать на Аврору, как это сделал Бернард. Рене продолжала вышвыривать содержимое футляра, и с каждым новым предметом, появлявшимся на свет, её истерика нарастала. Мокрые, липкие нотные листы прилипали к её пальцам, остатки кофейной гущи пачкали кружевные манжеты блузы, а запах прокисшего яблока и сырости начал расползаться по оркестровой яме. — Это неслыханно! Это... это диверсия! — вопила Рене, трясущимися руками переворачивая футляр вверх дном, будто надеясь, что драгоценная скрипка каким-то чудом материализуется из груды отбросов. — Кто это сделал?! Я требую полицию! Я требую, чтобы обыскали каждого! Оркестранты переглядывались, кто-то прятал усмешки в усы, кто-то откровенно фыркал, прикрываясь инструментами. Жан, юный виолончелист, не выдержал и прыснул в кулак, за что получил тяжёлый взгляд мадам Дюбуа. Даже невозмутимый мсье Пьер, затянувшись трубкой, выпустил облако дыма с каким-то подозрительно весёлым выражением лица. — Мадемуазель Рене, — раздался ледяной голос Шоле, который, привлечённый шумом, спустился в яму и теперь стоял, скрестив руки на груди, с видом человека, которому только что испортили любимый сюртук. — Потрудитесь объяснить, что здесь происходит? И почему репетиция ещё не началась? Рене резко обернулась к нему, и в её глазах плескалось такое бешенство, что даже привыкший ко всему Шоле на мгновение опешил. — Моя скрипка! — выкрикнула она, указывая на опустошённый, загаженный футляр. — Моя скрипка Страдивари исчезла! А это... это — она ткнула дрожащим пальцем в кучу мусора на полу, — это то, что злоумышленник оставил вместо неё! В яме повисла напряжённая тишина. Шоле медленно перевёл взгляд с истеричной первой скрипки на футляр, с футляра на мусор, с мусора на лица оркестрантов. Его взгляд задержался на Авроре — та стояла у пульта, смертельно бледная, вцепившись в дирижёрскую палочку, и в глазах её читался такой неподдельный ужас, что Шоле едва заметно нахмурился. — Скрипка Страдивари, — медленно повторил он. — Стоимостью в целое состояние. Вы хотите сказать, что её похитили средь бела дня, из-под носа у всего театра, а вам оставили... — он брезгливо покосился на огрызок яблока, — ...это? — Я не знаю, что мне оставили! — взвизгнула Рене. — Но это не моя скрипка! И я знаю, кто это сделал! Её взгляд, полный яда, метнулся к Авроре. Вся яма затаила дыхание. Жозефина инстинктивно подалась вперёд, готовая вступиться. Арман, сидевший на месте третьей скрипки, побледнел и сжал гриф своего инструмента. — Вы хотите кого-то обвинить, мадемуазель? — голос Шоле стал тихим и опасным. — У вас есть доказательства? — Доказательства? — Рене истерично рассмеялась. — Да посмотрите на неё! — она ткнула пальцем в Аврору. — Эта выскочка, которую вы поставили за пульт, весь день точит на меня зуб! Она подслушивала мой разговор с Жозефиной! Она видела, что я собиралась рассказать вам правду о её ночных похождениях! И она решила меня заткнуть, украв мою скрипку! — Я? — поморщилась Аврора, сделав шаг назад как будто её ударили — Мне дела нет до вашей скрипки. И если вы сейчас обвиняете меня в краже, будьте добры предъявить доказательства, а не истерику. — Доказательства? — Рене шагнула к ней, забыв про мокрые манжеты и испорченную блузу. — Доказательства будут, когда полиция обыщет твою каморку! — Да ради бога! — отрезала Аврора — Я даже убираться перед их приездом не стану чтобы воображаемую скрипку не прятать, которую я якобы украла. — Хватит! — Голос Шоле хлестнул, как бич, заставив обеих женщин вздрогнуть и замолчать. Директор стоял, вцепившись в перила, отделяющие яму от прохода, и его цепкий взгляд метался от разъяренной Рене к бледной, как полотно, Авроре, а затем к куче мусора на полу. Тишина в оркестре стала абсолютной — даже дыхание, казалось, затаили. — Мадемуазель Рене, — начал Шоле ледяным тоном, от которого у видавших виды оркестрантов побежали мурашки по спинам. — Вы только что публично обвинили временного дирижера этого театра в краже. Краже, за которую полагается тюремный срок. Вы отдаете себе отчет в том, что если ваши слова не подтвердятся, вы вылетите из этой оперы быстрее, чем фальшивая нота с конкурса в консерватории? Рене открыла рот, чтобы возразить, но Шоле поднял руку, останавливая её. — Молчать. Сейчас вы пойдете в мою приемную и будете ждать там. Вместе со своим... — он брезгливо кивнул на футляр, — ...