Частная жизнь

Неделя плавно перетекла в следующую, унося с собой воспоминания о глупой авантюре. Жизнь Сынхена вернулась в свое безупречное, размеренное русло: сложные дела и тихие вечера в одиночестве. Мысль о Квон Джиене и тесном костюме вызывала у него лишь легкую усмешку, как воспоминание о дурном сне. Он сидел в фешенебельном кафе, отгороженный от мира мягким креслом и панорамным окном. На нем была идеально сидящий костюм тройка цвета темного шоколада, и длинное черное пальто, отороченное кашемиром, воротник водолазки плотно закрывал шею. Он пил эспрессо, его поза была расслабленной, но безупречной. В этом образе — с уложенными волосами, холодным достоинством во взгляде и аурой его волшебного парфюма — он был воплощением успеха и власти. Ничто, абсолютно ничто не напоминало в нем того придавленного судьбой охранника. Разве что рост, который и тогда делал его на голову выше звезды, а теперь подчеркивал его статность. Тем временем жизнь Квон Джиена напоминала ад. Волна хейта не утихала. Он отменил несколько выступлений, отказался от комментариев и сидел взаперти, чувствуя, как трещины на его идеальном имидже превращаются в пропасти. Выйти на улицу было пыткой. Сегодня он рискнул — в темных очках и просторном худи, под прикрытием одного из ассистентов, он прокрался в тихое, но дорогое кафе в надежде просто поесть в относительном спокойствии. Но его узнали. Парочка фанатов с визгом окружила его, тыча телефонами и сыпля вопросами о скандале. «Джиен-оппа,это правда, что вы ударили того охранника?» Он отворачивался,стараясь игнорировать, его нервы были натянуты до предела. Сжав кулаки, он быстрыми шагами пошел к выходу, пытаясь уйти от назойливого внимания. И вот, проходя мимо столика у стойки, он замер. Нос уловил тонкий, неуловимый шлейф. Тот самый. Запах, который врезался в его память еще в тот вечер. Джиен остановился как вкопанный. Медленно, почти против своей воли, он повернул голову. Его взгляд упал на мужчину. безупречно одетого, с чашкой кофе в изящных пальцах. Нет, это не мог быть тот жалкий охранник. Этот человек выглядел так, словно он владеет половиной города. Но запах... Запах был тот же. Тот самый уникальный, раздражающе утонченный аромат. Сынхен чувствовал на себе пристальный взгляд. Он наслаждался кофе, наблюдая за городской суетой, и ему потребовалось несколько секунд, чтобы осознать этот назойливый груз. Наконец, он лениво поднял глаза и встретился взглядом с застывшим Джиеном. Сынхен приподнял одну бровь. Взгляд его был спокоен, абсолютно лишен признания. Он смотрел на Джиена как на незнакомца, который нарушил его уединение. В этот самый момент, официантка, несшая поднос с пустыми чашками, резко свернула и всем корпусом врезалась в застывшего Джиена. Тот, потеряв равновесие, с глухим стуком рухнул на пол. Поднос с грохотом полетел рядом. Сынхен, движимой рефлекторной вежливостью, отодвинул свой столик и встал, чтобы помочь упавшему. Его движения были плавными, без суеты. Он протянул руку, чтобы помочь Джиену подняться, его лицо все так же оставалось вежливой маской, за которой ничего не читалось. «Все в порядке?» — его голос был ровным, низким, таким бархатным, без единой нотки волнения. Джиен, сбитый с толку, униженный падением и ошеломленный этим встречей, уставился на протянутую руку, а потом снова на лицо Сынхена. Он завис, не в силах пошевелиться, впиваясь в него взглядом, пытаясь найти в этих чертах, в этом спокойном взгляде того наглого охранника. Но перед ним был другой человек. Незнакомец. И этот разрыв между памятью и