Голос, которого нет.

— Хорошо, маэстро, — Аврора повторила это слово, пробуя его на вкус. Оно было странным, почти священным в этом полумраке старого театра. — Вы носите маску ради моей музыки. Вы дали мне партитуру, от которой у меня перехватывает дыхание. Вы... вы слушали меня, когда я играла одна в пустом зале. И теперь вы здесь. Стоите передо мной, как видение. Почему вы следили за мной? Что вам было от меня нужно? Эрик молчал. В прорезях маски его глаза горели ровным, глубоким светом, и в этом свете не было ответа, лишь вопрос, обращённый к ней самой. — Что мне было нужно от вас? — переспросил он наконец, и его голос, лишённый прежней призрачности, теперь звучал с пугающей, почти гипнотической мощью. Он не двигался. — Я уже говорил вам, мадемуазель Ламотт. Я — разочарованный слушатель. Тот, кто десятилетиями вынужден внимать посредственности, принимающей себя за искусство. Тот, кто слышит, как фальшивят не только струны, но и души. Он сделал глубокий вдох, а затем продолжил. — А потом появились вы, — продолжал Эрик, и в его голосе мелькнуло нечто, похожее на удивление, словно он сам до сих пор не мог осознать случившегося. — Вы, третья скрипка, которую никто не замечал, с вечной робостью и этими дурацкими «простите» на каждом шагу. Та, что боялась поднять глаза на дирижёра и краснела от любого резкого слова. Я наблюдал за вами неделю. Думал: ещё одна. Ещё одна серая мышь, которая отыграет своё и исчезнет в безвестности, уступив место следующим таким же. Аврора слушала, и каждое его слово проникало в неё, словно нож, но не раня, а обнажая правду. Он говорил о ней — и одновременно о ком-то другом, кого она сама в себе не замечала. Серая мышь. Третья скрипка. Та, кто вечно извиняется. — А потом, — голос Эрика дрогнул, впервые за весь разговор выдав живое, человеческое волнение, — потом вы остались одна в этом зале. И вы играли. Вы играли музыку так, как я не смел надеяться. Вы не просто извлекали ноты, вы жили ими. Вы плакали каждой струной. Вы... — он запнулся, подбирая слово, — вы сделали её живой. Аврора молчала. Комок в горле разросся до размеров кулака, мешая дышать. Она вспомнила тот вечер — надрыв, восторг, лопнувшую струну, чувство полёта и падения одновременно. Она играла не для кого-то. Она играла для себя. Или нет? — Я не знала, что вы слушаете, — прошептала она. — В этом театре всегда кто-то слушает, мадемуазель Ламотт, — в голосе Эрика мелькнула тень той самой бархатистой усмешки, которую она уже слышала в первый раз. — Просто большинство предпочитает не замечать этого. А я... я не могу не замечать. Я слышу всё. Фальшь в оркестре и в голосе Карлотты, скрип половиц под ногами монтировщиков. Вы спрашиваете, что мне нужно от вас? — его голос упал до шёпота. — Мне нужно, чтобы вы играли. Играли так, как в тот вечер. Чтобы вы перестали бояться. Чтобы вы перестали извиняться за то, что существуете. Чтобы вы... — он запнулся, и в этом запинании было столько боли, что у Авроры перехватило дыхание, — чтобы вы не стали одной из них. Серой мышью, которая растворяется в толпе, так и не узнав, на что способна. Тишина повисла между ними, густая и осязаемая. Аврора смотрела в его глаза — единственное, что было видно в прорезях маски — и тонула в них. В них не было безумия, как она ожидала. Не было угрозы. — Я боюсь, — призналась она вдруг, и голос её дрогнул. — Я всегда боялась. С детства. Боялась, что у меня не получится, что я недостаточно хороша, что меня выгонят, что надо мной будут смеяться. Я извинялась за каждую ноту, за каждое движение, за каждый вдох. И когда вы дали мне эту музыку... я думала, что схожу с ума. Что это чья-то жестокая шутка. — Это не шутка, — его голос стал твёрже, но в нём не было осуждения. — Это дар. И не смейте извиняться за то, что приняли его. — Дар, — повторила она эхом, и это слово прозвучало странно, почти святотатственно в её устах. — Я всю жизнь думала, что дар — это то, что нужно заслужить. Что надо быть хорошей, удобной, незаметной, чтобы тебя не выгнали. А вы... вы просто бросили мне эту музыку, как вызов. Как