имуществом. А я пошлю людей к мадемуазель Ламотт домой. С вашего позволения, — он перевел взгляд на Аврору, и в этом взгляде читался не столько вопрос, сколько приказ. Аврора, чувствуя, как подкашиваются ноги, но не позволяя себе упасть, кивнула. Говорить она сейчас не могла — горло перехватило спазмом. — Жозефина, — продолжил Шоле, — вы, как свидетельница разговора, пройдете с ними. И проследите, чтобы обыск был проведен по всем правилам и без лишнего рвения. Арфистка молча кивнула, бросив на Аврору быстрый ободряющий взгляд. Рене, подхватив зловонный футляр, с видом оскорбленной королевы прошествовала к выходу из ямы, но на последней ступеньке обернулась и процедила сквозь зубы: — Посмотрим, как вы запоёте, мадемуазель Ламотт, когда найдут улики. Она вышла. Тишина в яме стала невыносимой. Шоле обвёл взглядом притихший оркестр. — Репетиция отменяется. Все свободны до завтрашнего утра. Он развернулся и вышел, оставив после себя мёртвую тишину, которую через мгновение разорвал взрывной шёпот. — Господи Иисусе, — выдохнул мсье Пьер, забыв про трубку. — Такого я за тридцать лет не припомню. — Это всё она! — зашипела мадам Дюбуа, указывая на Аврору. — С тех пор как эта появилась, в театре чертовщина творится! Лефевр пропал, теперь скрипка Страдивари... Аврора покинула зал вместе с Жозефиной и Рене. Точнее, покинула зал Аврора в компании Жозефины, а Рене, раздуваясь от праведного гнева и сжимая вонючий футляр, прошествовала чуть впереди, словно ведя за собой конвой. Её каблуки яростно цокали по мраморному полу, выбивая резкую дробь. — Вам сорок два года, а вы ведёте себя как обиженная девочка, — пробормотала Аврора, глядя в пол. В коридоре, ведущем к директорскому крылу, её слова прозвучали негромко, но отчётливо. Рене резко остановилась, развернувшись на каблуках с грацией разъярённой фурии. Футляр с мусором качнулся в её руке, издав неприличное влажное хлюпанье. — Что ты сказала? — голос Рене упал до шипения, в котором звучала неприкрытая ненависть. — Повтори, если осмелишься. — Рене, остынь, — Жозефина шагнула вперёд, загораживая Аврору, но та, сама удивляясь своей смелости, мягко отвела её руку в сторону. — Я сказала, — произнесла Аврора, глядя прямо в расширенные зрачки первой скрипки, — что вам сорок два года. И вы ведёте себя как девочка, у которой отняли любимую куклу. Только вот кукла эта — не ваша собственность. Скрипка принадлежит театру. И если вы так боитесь, что я её украла, значит, вы сами понимаете: я имею на неё больше прав, чем вы. Рене побелела так, что сквозь слой пудры проступили синеватые жилки на висках. Она открыла рот, но вместо слов издала какой‑то сдавленный всхлип, не то рык. — Ты... ты... — Мадемуазель Рене, — Жозефина воспользовалась её замешательством и крепко взяла первую скрипку под локоть. — Не надо, а? Вы только что сами требовали правосудия. Давайте дождёмся его результатов, не опускаясь до базарных склок. Это всё‑таки Опера, а не рыбный ряд. — Вы обе пожалеете, — выплюнула наконец Рене, вырываясь. — Когда найдут скрипку в её норе, ты, Жозефина, полетишь из театра следом за своей драгоценной протеже. Я позабочусь об этом. Она развернулась и почти побежала к кабинету Шоле, волоча за собой противный на вид футляр. Её шаги стихли за тяжёлой дубовой дверью. Аврора отошла от стены, чувствуя, как спадает адреналин, оставляя после себя лишь противную дрожь в коленях и пустоту в голове. — Сорок два? — тихо переспросила Жозефина, подходя ближе. — Я думала, ей уже все сорок пять. Откуда ты знаешь? — Личное дело этой дамы смотрела. Знаю, что так нельзя, но мне всё‑таки было любопытно, — Аврора криво усмехнулась. — Я ещё хотела надавить на её слабое место, сказать, что она уже старая и скоро её пальчики не смогут играть музыку. Это был блестящий, жестокий и абсолютно точный удар. Жозефина посмотрела на Аврору с новым, доселе невиданным выражением — смесью удивления и одобрения. — Браво, — тихо сказала она. — Только что ты подписала себе приговор в её глазах. Рене теперь не просто хочет тебя убрать — она будет тебя уничтожать. Ты задела самое уязвимое место: её возраст и её место. — Она первая начала, — Аврора отошла от стены, поправила жакет. — Я устала извиняться за своё существование. Пойдём. Надо пережить этот обыск. — Ты действительно не брала скрипку? Аврора остановилась и посмотрела на арфистку долгим, тяжёлым взглядом. — Жозефина, если бы я её взяла, я была бы сейчас не здесь. Я была бы уже на поезде до Марселя. Я не идиотка. — Тогда кто? Аврора только пожала плечами. Кто угодно мог позариться на скрипку Рене, да и к тому же зачем ей скрипка Рене, когда у неё есть своя? В каморке Авроры было тесно, когда туда вошли двое полицейских в сопровождении Шоле, Жозефины и Рене, которая буквально дрожала от нетерпения. Комната под самой крышей, где жила скрипачка, была до обидного скудна: узкая кровать, покрытая дешёвым покрывалом, шаткий стол у окна, два стула, старый платяной шкаф и этажерка с нотами. — Обыщите всё, — приказал Шоле коротко. — Мадемуазель Ламотт, вы не возражаете? — Делайте, что должны, — Аврора стояла у двери, скрестив руки на груди, стараясь, чтобы голос не дрожал. Полицейские принялись за работу методично и грубо. Один из них выдвинул ящики стола, второй принялся перетряхивать постель. Рене стояла в центре комнаты, как хищница, готовая броситься на добычу. — Смотрите внимательнее, — подгоняла она. — Скрипка Страдивари не иголка, её не спрячешь под