реальностью, между запахом и образом, сводил его с ума. Он не мог вымолвить ни слова, просто сидя на полу и глядя снизу вверх на того, кто, возможно, был его призраком. Секунда растянулась в вечность. Сынхен стоял, все еще протягивая руку, его лицо было маской учтивого безразличия, но внутри все застыло. Он видел, как в глазах Джиена бушевала буря — недоверие, ярость, растерянность и навязчивая, почти маниакальная попытка сложить два и два. Официантка, вся в краске, залепетала извинения, пытаясь помочь подняться звезде. Джиен игнорировал ее, отмахиваясь, как от назойливой мухи. Он медленно, не глядя, взял протянутую руку Сынхена и поднялся. Его пальцы сжали ладонь незнакомца с силой, в которой было больше попытки ухватиться, чем благодарности. «Благодарю», — прошипел Джиен, не выпуская его руку и не отрывая взгляда. Его глаза бегали по лицу Сынхена, выискивая замаскированные детали: форму бровей, разрез глаз, линию губ. Но человек перед ним был высечен из другого мрамора — холодного, отполированного и абсолютно чуждого. «Не за что», — Сынхен мягко, но неуклонно высвободил свою руку. Его движения были плавными, словно он отстранялся от чего-то неприятного и липкого. Он поправил манжет рубашки, демонстрируя дорогие часы, и снова сел на свое место, сделав глоток кофе. Он смотрел в окно, всем своим видом показывая, что инцидент исчерпан и его время вновь принадлежит только ему. Но на его спине, на затылке, он физически чувствовал пристальный, обжигающий взгляд. Джиен не уходил. Он стоял в нескольких шагах, мокрый от пролитого напитка, с взъерошенными волосами, и смотрел. Смотрел, как Сынхен подносит чашку к губам, как он отставляет ее, как его пальцы лежат на столе. Это был взгляд детектива, одержимого нераскрытым делом, взгляд голодного хищника, который чует добычу, но не видит ее в густой траве. Сынхен взял с столика меню, делая вид, что изучает его, хотя каждое слово расплывалось перед глазами. Внутри него боролись два чувства: желание рассмеяться в лицо этой ситуации и легкое, щекочущее нервы раздражение. Этот человек, как несмываемое пятно, вновь ворвался в его пространство. Он решил не обращать внимания. Поднял меню выше, отрезав себя от навязчивого зрителя. Сделал еще один глоток кофе, но он уже казался горьким. Тишина за его спиной была громче любого крика. Он слышал, как Джиен тяжело дышит, слышал его нервные шаги на месте. Наконец, Сынхен не выдержал. Он медленно опустил меню и снова повернул голову в сторону Джиена. Их взгляды встретились во второй раз. На этот раз в глазах Сынхена не было вежливого вопроса. Там была ледяная сталь, молчаливое, но недвусмысленное предупреждение. «Отстань». Казалось, это подействовало. Джиен вздрогнул, отвел взгляд и, что-то пробормотав официантке, быстрыми шагами направился к выходу. Но даже уходя, он на пороге обернулся, бросив последний, полный ненависти и сомнения взгляд на спокойную фигуру у стойки. Сынхен проводил его глазами, и только когда дверь закрылась, позволил себе расслабить плечи. Он откинулся на спинку кресла и выдохнул... «Неужели реально узнал? — пронеслось в голове Сынхена, когда он наблюдал, как удаляющаяся фигура Джиена сливается с толпой за стеклом. — Но почему тогда промолчал?» Вопрос повис в воздухе, не найдя ответа. Сынхен отбросил его как несущественный. У него были дела поважнее, чем терзания капризной звезды. Но Вселенная, казалось, решила иначе. На следующий день, в том же кафе, но в более поздний час, когда за окном уже зажигались огни, история получила продолжение. Джиен появился снова, окруженный более плотным кольцом фанатов и телохранителей. Он был похож на заведенную пружину — его движения были резкими, взгляд метущимся. И он снова увидел Сынхена. На этот раз сомнений не было. Сынхен, все так же безупречный в своем вечернем сером костюме, поднимался со стула, чтобы уйти. И в этот момент Джиен сорвался. Он стремительно ринулся вперед, расталкивая фанатов, и с силой вцепился в грудки дорогого пальто Сынхена. «Это ведь ты?!»