пощечину. — И вы приняли её, — в голосе Эрика послышалось удовлетворение. — Кто вы? — прошептала она, и в этом вопросе не было требования, только мольба. — Не ваше имя. Я не прошу имени. Я хочу знать... вы человек? Или... или... — Или? — он склонил голову чуть набок, и этот жест был таким человеческим, таким обычным, что Аврора едва не рассмеялась от абсурдности ситуации. — Или призрак, о котором шепчутся рабочие сцены? — выдохнула она. Тишина. А потом — смех. Тихий, глубокий, искренний смех, который, казалось, шёл из самой груди, а не из горла. Эрик смеялся. — Призрак, — повторил он, отсмеявшись, и в голосе его всё ещё дрожали остатки веселья. — Мадемуазель Ламотт, я настолько сильно похож на него? Аврора смотрела на него во все глаза. Она только что назвала его призраком, а он… смеялся. Не зло, не надменно, а так, словно она сказала что‑то невероятно забавное и по‑детски наивное. — Простите, — снова вырвалось у неё, и она с досадой зажмурилась. — Чёрт. Опять. — Привычка, — мягко заметил Эрик. — Но её можно преодолеть. Он сделал полшага назад, и Аврора вдруг остро осознала, как близко они стояли друг к другу всё это время. Она не заметила, как подошла к нему вплотную, заворожённая его голосом, его глазами, этой странной, пугающей и притягательной аурой. — Мне пора, — сказала она. — Пора, — согласился Эрик. Аврора сделала шаг назад, потом ещё один, не в силах оторвать взгляда от этой тёмной фигуры, застывшей в полумраке, как одно из тех химерных украшений, что венчали фасад Оперы. Казалось, стоит ей отвернуться — и он растворится, исчезнет, оставив после себя лишь смутное воспоминание и этот тягучий, обволакивающий страх, который уже начал отпускать её сердце. — Мадемуазель, — раздался голос Эрика. — Что? — спросила Аврора, тут же остановившись. — Я буду очень признателен, если наш разговор останется конфиденциальным. Она замерла, не оборачиваясь. Спина мгновенно покрылась холодком, хотя в коридоре не было ни сквозняка, ни ветра. Только этот голос — теперь уже без пространственного эха, живой, и оттого ещё более пронзительный. — Конфиденциальным, — повторила она, словно пробуя слово на вкус. — Хорошо. — Благодарю. Аврора ждала, что он добавит что‑то ещё, но тишина за спиной сгустилась до предела, став почти осязаемой. Она обернулась. Никого. Только пустой коридор, газовые рожки да колышущийся гобелен, который, казалось, всё ещё хранил очертания его фигуры. — Исчез, — прошептала она, и в этом слове смешались облегчение и разочарование. Аврора прислонилась к стене, пытаясь унять дрожь в коленях. Только что она разговаривала с ним. С тем самым голосом из темноты. С человеком в маске, который называл себя разочарованным слушателем и говорил о музыке так, как не говорил никто и никогда. Он был реален. Не призрак, не плод воображения, не игра уставшего рассудка. Реален. Слишком реален для этого театра, где грань между сценой и жизнью стиралась настолько, что уже невозможно было понять, где заканчивается декорация и начинается реальность. Значит, это был не призрак оперы, как думала Аврора. Она оттолкнулась от стены и заставила себя идти. Ноги дрожали, но с каждым шагом к яме, к свету, к людям, дрожь становилась всё слабее. Нужно было думать о репетиции, о новой первой скрипке, о Жераре и Шоле. Нужно было спрятать этот разговор в самой дальней комнате сознания, не выпуская его хотя бы до вечера. В яме её ждали с нетерпением. Жозефина, заметив бледное лицо Авроры, кивнула с пониманием, но вопросов не задала. Мсье Пьер мрачно попыхивал трубкой, время от времени поглядывая на часы. Арман сидел на месте третьей скрипки, нервно перебирая струны, и то и дело бросал на Аврору преданные взгляды. — Ну что? — спросил Жан, едва Аврора спустилась в яму. — Будет нам новая первая? — Жерар обещал найти, — ответила Аврора, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Сказал, что есть один скрипач, недавно из Италии. Талантливый. — Из Италии? — с сомнением произнесла мадам Дюбуа. — Эти итальянцы только и умеют, что трели на публику пускать. А чтобы в оркестре сидеть… — Мадам, давайте