подушкой. — Мадемуазель, не мешайте, — осадил её старший полицейский. Внезапно второй полицейский, обыскивавший этажерку с нотами, наткнулся на толстую папку, перевязанную лентой. Он развязал её и пролестнул пару страниц. — Месье Шоле, — позвал он. — Взгляните. Аврора взглянула на папку и сразу же её узнала, но на такой случай она уже придумала версию и оставалось только сохранять спокойствие. Шоле подошёл, взял папку, надел очки и принялся изучать ноты. Лицо его медленно менялось — от профессионального интереса к чему‑то иному, почти испуганному. — Что это? — спросил он, поднимая глаза на Аврору. — Откуда у вас эта партитура? — Ну, на вид обычная партитура, что ещё может быть? — ответила Аврора, взглянув на папку. — Мне отдал её мой друг перед отъездом в Лион. Сказал, что боится вести эту папку с собой, так как опасается потерять, и отдал мне. Она говорила ровно, глядя Шоле прямо в глаза, и эта внезапная смелость, казалось, удивила даже её саму. История про друга из Лиона возникла в сознании спонтанно, в тот самый момент, когда полицейские пальцы сомкнулись на драгоценной папке. *«Только не дрожать, — приказала она себе, — только не показать страха»*. Шоле смотрел на неё поверх очков долгим, пронизывающим взглядом. Он явно не был дураком, и Аврора понимала: версия про друга была хрупкой, как папиросная бумага. Но в этой бумаге была её единственная защита. — Друга? — переспросил он, и в голосе его послышалось сомнение. — Из Лиона? И как же зовут этого друга, мадемуазель? — Марсель Роше, — назвала Аврора первое попавшееся имя и тут же прикусила язык. Марсель Роше — так звали мальчика, с которым она сидела за одной партой в консерваторском классе теории музыки. Он действительно уехал в Лион два года назад. Если Шоле начнёт проверять… — Роше, — Шоле задумчиво постучал пальцем по папке. — Не припомню такого композитора. — Он начинающий композитор, хочет писать свою музыку. После обыска, не давшего ровным счётом ничего — ни скрипки Страдивари, ни улик против неё, — Рене ушла, разражаясь проклятиями и обещаниями добраться до *«дна этого дела»*. Шоле задержался в дверях на мгновение, бросил на Аврору тот тяжёлый, нервирующий взгляд, с которым она уже успела познакомиться, и сухо заметил: — Завтра репетиция в девять. Не опаздывайте, мадемуазель Ламотт. И… — он запнулся, — будьте осторожны. В театре не любят, когда исчезают дорогие инструменты. Исчезают люди, но инструменты… это хуже. Он ушёл, оставив дверь приоткрытой. Жозефина, задержавшаяся, чтобы помочь Авроре собрать разбросанные полицией вещи, молча подала ей скомканную блузу и устало опустилась на край кровати. — Как ты? — Я? — Аврора нервно рассмеялась, прижимая к груди папку с нотами, которую Шоле всё же вернул после беглого просмотра. — Меня только что обыскали как воровку, Рене поклялась меня уничтожить, а завтра я снова должна вести оркестр, который, возможно, считает меня либо сумасшедшей, либо похитительницей скрипок. Я прекрасно. — Папка, — кивнула Жозефина на перевязанные лентой листы. — Это действительно от того парня из Лиона? Аврора посмотрела на неё долгим взглядом. Жозефина была добра к ней. Но в этом театре, как уже успела понять Аврора, доброта не всегда означала отсутствие любопытства. — Да, — коротко ответила она. Жозефина понимающе кивнула и не стала задавать больше вопросов. Она поднялась, оправила юбку. — Я пойду. Завтра трудный день. Постарайся поспать. — Ага, — Аврора криво усмехнулась. — Обязательно. Когда дверь за арфисткой закрылась, Аврора обессиленно сползла по стене на пол, прижимая к себе папку. Она сидела на холодном полу с папкой нот в руках и чувствовала, как мелкая дрожь сотрясает всё тело — отголосок пережитого кошмара. За окном давно стемнело, Париж шумел где‑то далеко внизу, а здесь, в этой крошечной каморке под самой крышей, время словно остановилось. — Марсель Роше, — прошептала Аврора, глядя в потолок. — Ну и дура же я. Если Шоле наведёт справки… Она зажмурилась, прогоняя страшные мысли. Марсель действительно существовал. Два года назад он уехал в Лион, и с тех пор о нём не было ни слуху ни духу. Шанс, что директор станет проверять историю про безвестного композитора, был невелик. Но был. Аврора развязала ленту на папке и снова принялась перелистывать страницы. Этот музыкальный почерк — безупречный, летящий, с какими‑то невероятными, почти невозможными пассажами — завораживал её снова и снова. Аврора поднялась, заставила себя раздеться и лечь в постель, положив папку под подушку, словно это был не просто сборник нот, а талисман, охраняющий сон. Она провалилась в тяжёлое забытьё почти мгновенно. Утро встретило Аврору серым, хмурым небом и противным моросящим дождём. Она оделась механически, даже не взглянув в зеркало — знала, что синяки под глазами никуда не делись, а пудра их всё равно не скроет. В театре её ждал новый сюрприз. Когда Аврора, сняв пальто, поднималась по