— его голос был хриплым от сдавленной ярости. Он тряс Сынхена с силой, которой от него не ожидали. — «Это стопроцентно ты! Тот охранник! И это ты залил то видео!» Тишина в кафе взорвалась возгласами удивления и щелчками камер. Сынхен, не моргнув глазом, мощным, но точным движением оттолкнул Джиена, заставив того отступить на шаг. «вы с ума сошли?— холодно произнес Сынхен, глядя на него сверху вниз. — Видно, еще не нашли парня, который выбьет из вас всю эту нахальность. Очень жаль». Эта фраза, как раскаленный нож, вошла в самое больное место. Джиен побагровел. Последние сомнения испарились. Перед ним был тот самый человек. Тот самый взгляд, та же ядовитая усмешка. Сынхен не отступал. Он стоял прямо, его осанка не сломалась. Он смотрел вперед, поверх головы Джиена, в пустоту. «Это не я заливал видео. И ничем помочь вам не могу. Разбирайтесь со своими проблемами сами». Джиен прижался еще плотнее, его пальцы вцепились в рукав пальто. Его шепот стал горячим и настойчивым, он пробивался сквозь шлейф дорогого парфюма Сынхена, как яд. «Удали... Пожалуйста. Я знаю, что это ты». «Повторяю в последний раз: ничем помочь не могу. Это ваша проблема, а не моя». «Иди за мной», — прошипел он и, не слушая возражений, потащил Сынхена за собой. Мимо ошеломленных фанатов, мимо растерянных телохранителей. Он не повел его в туалет, а резко свернул в узкий, плохо освещенный коридор, ведущий в служебные помещения, и втолкнул его в первую же попавшуюся дверь. Это была тесная кладовая. Запах кофейных зерен, моющих средств и пыли ударил в нос. Пространство было настолько маленьким, что их тела почти касались друг друга. Дверь захлопнулась, отсекая внешний мир, и они остались в полумраке, один на один, в гудившем напряжении, которое, казалось, вот-вот разорвет стены. Квон Джиен Шагнул вплотную, дыхание горячее, неровное. Глаза – огромные, мокрые, с безумным блеском. Он вцепился в лацканы Сынхена, не для агрессии – чтобы удержаться, чтобы его слышали. — Скажи, чего ты хочешь?! Деньги? – Он одной дрожащей рукой рванул в внутренний карман, купюры рассыпались по полу. – Забудь! Вот! Все! Или унижение? – Голос сорвался на хрип. – Я упаду сейчас на колени! Вот! – Он сделал порывистое движение вниз, но не упал, лишь пригнулся, его лицо оказалось на уровне живота Сынхена. – На камеры! На прямом эфире! Только Скажи! Сынхен отшатнулся к стене, шокированный этой вспышкой. Его рука инстинктивно поднялась, чтобы оттолкнуть, но замерла в воздухе. Голос потерял ледяную твердость, стал резким, почти испуганным. — Остановись! Ты не в себе! Мне ничего не нужно ... Квон Джиен Перебил его и выпрямился. Слезы текли по его лицу беспрепятственно, смешиваясь с потом на висках. В его взгляде не было разума – только животный страх и навязчивая идея купить спасение. Он вдруг схватился за галстук Сынхена, нежно-жутко погладил шелк. Голос стал шепотом, хриплым, интимным, пугающе настойчивым. Все что угодно... Ты же понимаешь? Все...может мое... Тело?