не будем делать выводы, пока не услышим, — мягко остановила её Жозефина. — Согласна, — кивнула Аврора. — Как актёры репетируют без оркестра? — Вроде бы в порядке. Далия вроде справляется одна, — отозвался мсье Пьер, выпуская колечко дыма. — Но одна Далия не потянет всю репетицию, да ещё и на одном фортепиано, — вздохнула Аврора, взглянув на молодую пианистку, которая сидела за роялем в углу сцены, терпеливо ожидая, когда закончится оркестровая драма. Далия была способной, но заменить целый оркестр даже на репетиции — задача непосильная для любого пианиста. — Придётся ей пока справляться, — философски заметил мсье Пьер. — А мы будем ждать чуда от Жерара. — Я не люблю ждать у моря погоды, — Аврора решительно захлопнула партитуру. — Надо хотя бы понемногу подключаться, чтобы хотя бы один инструмент звучал. Оркестр не должен молчать совсем. Это создаст ненужную нервозность у актёров. Предлагаю сделать так… Взгляд Авроры перешёл на музыкантов, которые ждали приказа от дирижёра и уже были наготове. — Мне нужно, чтобы играли две флейты. Желательно, чтобы кто‑то из скрипок занял позицию Рене. План с каждым словом созревал у Авроры в голове всё больше, хотя никому, по правде, инструменты не меняли. Но на этой репетиции пришлось несколько раз переставить музыкантов. В яме воцарилась деловая тишина. Музыканты зашевелились, пересаживаясь, перешептываясь, но без обычной ворчливости. Предложение Авроры было разумным — в театре, где рушатся привычные устои, разум ценят выше всего. Арман, побледнев от неожиданности, но с горящими глазами, молча перебрался на священное место первой скрипки. Он провёл пальцем по грифу, будто знакомясь с инструментом, и кивнул Авроре: готов. — Хорошо, — выдохнула она. — Тогда начинаем. Вступление к третьему акту оперы. Репетиция пошла не так гладко, как хотелось бы. Звучание было разрежённым, актёры на сцене то и дело сбивались, не слыша привычной мощи оркестра. Далия на рояле работала за троих, покрываясь испариной, но удерживала ритм твёрдой рукой. Аврора ловила каждую ноту, каждое дыхание певцов, подстраивая темп, жестами показывая то тише, то смелее. К концу прогона голова гудела, но странное дело — она чувствовала контроль. Не над оркестром — над хаосом. Когда прозвучал последний аккорд и актёры устало побрели за кулисы, в яме повисла тишина. Её нарушил мсье Пьер. — Ну что ж, — сказал он, пряча трубку в карман. — Непросто всё, конечно. Но, мадемуазель Ламотт, вы держитесь молодцом. — Спасибо, — Аврора позволила себе улыбнуться, чувствуя, как от усталости дрожат уголки губ. — Все свободны. Завтра посмотрим, что там с первой скрипкой. Оркестранты нехотя зашевелились, зачехляя инструменты. Воздух в яме наполнился привычным шорохом футляров, щелчками замков и приглушёнными голосами, в которых смешивались усталость и облегчение. Репетиция, пусть и урезанная, состоялась. Театр жил дальше. Арман подошёл к Авроре, бережно прижимая к груди скрипку, которую ему одолжили на время. — Мадемуазель Ламотт, — начал он, и его веснушчатое лицо выражало такую смесь восторга и смущения, что Аврора невольно улыбнулась, — я… я хотел сказать… Это невероятно. Вести оркестр без первой скрипки, да ещё и подстраиваться под актёров, которые тоже без оркестра… Я никогда такого не видел. — Арман, — мягко остановила она его, — ты хорошо сыграл. Спасибо, что не растерялся. Арман просиял, словно получил первый приз Парижской консерватории. Он открыл рот, чтобы добавить ещё что‑то, полное юношеского восторга, но Жозефина, проходя мимо, легонько тронула его за плечо. — Арман, дай человеку отдышаться. Она тебя и завтра похвалит, если не перехвалит сегодня. Иди, отнеси скрипку, пока её не хватились. — Да‑да, конечно! — спохватился юноша и, бросив на Аврору последний восхищённый взгляд, поспешил на выход. Жозефина проводила его взглядом и покачала головой. — Влюбится в тебя мальчик. Смотри, как смотрит. — Жозефина! — Аврора почувствовала, как краска заливает щёки. — Ему лет двадцать, не больше. И он просто благодарен, что его взяли. — Ладно‑ладно, — арфистка хитро