лестнице, она пересеклась с Жераром. Сначала она даже не заметила его, пока не услышала голос. — Мадемуазель Ламотт? — неуверенно спросил Жерар, повернувшись к Авроре. — Да? — Аврора развернулась, едва услышав свою фамилию. Перед ней стоял пожилой мужчина с благородной сединой на висках и усталым, но внимательным взглядом человека, привыкшего управлять, а не подчиняться. Жерар — бывший директор Оперы, тот самый, кто прислал Армана на выручку. Он рассматривал Аврору с вежливым любопытством, чуть склонив голову набок. — Простите, что останавливаю, мадемуазель. Я Жерар, — представился он, хотя она и так уже знала. — Я слышал о вчерашних… событиях. И хотелось бы узнать, как вы себя сейчас чувствуете? — О, спасибо за вопрос, всё в порядке, — ответила Аврора, выдавив из себя улыбку. — Так это вы прислали нам нового скрипача? — О, не стоит благодарности, — Жерар сделал шаг назад и слегка поклонился, но в его глазах мелькнула тень лукавства. — Скажем так, я сделал это не столько ради вас, сколько ради театра. Нельзя допустить, чтобы оркестр развалился из‑за происков одной… не самой талантливой интриганки. Аврора вздрогнула, услышав столь прямое определение Рене. Жерар, заметив её реакцию, мягко улыбнулся. — Я знаю Рене уже много лет, дитя моё. Она мастерски играет на скрипке, но ещё лучше она играет на нервах окружающих. Однако вчера она переоценила свои силы. Шоле, при всех его недостатках, не тот человек, которым можно манипулировать с помощью дешёвых обвинений. — Но скрипка, — выдохнула Аврора, всё ещё не веря в своё чудесное спасение. — Она же пропала. Её кто‑то украл. И этот кто‑то оставил после себя… это. Жерар понимающе кивнул. Он оглянулся по сторонам и, убедившись, что в коридоре никого нет, понизил голос до доверительного шёпота. — Скрипка, мадемуазель Ламотт, это всего лишь вещь. Дорогая, уникальная, но вещь. А вот то, что оставили вместо неё… — он сделал паузу, — это послание. Грубое, но предельно ясное. Кто‑то хотел не просто украсть инструмент, а унизить Рене. Выставить её посмешищем. И, судя по тому, как она примчалась утром в театр, у этого «кого‑то» всё получилось. — Вы думаете, это сделал кто‑то из своих? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — В театре, мадемуазель, своих не бывает, — философски заметил Жерар. — Есть только временные союзники и вечные враги. Рене нажила себе врагов не меньше, чем у Карлотты поклонников. Но сейчас важно другое: вы вне подозрений, и завтрашняя репетиция состоится. А без Рене, лишённой скрипки… — он хитро прищурился, — ей придётся взять запасную. Слышал, это не сравнить с её Страдивари. Быть может, её игра перестанет быть столь безупречно‑ледяной и обретёт хоть какие‑то человеческие нотки. Аврора невольно улыбнулась. В словах старого директора была своя, циничная, но обнадёживающая логика. — Спасибо, месье Жерар, — искренне сказала она. — За Армана. И за… поддержку. — Пустяки, — отмахнулся он. — Просто старик не любит, когда в театре, которому он отдал тридцать лет жизни, начинаются дрязги, способные разрушить оркестр. Идите, мадемуазель. Вам нужно готовиться. А мне — пить горький кофе в буфете и делать вид, что меня здесь нет. Он подмигнул ей и неторопливо зашагал в сторону буфета, оставив Аврору в странном, приподнятом настроении. Впервые за долгое время кто‑то влиятельный встал на её сторону не из жалости, а из принципа. Она почти бегом направилась к репетиционному залу, чувствуя, как страх постепенно отпускает стальную хватку. В яме царило необычное оживление. Оркестранты собрались задолго до начала и теперь переговаривались вполголоса, то и дело бросая взгляды на пустующее место первой скрипки. Рене ещё не было. Арман, заметив Аврору, приветливо помахал ей смычком. Рыжие вихры торчали в разные стороны, придавая ему вид взъерошенного воробья, но глаза смотрели преданно и восторженно. — Мадемуазель Ламотт! — воскликнул он, едва она спустилась в яму. — Вы слышали новость? Про Рене? — Что ещё? — насторожилась Аврора. — Говорят, Шоле выдал ей старую скрипку, а Рене в знак протеста заявила, что не будет играть, пока не найдут её скрипку, — вмешался Жан, виолончелист, с трудом сдерживая смех. — Так и сказала? — удивлённо приподняла бровь Аврора. — Сам слышал от секретаря Шоле! — Жан аж подпрыгивал на месте от переполнявшего его злорадства. — Она кричала так, что в фойе люстра качнулась! «Я первая скрипка! Я не буду унижаться игрой на этом корыте! Пока мой Страдивари не вернётся, оркестр обойдётся без меня!» — Вот глупость, — философски заметил мсье Пьер, протирая виолончель замшевой тряпицей. — Думает, что незаменима. А мы, глядишь, без неё заиграем даже чище. В яме раздались смешки. Аврора невольно улыбнулась, представив истерику Рене в кабинете директора. Но улыбка вышла нервной — слишком хорошо она знала, на что способна первая скрипка, когда её самолюбие уязвлено. — Знаете что, а пусть она тогда