– Он рванул себя за ворот рубашки. Дорогой шелк с характерным ррраз! расстегнулся до пояса, обнажив гладкую, бледную от стресса кожу груди, под которой бешено колотилось сердце, выпячиваясь с каждым ударом. – Видишь?! Тело? Оно твое! Ты же говорил про парня, который...вы...вытрахает из меня в-все дурные мысли – Он истерично захохотал, но смех сразу перешел в судорожный всхлип, заставивший его согнуться пополам. – Я подаю его тебе... как на блюдечке! – выкрикнул он сквозь спазмы в горле, слезы текли ручьями, - Думаешь, любой может его коснуться?! – Он выпрямился, глаза – два безумных уголька во мраке. – Нет! Я отшивал продюсеров с миллионами! Моделей с... с идеальными формами! – Его руки судорожно рванули ремень. Пряжка со звоном упала на пол. Пальцы бешено, неловко копошились на пуговице ширинки, скользя от пота и дрожи. – Но для тебя... для тебя я сейчас разденусь догола! – Истеричный шепот прозвучал громче крика. – Ложись на меня! Бей! Плюй! Используй как тряпку! Я вынесу всё! ВСЁ! ТОЛЬКО... Джиен воспользовался его секундным параличом. Его слепые, дрожащие руки впились не в свою одежду, а в кисть Сынхена. Квон Джиен, Истеричным шепотом, смешанным с клокочущими рыданиями — Видишь?! Видишь, какое оно?! – Его пальцы, липкие от пота и слез, с нечеловеческой силой отчаяния сжали запястье Сынхена и дернули его руку вперед. Сынхен, все еще в ступоре, не сопротивлялся. Его ладонь грубо, с размаху прижалась к обнаженной, холодной от испарины и дрожащей коже Джиена чуть ниже ключицы. Сам он почувствовал как под его рукой чужое тело вздрогнуло – Гладкое? – выдохнул Джиен. Его собственная рука накрыла ладонь Сынхена и с отвратительной, жалкой настойчивостью повела ее вниз по своей груди. Пальцы Сынхена скользнули по напряженным мышцам пресса, ощущая бешеную пульсацию сердца под тонкой кожей. – горячее? – Джиен всхлипнул, его дыхание хрипело. Он не останавливался. Он тянул руку Сынхена выше, к своему лицу. Пальцы Сынхена врезались в мокрую от слез и туши щеку, ощущая липкую, густую смесь, размазались по скуле, задели дрожащие, перекошенные губы. – Грязное? – завыл Джиен, вдавливая пальцы Сынхена себе в рот. – Но оно твое! ТВОЕ! Сожри его! Сломай! ЗАБЕРИ ВСЁ! Сынхен Испытал не отвращение, скорее физиологический шок. Ощущения обрушились лавиной: холодная, влажная кожа груди, бешеная вибрация жизни под ней, липкая, едкая от слез на лице, дрожь мышц Джиена, шершавость его губ, соленый привкус слез и косметики на собственных пальцах. Его сознание отключилось. Он не видел, не слышал – только чувствовал. Чувствовал профанацию прикосновения, превращенного в акт насилия и самоуничтожения. Его желудок свернулся в тугой, болезненный узел. Он не дышал. Сынхен отшатнулся так резко, что головой ударился о стену с глухим стуком. Боль пронзила виски, но была ничтожна перед волной первобытного отвращения. Вид этого прекрасного, тренированного тела, выставленного как кусок мяса на бойне, пальцы, копошащиеся в районе паха... Желудок спазмировал. Он втянул воздух со свистом, чувствуя, как мир плывет. Его рука инстинктивно впилась в запястье Джиена, не отталкивая, а сжимая с такой силой, что кости хрустнули, Джиен прикусил губу, чтобы не крикнуть — ЗАТКНИСЬ! – Его собственный голос был чужим, хриплым от ужаса. – Ты оскотинился! Прекрати! Когда Джиен рухнул на колени, его лицо врезалось в ткань брюк Сынхена на уровне паха. Не отпрянув, он с хлюпающим всхлипом запрокинул голову. Лицо – гипсовой маской страдания: слезы, кровь из разбитой губы или носа. Но глаза... Глаза были огромными, мокрыми, полными не безумия, а немой, всепоглощающей мольбы. Они смотрели прямо вверх. Сначала – на пах, на