прищурилась. — К чему эти намёки? Я слишком старая для него, — отвела взгляд Аврора. — Мне почти двадцать девять. А он молодой совсем. — Двадцать девять, — хмыкнула Жозефина, поправляя струны на арфе. — Дитя моё, в твои двадцать девять иные уже трижды замужем и с дюжиной детей. А ты всё «старая». Да ты только расцветаешь. — Расцветаю, — эхом повторила Аврора, криво усмехнувшись. — Подснежник в январскую метель. — Подснежник в январскую метель, — тихо повторила Жозефина, и в её голосе послышалась странная нотка. — А январь в этом году, Аврора, обещает быть жарким. Очень жарким. Она многозначительно посмотрела куда‑то вверх, на ярусы, тонущие в полумраке. Аврора проследила за её взглядом, но увидела лишь тени да тусклые блики на позолоте лож. — Ты о чём? — спросила она настороженно. — Ну, то что Арман явно в тебя влюбился по уши, так и ищет повод поговорить с тобой. — Жозефина, перестань, — отмахнулась Аврора, но взгляд её невольно скользнул туда, где только что скрылась рыжая макушка Армана. — У меня сейчас других забот хватает, кроме как считать чужие вздохи. Мне бы со своими разобраться. Жозефина лишь понимающе улыбнулась, но в этой улыбке сквозило что‑то большее, чем простое поддразнивание. Она смотрела на Аврору с особенной теплотой — так смотрят на младших сестёр или любимых учениц, — с надеждой и лёгкой грустью. — Твои заботы, — повторила она, зачехляя арфу с той бережной медлительностью, которая бывает только у настоящих музыкантов, — они никуда не денутся, Аврора. А молодость… молодость уходит быстрее, чем последняя нота в финале. Не зарывай свой талант только в переживания. — Не зарываю, — тихо ответила Аврора, но слова Жозефины зацепили что‑то глубоко внутри. — Я просто пытаюсь выжить. А выживание, как ты сама говорила, не оставляет времени на лишнее. — Лишнее, — Жозефина покачала головой, затягивая шнурки на чехле от арфы. — Смотри, как бы однажды не оказалось, что ты выжила, а жить‑то и не для чего. — На что ты опять намекаешь? — спросила Аврора, издав тяжёлый вздох. Жозефина закончила с арфой и выпрямилась, с хрустом потянув затёкшую спину. В полумраке её глаза блестели с хитринкой, но за этой хитринкой угадывалась та самая взрослая, чуть грустная мудрость, которая так часто поражала Аврору. — Я ни на что не намекаю. Я просто смотрю на вещи, которые вижу. — Жозефина взяла свой футляр и повесила его на плечо с привычной ловкостью многоопытной арфистки. — Во‑первых, Арман. Парень смотрит на тебя так, будто ты сошла с небес вместе со скрипкой и дирижёрской палочкой. Он хороший музыкант, Жерар даром советовать не будет. И он здесь, в отличие от многих других. Аврора закатила глаза, но Жозефина подняла руку, останавливая её возражения. — Во‑вторых, всё‑таки я тебе советую присмотреться к Арману, хороший же парень. Я не говорю, что ты должна бросаться ему на шею, — продолжила она, понизив голос до доверительного шёпота, хотя вокруг уже никого не было. — Я говорю: присмотрись. Просто позволь себе заметить, что ты — женщина. А не только дирижёр, не только скрипачка, не только мишень для интриг Рене и объект тайн этого театра. Аврора смотрела на Жозефину, и слова арфистки падали в неё, как капли воды на пересохшую землю, впитывались медленно, но глубоко, будя то, что давно спало под слоем усталости и тревог. Право быть женщиной. Право на что‑то, кроме музыки. Странно было слышать это сейчас, в этом театре, где даже собственное отражение в зеркале казалось чужим. — Ты говоришь так, будто провожаешь на последний путь, — попыталась отшутиться Аврора, но голос дрогнул. — Просто устала смотреть, как ты бьёшься, — Жозефина поправила лямку футляра на плече. — Ты как та струна, которая всё время на пределе. Ещё чуть‑чуть — и лопнешь. А лопнувшая струна, Аврора, уже не зазвучит никогда. Ни хорошо, ни плохо — просто замолчит навсегда. Они вышли из ямы вместе. Коридоры театра наполнялись привычной вечерней суетой: где‑то репетировали балетные, слышался приглушённый голос хормейстера. Пахло гримом и пылью. Обычная жизнь Оперы, которая никогда не останавливалась, даже