уходит, — сказала Жозефина, не отрываясь от арфы. Это был смелый, почти дерзкий выпад, и в яме на мгновение повисла тишина, которую тут же взорвал одобрительный гул. — Жозефина права! — выкрикнул кто‑то из вторых скрипок, обычно молчаливых и забитых. — Сколько можно терпеть эту королеву? — Тише вы, — осадил их мсье Пьер, но в его голосе не было обычной строгости, скорее усталое согласие. — Не на базаре. Но мысль здравая: оркестр — это организм. Если одна часть отказывается работать, остальные как‑то выживают. Аврора слушала этот ропот, чувствуя, как внутри разливается странное тепло. Они говорили о Рене. — Я сегодня видела Жерара. Думаю, стоит попросить его найти замену первой скрипке, — поддержала разговор Аврора. — У нас скоро представление, а без Рене мы не справимся. Оркестранты снова зашумели, но теперь в этом гуле слышалось не привычное перешёптывание, а нечто похожее на одобрение. Аврора направила их разговор в нужное русло. — Вот именно, — подхватил Жан, воодушевлённый тем, что его поддержали. — Мы не можем ждать, пока мадемуазель Рене соизволит наиграться в молчанку. У нас спектакль через три дня! — Через три дня, — эхом отозвалась мадам Дюбуа, и её ярко‑алые губы сжались в тонкую линию. — И если мы провалим увертюру из‑за отсутствия первой скрипки, Шоле с нас шкуру спустит. Ему плевать на амбиции Рене, ему нужен результат. — Значит, будем без неё репетировать, — твёрдо сказала Аврора, чувствуя, как решения, ещё вчера казавшиеся невозможными, сегодня приходят сами собой. — Ладно, не расходитесь. Я пойду за Жераром. — А если он откажется? — выкрикнул кто‑то из альтов. — Он же бывший директор, у него нет обязательств перед нами! Аврора остановилась на ступеньке и обернулась. В полумраке ямы в её глазах горел огонь — уже не страх, а решимость. — Не откажется, — ответила она коротко и скрылась за кулисами. — В конце концов, он может посоветовать нам новую скрипку. Коридоры Оперы встретили её привычной полутьмой и игрой теней. Аврора почти бежала, считая шаги, чтобы не думать о том, что затеяла. Сто тридцать два. Сто сорок пять. Двести — и она у буфета. Мадам Элизабет колдовала над стойкой, а в углу за столиком действительно сидел Жерар. Перед ним стояла чашка с дымящимся кофе и наполовину опустошённая рюмка коньяка. Он читал газету, но при появлении Авроры поднял глаза и отложил её в сторону. — Мадемуазель Ламотт? — в его голосе слышалось удивление, но не более того. — Вы что‑то забыли сказать? — Месье Жерар, — выдохнула Аврора, подойдя к столику, чувствуя, как сердце бьётся где‑то в горле. — Мне нужна ваша помощь. Оркестру нужна ваша помощь. Она выложила всё — про ультиматум Рене, про завтрашний спектакль, про то, что без первой скрипки оркестр — как телега без одного колеса. Говорила быстро, сбивчиво, опасаясь, что он прервёт её и откажет, но Жерар слушал молча, поглаживая большим пальцем край чашки. Когда она закончила, он выдержал паузу, допил коньяк и только потом заговорил. — Значит, Рене решила, что она незаменима, — усмехнулся он, и в этой усмешке не было веселья, только горькая ирония человека, видевшего слишком много таких «незаменимых». — Что ж, мадемуазель Ламотт, вы правы. Я помогу. Аврора выдохнула с таким облегчением, что даже пошатнулась. — Правда? — Правда, — Жерар поднялся, одёрнул сюртук. — Слава небесам, — выдохнула Аврора. Её возглас облегчения эхом разнёсся по пустому буфету, заставив мадам Элизабет удивлённо поднять голову от кофейных чашек. Жерар лишь понимающе усмехнулся, наблюдая, как молодая скрипачка буквально оседает на стул напротив него, словно обессилев. — Благодарить будете потом, мадемуазель, — мягко остановил он готовые сорваться слова. — Сейчас нужно действовать быстро. Рене, конечно, дура, но дура опасная. Если она задумала бойкот, то будет стоять на своём до последнего, пока не получит либо свою скрипку обратно, либо голову поверженного врага на блюде. В данном случае — вас. Аврора вздрогнула от столь мрачного сравнения, но промолчала, только сильнее вцепилась пальцами в край стола. Жерар, заметив это, сменил тон на более деловой. — У меня есть один человек на примете. Молодой, но очень талантливый скрипач. Недавно вернулся в Париж после трёх лет гастролей по Италии. Ищет место в хорошем оркестре. Думаю, предложение сыграть первую скрипку в Опере, пусть и временно, его заинтересует. — А он справится? — вырвалось у Авроры прежде, чем она успела подумать. Жерар посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом, и в его глазах мелькнула тень уважения. — Вы спрашиваете не о том, не помешает ли он вам, а о том, справится ли он с оркестром? Это похвально, мадемуазель. Большинство на вашем месте думали бы только о том, как удержать палочку в руках, а не о качестве музыки. — Он помолчал. — Да, справится. Я не стал бы рекомендовать человека, который подведёт театр. — Тогда я пойду в оркестр, скажу им, чтобы готовились