эту невообразимую для него прежде близость. Потом взгляд медленно, с невыносимой тяжестью поднялся по торсу Сынхена, пока не врезался в его глаза, застывшие уже не в ужасе, а в ледяной, режущей жалости. Расстояние было мучительно малым. Сынхен чувствовал горячее, прерывистое дыхание Джиена, влажное пятно от слез и, возможно, крови на ткани. Видел каждую прожилку страдания в его глазах, дрожь разбитых губ. И видел не вызов, а абсолютную, бездонную готовность к уничтожению. Готовность принять любое действие как заслуженную кару, как единственный способ остановить боль. У сынхена Сердце сжалось ледяной тиской. Весь гнев, вся месть рассыпались прахом. Перед ним был не враг.. Просто человек, раздавленный до состояния, где единственным выходом ему казалось предложить свою плоть и душу на растерзание. Его рука, все еще липкая от прикосновения к груди Джиена, непроизвольно дрогнула. Он не чувствовал отвращения. Джиен, Голос был надтреснутым шепотом, полный невыносимой усталости — Видишь?.. Всё... открыто... Твоё... Он запрокинул голову чуть дальше, обнажая горло – жест не вызова, а последней, жалкой надежды на милосердный удар. – Сделай... что хочешь... Я... не сдвинусь... Тело обмякло не в ожидании удовольствия, а в смертельной усталости от борьбы. Он зажмурил глаза и ждал... Сынхен Не отпрянул. Он замер. Боль в груди стала физической. Его рука поднялась – не для защиты, не для отталкивания. Она медленно, почти против воли, протянулась к лицу Джиена. Пальцы коснулись мокрой от слез щеки. Прикосновение было не нежным, а... скорбным. Как прикосновение к умирающему. Он не гладил. Он просто ощущал дрожь, жар, поток слез под подушечками пальцев. А Джиен сильнее закрыл глаза и прильнул к этой руке. Хватит... – простонал Сынхен – Ради всего святого... хватит так унижать себя. – и тут же убрал руку, не желая хоть как-то ещё прикасаться к нему, но не из-за отвращения... А чтобы не опорочить. Квон Джиен окончательно рухнул вниз, как мешок. Верхняя часть тела повалилась вперед, лоб с размаху стукнулся о голени Сынхена. Завывание, вырвавшееся из его груди, не было человеческим. Это был звук загнанного, смертельно раненого зверя. Его руки беспомощно обвили икры Сынхена, не в мольбе – в последнем судорожном поиске хоть какой-то опоры перед полным падением в небытие. Слезы заливали лицо, капали на дорогие ботинки Сынхена, оставляя жирные, грязные пятна. – Убей... – захлебываясь, выдохнул он в ткань брюк. – Просто убей... Не мучай... Не дай им... увидеть... Я... я не вынесу... смеха... .... Я не выдержу... Они все увидят... Я умру... Пожалуйста... Возьми что хочешь... только не это... Я всё отдам... Всё... Сынхен стоял парализованный. Удар головой о стену, боль в виске, липкие следы на ботинках, судорожные объятия его ног... Он смотрел сверху вниз на это месиво из страха, слез, и раздавленного тщеславия. Его собственная месть... Такая низкая. В горле встал ком тошноты и стыда. Отвращение боролось с острой, почти физической болью жалости. Он резко, почти грубо дернул ногу, высвобождаясь из слабых объятий. Джиен беззвучно ахнул, его верхняя часть тела обмякла, рухнув на пол лицом вниз, плечи продолжали биться в немом рыдании. Сынхен, голос был хриплым. — Встань... – проскрежетал он. – Ничего. Ни видео. Ни статей. Ничего. – Он шаркнул ногой по паркету, словно пытаясь стереть пятна слез и – . Твой статус... – он глотнул воздух, – ...