когда рушились судьбы. У служебного выхода они столкнулись с Арманом. Рыжий скрипач явно кого‑то ждал, и при виде Авроры его лицо осветилось такой искренней радостью, что даже Жозефина не удержалась от короткой усмешки. — Мадемуазель Ламотт! — воскликнул он, делая шаг навстречу и тут же смущаясь собственной порывистости. — Я... я хотел спросить... Вы завтра придёте? Ну, то есть, конечно, придёте, но я хотел спросить, не нужно ли мне прийти пораньше, чтобы, ну, чтобы вы могли со мной ещё раз пройти партию? Если нужно, я могу и сейчас... — Арман, — мягко остановила его Аврора, чувствуя, как от его сбивчивой речи куда‑то отступает ледяная тяжесть последних дней. — Завтра репетиция в девять. Приходи к половине, успеем пройти сложные места. И спасибо. Правда. Арман просиял так, будто она пообещала ему место концертмейстера в «Ла Скала». Он кивнул, пробормотал что‑то про «обязательно» и «не подведу» и почти бегом скрылся за дверью, едва не столкнувшись с монтировщиком, тащившим декорацию. Жозефина проводила его взглядом и многозначительно подняла бровь. — Я ничего не говорю, — предупредила она, прежде чем Аврора успела открыть рот. — Я просто смотрю. — Ты смотришь так, будто уже венчание заказываешь в соборе Парижской Богоматери. — Жозефина, прекрати! — Аврора замахала руками, чувствуя, как краска заливает не только щёки, но и шею. — Человек просто хочет хорошо сыграть на репетиции, а ты уже... — А я уже вижу то, что вижу, — арфистка пожала плечами, но в глазах её плясали чёртики. — Ладно, молчу. Иди уже. Завтра трудный день. — Все дни теперь трудные, — вздохнула Аврора. — Иди уже, — повторила Жозефина, легонько подталкивая её к выходу. — Завтра увидимся. — До завтра, — Аврора кивнула и шагнула в прохладу вечернего Парижа. Город шумел, жил своей привычной жизнью, но Авроре казалось, что она слышит этот шум сквозь толщу воды. Слишком много впечатлений, слишком много событий для одного дня, для одной недели, для одной жизни. Она шла домой механически, не замечая ни вывесок, ни прохожих, ни серого неба, нависшего над крышами.

***

Утро встретило Аврору непривычно ясным небом. После недель серости и дождей Париж вдруг улыбнулся солнцем, золотившим крыши и заставлявшим лужи сверкать, как рассыпанные зеркала. Когда пришло время собираться в театр, Аврора вдруг поняла: впервые за долгое время грудь не сжимало привычное чувство тяжести. Страх никуда не делся — он притаился где‑то в уголке сознания, готовый выскочить в любую минуту, — но сегодня его перевешивало другое. Любопытство. И надежда. В театре её ждал сюрприз. Едва она переступила порог служебного входа, как наткнулась на взволнованного Армана, который метался по фойе, как рыжая комета. — Мадемуазель Ламотт! — выпалил он, подлетая к ней. — Там... там такое! Жерар привёл нового скрипача! Он уже в яме, разбирает инструмент! И знаете что? Он играл в оркестре «Ла Скала»! Представляете? В самом «Ла Скала»! Аврора замерла на мгновение, переваривая информацию. «Ла Скала». Это был не просто театр — это была вершина, о которой большинство музыкантов могли только мечтать. — Ты его видел? — спросила она, чувствуя, как сердце ускоряет бег. — Мельком! Высокий, брюнет, с таким… ну, с таким лицом, будто его ничто не волнует! — Арман всплеснул руками. — Но скрипка у него! Вы бы слышали, как он настраивался! Я думал, у меня струны лопнут от зависти! Аврора невольно улыбнулась, глядя на его восторг. — Успокойся, Арман, — мягко остановила его Аврора, хотя внутри у неё самой всё трепетало от смешанных чувств: надежды, любопытства и смутной тревоги. — «Ла Скала» — это, конечно, впечатляет, но оркестр Парижской оперы — не провинциальный цирк. Посмотрим, как он заговорит с нашими музыкантами. Она ускорила шаг, и Арман послушно засеменил следом, всё ещё возбуждённо жестикулируя. Когда они спустились в оркестровую яму, Аврора сразу же увидела его. Он стоял спиной к входу, чуть склонив голову, и проводил смычком по струнам, извлекая долгие, тягучие ноты. Высокий, подтянутый, в безупречном тёмном сюртуке, он казался чужеродным элементом