к репетиции, — Аврора встала, чувствуя, как к ней постепенно возвращается способность двигаться. — А вы... вы сможете найти его сегодня? До вечера? Жерар усмехнулся, поднимаясь следом. — Дитя моё, для старого директора Оперы нет ничего невозможного. Я найду его в течение часа. Пусть оркестр ждёт. И я обязательно поговорю с месье Шоле. Он говорил это с такой уверенностью, что Аврора невольно поверила — всё будет хорошо. По крайней мере, с этим. Мадам Элизабет, услышавшая обрывок разговора, одобрительно кивнула, поправляя седые букли: — Дай Бог вам удачи, мадемуазель. А Рене этой... — она понизила голос до шёпота, — чтоб ей пусто было. Третью неделю кофе без чаевых оставляет, скупердяйка. Аврора благодарно улыбнулась буфетчице и, пообещав забежать позже, выскользнула в коридор. Жерар ушёл первым — его шаги уже стихли где‑то в лабиринте служебных переходов. Она осталась одна в длинной галерее, где газовые рожки горели через один, экономя топливо в дневные часы. Тени ложились причудливо, заставляя вздрагивать на каждом шагу. Аврора шла быстро, почти бежала, считая про себя: раз, два, три, четыре... Десять шагов до поворота. Ещё пятнадцать — и будет лестница вниз, к оркестровой яме. Там люди, там свет, там безопасность. — Мадемуазель Ламотт. Она замерла так резко, что сердце, кажется, на миг остановилось, а потом забилось где‑то в горле, мешая дышать. Голос прозвучал будто бы и над ухом, и одновременно отовсюду. Тот самый. Бархатный, глубокий, обволакивающий. Она не обернулась — не могла. Стояла, вцепившись в лямку футляра, и смотрела прямо перед собой, в пустоту коридора, где тени танцевали свой безмолвный танец. — Вы... — выдохнула она наконец, и голос её прозвучал сипло, почти неслышно. — Вы здесь. — Я всегда здесь, — ответил голос, и в нём послышалась лёгкая, чуть печальная усмешка. Аврора медленно, очень медленно повернула голову, пытаясь определить источник звука. Никого. Только игра света и тени, только колыхание старого гобелена на стене, только её собственное отражение в тёмном стекле витрины с забытыми кем‑то театральными костюмами. — Где вы? — спросила она, и в голосе её не было страха, только усталое любопытство человека, который уже прошёл через слишком многое, чтобы бояться теней. — Почему вы не покажетесь? — Я уже объяснял, — голос звучал мягко, почти нежно, но за этой нежностью угадывалась твёрдость. — Моё лицо не принесёт вам покоя. Но сегодня я здесь не для того, чтобы прятаться или пугать. Сегодня я здесь, чтобы... поздравить вас. Вы были великолепны. Аврора прикрыла глаза. Голос звучал отовсюду — из‑за гобелена, из вентиляционной решётки, из‑за колонны, из самой тишины. Он был вездесущим, как дух этого театра, которым его, кажется, и считали. — Это вы сделали это с Рене, — вдруг сказала она, открывая глаза. — Скрипка. Мусор в футляре. Это вы. Пауза. Тишина сгустилась до физического ощущения — плотная, вязкая, готовая лопнуть. — С чего вы взяли? — спросил голос, и в нём впервые послышалась настороженность. — Предчувствие, — ответила Аврора, оглянувшись по сторонам. — Предчувствие, — эхом повторил голос, и в его бархатистых интонациях проскользнуло нечто новое — уважение, смешанное с осторожностью. — Опасная штука, мадемуазель Ламотт. Особенно в театре, где у каждого предчувствия есть имя и лицо. Даже если лицо это предпочитает оставаться в тени. Аврора сделала шаг к гобелену, за которым, казалось, мог скрываться источник голоса. Ткань колыхнулась — никого. — Зачем вы это сделали? — спросила она, обращаясь в пустоту. — Рене, конечно, гадина, но скрипка... скрипка Страдивари — это же не просто инструмент. Это... это история. Искусство. Вы не имели права. — Мадемуазель, ваше предчувствие вас подвело, — вздохнул Эрик, и в его голосе послышалась горькая усмешка человека, которого обвиняют в преступлении, которого он не совершал. Аврора замерла, вглядываясь в темноту за гобеленом. Где‑то далеко, в глубине театра, глухо хлопнула дверь, и этот звук показался ей почти насмешкой. — Не вы? — переспросила она, и в голосе её прозвучало недоверие. — Если бы я хотел наказать мадемуазель Рене за её злобный язык и грязные мысли, — голос Эрика стал тише, интимнее, хотя она точно знала: там никого нет, — поверьте, я бы нашёл способ изящнее. И болезненнее для неё. Осквернение инструмента, даже такого, как Страдивари, — это варварство. А я, мадемуазель Ламотт, возможно, многое, но не варвар. Аврора слушала, и с каждым его словом уверенность таяла, сменяясь чувством смущения. Он говорил правду — она ощущала это всем существом, тем самым пресловутым «предчувствием», которое только что так уверенно вело её по ложному следу. — Тогда кто? — выдохнула она, прислонилась к холодной стене и медленно опустилась на корточки. Нервы, натянутые до предела, наконец не выдержали. — Кто это сделал? И зачем? Тишина длилась долго. Настолько долго, что Аврора уже решила — голос