он хрупкий... Живи. Ради всего святого... просто живи. Сынхен медленно двинулся обходя джиена, его высота теперь казалась не доминированием, а тяжелой тенью его вины. Он сделал шаг к двери, но остановился. Взгляд упал на Джиена, все еще лежащего ничком на полу, содрогающегося в беззвучных рыданиях. На том была одна блузка и то уже без пуговиц. Сынхен смотрел на сползающую блузку и на обнаженную, дрожащую спину – зрелище абсолютной беззащитности и холода в этой прохладной комнате. Сынхен Замер на мгновение. Жалость и стыд клокотали в нем. Он снял свое пальто. Ткань была теплой от его тела и все еще хранила слабый, благородный шлейф его запаха. Без раздумий, медленно, почти ритуально, он наклонился и накинул его на сгорбленные плечи Джиена. Пальто было велико, он утонул в нем, как ребенок в одежде отца, но он прикрыл обнаженную спину и дрожь. Квон Джиен вздрогнул всем телом от неожиданного прикосновения ткани и тепла. Рыдания на секунду прервались. Он не поднял головы, но его спина под пальто Сынхена напряглась, потом снова обмякла, будто под этим грузом чужой доброты стало еще тяжелее дышать. Из-под груды ткани донесся еще один, глухой, захлебывающийся всхлип. Он не оттолкнул . Он замер, как будто боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть эту хрупкую, непонятную милость. Сынхен Не сказал ни слова. Он не стал ждать благодарности или понимания. Он посмотрел на эту фигуру, укрытую его одеждой, пропитанной его ароматом. Он развернулся и вышел, прикрыв дверь так тихо, как только мог. Сынхён буквально влетел в холл, всем существом своим стремясь к выходу, быстрее оказаться в спасительным стенам своей квартиры. Один только шаг отделял его от тишины и покоя. Но этот шаг он так и не сделал. Едва переступив порог, он ослеп. Не одна вспышка, не две — на него обрушился целый шквал ослепительно-белого света, превращая пространство в хаотичную дискотеку из резких бликов. Звук щелкающих затворов напоминал треск саранчи. — Взгляните сюда! — Где вы были? Куда вас увел Артист? — Что произошло с Квон Джиёном? Где он сейчас? — Что вы делали вместе столько времени? Вопросы, как шипы, впивались в него со всех сторон. Инстинкт сработал быстрее мысли — он резко взметнул руку, прикрывая глаза от ослепляющей атаки. В висках застучало. Что за черт? Что они делают? Но ошеломление длилось лишь секунду. И его сменила волна такого чистого, беспощадного гнева, что у него перехватило дыхание. Его взгляд упал на столик у стойки, заставленный рекламными буклетами. Медленным он не был. С криком, в котором смешались ярость и отчаяние, он с размаху, со всей силы обрушил столик на толпу. Стекло звякнуло, рассыпаясь осколками, люди с визгом отпрянули, камеры полетели на пол. Наступила мгновенная, оглушительная тишина. — ВЫКЛЮЧИТЕ! — его голос, хриплый и сорванный, прервал затишье. — ВЫКЛЮЧИТЕ ВАШИ ЕБАННЫЕ КАМЕРЫ И ВАЛИТЕ ОТСЮДА! ПРОВАЛИВАЙТЕ! Он стоял, тяжело дыша, его грудь вздымалась, а пальцы сжимались в кулаки. В его глазах горел опасный огонь. — У вас есть право снимать Артиста? Снимайте! Но его здесь НЕТ! А я, разрешения на съемку не давал. Он рывком достал из кармана собственный телефон, поднял его и с холодным, безжалостным лицом сделал снимок растерянной, испуганной толпы. Вспышка его телефона была единственной в зале. — Запомните, — его голос внезапно стал тихим и металлическим, отчего стало еще страшнее. — Если я увижу хоть одну свою фотографию, хоть один кадр с моим лицом в каких-либо пабликах или новостях, каждый из вас может готовиться к повестке в суд. За вторжение в частную жизнь и незаконную съемку. Я не шучу. В толпе зашептались. Люди переглядывались, некоторые уже незаметно опускали камеры. Сынхён