в этом царстве вечной театральной пыли и суеты. Короткие чёрные волосы были зачесаны назад, открывая высокий лоб и жёсткую линию профиля. Он не обернулся на звук шагов, продолжая своё занятие с той сосредоточенной отстранённостью, которая бывает у людей, привыкших к вниманию и не считающих нужным отвлекаться на него. В яме царила непривычная тишина. Оркестранты, уже собравшиеся, не переговаривались вполголоса, как обычно, а молча наблюдали за незнакомцем. Даже мсье Пьер забыл про трубку, зажав её в кулаке. Жозефина, сидевшая за арфой, поймала взгляд Авроры и едва заметно пожала плечами, словно говоря: «Сама впервые вижу». Аврора спустилась по ступенькам, чувствуя, как её появление заставляет незнакомца наконец обернуться. Он повернулся медленно, и она увидела его лицо — красивое, но словно застывшее. Высокие скулы, прямой нос, твёрдая линия губ и глаза — тёмные, почти чёрные, смотревшие на неё с вежливым равнодушием, за которым, впрочем, угадывалась мгновенная профессиональная оценка. — Мадемуазель Ламотт? — спросил он, и голос его оказался таким же, как внешность — глубоким, ровным, без лишних эмоций. — Адриан Вальмон. Месье Жерар говорил мне о вас. — Он говорил мне о вас, — ответила Аврора, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, несмотря на бешено колотящееся сердце. — Добро пожаловать в Парижскую оперу. Надеюсь, месье Жерар объяснил вам наше… затруднительное положение? — В общих чертах, — Адриан чуть склонил голову, и этот жест был исполнен такой идеальной, безукоризненной вежливости, что Аврора на мгновение почувствовала себя провинциалкой, попавшей на приём к королю. — Ваша первая скрипка устроила забастовку, инструмент пропал, а оркестр завтра должен играть спектакль. Ситуация не нова для театра, но всегда неприятна. Он говорил так, будто речь шла о сломанной подставке для нот, а не о кризисе, который мог похоронить карьеру любого дирижёра. Эта невозмутимость одновременно раздражала и успокаивала. — Именно, — Аврора подошла к дирижёрскому пульту и положила на него партитуру. — У нас мало времени. Сегодня генеральная репетиция. Завтра — премьера. — Я знаю, — Адриан взял пробный звук, прислушался к нему, чуть нахмурился и ослабил колок. — Я ознакомился с партитурой сегодня утром. — Сегодня утром? — не удержался Арман от восхищённого возгласа из‑за спины Авроры. — И вы уже готовы играть? Аврора обернулась и метнула в Армана предостерегающий взгляд, но тот уже прикусил язык. Новый скрипач даже бровью не повёл, лишь едва заметно дёрнул уголком губ — то ли усмешка, то ли гримаса. — В «Ла Скала», юноша, на знакомство с партитурой уходит не более часа, — ответил он ровно, возвращаясь к настройке инструмента. — Остальное — дело техники и слуха. — Ну, техникой нас тут не удивить, — подал голос мсье Пьер из своего угла, наконец раскуривая трубку и выпуская облако дыма в потолок ямы. — А вот слух… слух у первой скрипки должен быть не только на ноты, но и на оркестр. Иначе никакая техника не спасёт. Адриан медленно перевёл взгляд на старого виолончелиста. В яме повисла напряжённая тишина — оркестранты затаили дыхание, ожидая, к чему приведёт эта первая стычка. Но новоприбывший не стал вступать в спор. Он лишь чуть заметно кивнул, принимая сказанное к сведению. — Я услышал оркестр, ещё когда спускался по лестнице, — спокойно ответил он. — Две флейты, виолончель, расстроенное фортепиано на сцене и полное отсутствие первой скрипки. Впечатляющая картина. Аврора, слушавшая этот обмен репликами, почувствовала, как внутри закипает раздражение. Ей сейчас меньше всего были нужны выяснения отношений между старым волком и новым, самоуверенным петухом. — Месье Вальмон, — твёрдо сказала она, перебивая повисшую паузу, — мы рады, что вы так быстро освоились. Но здесь вам не «Ла Скала». Здесь оркестр не привык подстраиваться под солистов, здесь все работают вместе. Если вы готовы играть — давайте начнём репетицию. Время не ждёт. Адриан перевёл на неё свой непроницаемый взгляд. На секунду ей показалось, что сейчас он скажет что‑то резкое, поставит её на место.