растворился во мраке, как в прошлый раз. Но он заговорил снова — мягко, с оттенком сочувствия. — Вам действительно нужно это знать, мадемуазель? Разве мало у вас забот? Завтра репетиция, оркестр без первой скрипки, Шоле на грани нервного срыва, а Рене плетёт интриги, способные уничтожить не только вашу карьеру, но и вашу репутацию. Стоит ли тратить силы на поиски того, кто, по его мнению, восстановил справедливость? — Справедливость? — Аврора горько усмехнулась, глядя в потолок, где дрожали тени от газовых рожков. — Вы называете справедливостью кражу уникального инструмента и превращение его футляра в помойку? — Я считаю справедливостью, — голос Эрика стал твёрже, — то, что женщина, которая десятилетиями терроризировала оркестр, унижала коллег и использовала своё положение лишь для удовлетворения тщеславия, наконец получила по заслугам. Скрипка Страдивари, мадемуазель Ламотт, — это инструмент для музыки. Для той музыки, что рождается в душе и умирает, если её касаются недостойные руки. Рене давно убила в себе музыку. Она просто извлекала звуки. И эти звуки оскорбляли великий инструмент больше, чем любой мусор. Аврора молчала, осмысливая услышанное. В его словах была своя, пугающая логика. Но... — Вы так и не ответили, — тихо сказала она. — Кто это сделал, если не вы? Снова пауза. А когда голос зазвучал, в нём появился оттенок то ли гордости, то ли снисходительности. — В театре, мадемуазель, у Рене гораздо больше врагов, чем вы можете себе представить. Она обижала не только вас. Она обижала всех, кто был слабее, кто не мог ответить: рабочих сцены, костюмерш, начинающих музыкантов, хористок... У неё длинный список, и каждый в этом списке когда‑то поклялся, что Рене заплатит. Сегодня заплатила она. Завтра, возможно, заплатят другие. Так устроена жизнь — и театр в особенности. — Но скрипка... — начала Аврора. — Скрипка, — перебил её голос, и в нём послышалась та же нежность, с какой говорят о любимом человеке, — скрипка в безопасности. Она там, где её будут ценить. Где её голос зазвучит так, как задумывал мастер. Не думайте больше об этом. Думайте о завтрашнем дне. Вам понадобятся все силы. Аврора замерла, прислонившись к холодной стене. Слова незнакомца осели в сознании, как камешки на дно чистого ручья — каждый занял своё место, отчётливо выделяясь. — О завтрашнем дне, — эхом повторила она. — Вы так заботитесь о моём завтрашнем дне. Почему? Тишина. Та самая густая тишина, способная сказать больше слов. Аврора почти физически чувствовала, как невидимый собеседник тщательно подбирал слова. — Потому что ваше завтра — это музыка, которая ещё не прозвучала, — наконец ответил голос, и в нём послышалось что‑то похожее на грусть. — А я... я достаточно живу в тишине, чтобы ценить каждый звук, который рождается не зря. Аврора поднялась на ноги, отряхнула юбку. Странно, но разговор с пустотой уже не пугал её. После всего, что случилось за эти дни, голос из темноты казался едва ли не самым честным из всех, с кем ей приходилось общаться. — Вы говорите загадками, — сказала она, вглядываясь в тени. — Но спасибо хотя бы за то, что не дали мне свалять дурака с обвинениями. Я уже почти поверила, что это вы. — Я польщён, что вы сочли меня способным на столь изощрённую месть, — в голосе проскользнула усмешка. — Но, мадемуазель, если я когда‑нибудь решу наказать кого‑то в этом театре, поверьте, об этом узнают все. Иначе какой смысл? Аврора невольно улыбнулась. В этой фразе было столько спокойной, уверенной силы, что она вдруг остро осознала: этот человек действительно мог бы сделать с Рене что‑то гораздо более страшное. И не сделал. — Вы знаете, кто это? — спросила она прямо. — Тот, кто украл скрипку? — Знаю. — И не скажете? — А вы хотите, чтобы я сказал? Вопрос повис в воздухе, и Аврора задумалась. Если она узнает имя — что дальше? Пойти к Шоле? Выдать человека, который, пусть и варварским способом, избавил оркестр от тирана? Или промолчать, став соучастницей? — Нет, — наконец выдохнула она. — Не говорите. Я... я не хочу этого знать. — Умное решение, мадемуазель Ламотт. — В голосе послышалось одобрение. — В театре иногда лучше не знать, чем знать и не иметь сил действовать. А теперь идите. — Подождите, — сказала Аврора, — Прежде чем я уйду, я хочу, чтобы вы показались мне. Тишина стала абсолютной. Даже тени, казалось, перестали колебаться, застыв в причудливом танце на стенах коридора. Аврора стояла, вцепившись в лямку футляра, и чувствовала, как сердце колотится где‑то в горле, но отступать было нельзя. Она устала бояться. Устала гадать. Устала видеть во тьме только тьму. — Вы просите невозможного, мадемуазель, — наконец отозвался голос, и в нём впервые послышалась не бархатистая мягкость, а живая, человеческая боль. — Есть вещи, которые нельзя показывать. Есть лица, которые не предназначены для света. — А я и не прошу света, — Аврора шагнула вперёд, туда, где тень сгущалась особенно сильно, у массивной колонны, поддерживающей свод. — Я прошу правды. Вы знаете обо мне больше, чем кто‑либо в этом театре. Вы слышали мою игру. Вы бросили мне эту музыку… — она коснулась футляра, где под скрипкой лежала та самая папка, — …эту партитуру, которая перевернула мне душу. Вы говорите со мной из темноты, как призрак. Я имею право знать, кому я обязана всем этим. Тишина длилась бесконечно долго. Аврора уже решила, что ответа не последует, что голос растворился в тенях, как это бывало прежде, как вдруг… Шорох. Едва уловимый, похожий на вздох старой ткани. Из‑за колонны, оттуда, куда не доставал свет газовых рожков, выступила фигура. Аврора затаила дыхание. Она замерла, когда из густой тени колонн выступила высокая фигура. Её взгляд первым делом упал на лицо в маске, которая была молочно‑белого цвета и облегала его лицо, словно вторая кожа. Маска обрывалась прямо над верхней губой, открывая Авроре безупречно очерченный, почти надменный подбородок. Его губы, бледные и плотно сжатые, были единственной живой деталью в этом неподвижном белом изваянии. Они слегка дрогнули, когда он заговорил. Контраст между мёртвым фарфором и мягким движением человеческой плоти завораживал. Но страшнее всего были глаза — они лихорадочно горели в прорезях маски, словно изучали её или ждали реакции. Он возвышался над ней, словно чёрное изваяние. Высокий, пугающе стройный, в своём безупречном фраке он казался частью архитектуры театра. Широкий разворот плеч контрастировал с его общей худобой, создавая образ человека, чья сила — в несгибаемой воле. В его фигуре не было ни капли неуклюжести. Длинные конечности, узкий, почти девичий силуэт — Эрик двигался с пугающей бесшумностью крупного хищника. Плащ, наброшенный на плечи, подчёркивал его по‑военному прямую спину, делая его похожим на тень, обретшую плоть. Он выглядел так, будто только что вышел из королевского замка. Чёрный фрак из плотного сукна сидел на нём без единой мятины, подчёркивая пугающую худобу и разворот плеч. Белизна его рубашки казалась почти неестественной в этом царстве пыли, а высокий воротник заставлял его держать голову с высокомерием падшего ангела. Тяжёлый плащ струился до лодыжек, скрывая его шаги и превращая силуэт в единое тёмное пятно, из которого выделялись лишь маска и шейный платок с вычурным узлом. Этот узел напоминал взбитую пену или крыло белой птицы, приколотое к горлу тяжёлой жемчужной булавкой. Его туфли были из тонкой лакированной кожи, блестели так ярко, будто он только что сошёл с паркета бального зала. На их безупречной поверхности не было ни пятнышка пыли — лишь холодные блики пламени отражались в угольно‑чёрном глянце. Аврора просто впала в ступор. Ей и в голову не приходило, что с ней заговорит человек столь безупречно одетый, настолько органично вписанный в мир оперы. Она не могла пошевелиться. Воздух, только что казавшийся обычным, спертым театральным воздухом, вдруг сгустился, став вязким, как смола. Каждое его движение — а он не шевелился, лишь смотрел, прожигая её взглядом сквозь прорези маски — отдавалось в её теле мелкой, противной дрожью, которую она не могла контролировать. Он был прекрасен. И он был ужасен. Эта белая, мёртвая гладкость маски, скрывающая то ли уродство, то ли тайну, контрастировала с живым, лихорадочным блеском глаз и идеальной линией губ. — Вы этого хотели, мадемуазель Ламотт, — произнёс он, и его голос, лишённый эха, звучал глубже, интимнее, опаснее. — Вы просили правды. Смотрите. Аврора сглотнула. Язык прилип к нёбу, в горле пересохло так, что слова царапали горло, едва срываясь с губ. — Ваше лицо… — выдохнула она наконец. — Под маской. Что там? — Прошу прощения за мою невнимательность. Я ношу её ради вас. Мой облик отвлекал бы вас от главного — от вашего дара. Моё лицо — шум, маска — тишина, в которой ваша музыка может звучать чисто. Не ищите того, что под ней. Ищите то, что я пытаюсь выразить через вас, — ответил Эрик, стоя как статуя, в которой каждая линия была выточена резцом гениального, но жестокого скульптора. Его голос, лишённый прежней эфемерности, теперь звучал с пугающей, почти гипнотической мощью. Он не двигался. — Ради меня? — переспросила она. Голос её звучал хрипло, как у простуженной певицы. — Ради вашей музыки, — поправил он почти нежно, но в этой нежности чувствовалась непоколебимая сталь. — Боюсь, что если я покажу вам своё лицо, вы будете отвлечены этим, — именно поэтому я ношу маску. Слова падали в тишину коридора, как капли воска — тягучие, горячие, мгновенно застывающие. Аврора смотрела на него, и реальность рассыпалась на тысячи осколков. Слишком много для одного дня. Слишком много для юной скрипачки, которая ещё неделю назад мечтала лишь о том, чтобы её не выгнали из оркестра за дрожащие пальцы. — Вы… — она осеклась, не зная, как к нему обратиться. — Зовите меня маэстро, — подсказал он, будто прочитав её мысли. — Хорошо.