повернулся к замершим у стены сотрудникам. — А вы что спрятались? Позовите администрацию и службу безопасности. Сейчас же. И очистите этот холл. Если хоть один из этих папарацци останется здесь через пять минут, последствия будут необратимыми. Для всех. Суета возобновилась, но теперь это была суета изгнания. Быстро ли, нет ли, но толпа стала рассеиваться. Когда пространство более-менее очистилось, Сынхён пальцем подозвал к себе бледного, как полотно, менеджера Джиёна. — Он в служебной кладовке, — тихо, но четко произнес Сынхён. — Забери его через черный ход. И чтобы никто не видел. Не дожидаясь ответа, он развернулся и ушел. джиён очнулся от глухого, настойчивого стука в дверь. Голос менеджера, приглушенный и полный тревоги, доносился из-за железной створки: «Джиён-а? Ты там? Открой...» Он лежал, не шевелясь, на холодном кафельном полу кладовки, закутанный в чужое, слишком просторное пальто. Его окутывал тот самый запах — тонкий аромат дорогого парфюма с нотками чего-то неуловимого, что было чистой сущностью него. Сынхёна. Все тело ныло и ломило, будто его переехал поезд. Голова раскалывалась на части, пульсируя в висках. Но самое ужасное — та оглушающая, животная паника, что свела его с ума, — отступила. Она не исчезла, но оставила после себя выжженную пустыню: пустоту и всепоглощающий, жгучий стыд. Стыд за свой срыв, за свою слабость, за этот побег. Он судорожно сжал в кулаке грубую шерсть пальто и вдохнул этот запах глубже, полной грудью. И тогда, впервые за много долгих дней, в его пересохшей, измотанной душе возник не страх. Возник тихий, недоуменный, почти детский вопрос, пробившийся сквозь пепел отчаяния: «Почему? Почему он это сделал?» Он не видел Сынхёна в последующие дни. И слава богу. Заточевшийся в своей квартире, он наблюдал, как меняется информационная волна. Сначала — все те же ядовитые мемы, где его искаженное лицо было подписано «Истеричный идол», и гневные статьи, осуждающие его «непрофессионализм». Но потом что-то пошло не так. Как по волшебству, тон начал меняться. Появились сомнения. Влиятельные блоги о медиаправе вдруг озаботились вопросом законности съемки в частных служебных помещениях без согласия. Затем, будто из ниоткуда, всплыли старые, забытые всеми истории о благотворительности Джиёна — не громкие акции для пиара, а тихая, регулярная помощь детским приютам, информация, которую его же пиар-команда всегда считала «недостаточно яркой» для публики. Потом появились «признания» — охранник, чье лицо было скрыто, «сознался», что под давлением папарацци наговорил лишнего и все перекрутил. А следом — «знакомые» (чьих имен никто не знал), которые «посчитали нужным прояснить ситуацию», ведь «из-за сплетен пострадал невинный человек». Волна хейта не исчезла совсем — она просто перестала быть монолитной. Ее гребень сломался о вдруг появившиеся нюансы. А в современном медиапространстве, живущем на сенсациях — это смерть для хайпа. Постепенно, исподволь, стал появляться новый нарратив: «Звезда, доведенная до предела», «Человек, а не идол», «Цена славы». И глядя на все это, Джиён, закутавшись в одеяло, понимал: это не было волшебством. Это была работа. Холодная, точная и безжалостная операция. И он знал, кто был ее стратегом. Один лишь вопрос продолжал жечь его изнутри, звуча навязчивым эхом в тишине его квартиры... Он сдержал свое слово. А в это время Сынхён сидел в своем кабинете, отгороженный от мира тонированными стеклами, и медленно крутился в кресле. В тишине комнаты назойливо гудел только кондиционер. Он зажмурился, пытаясь заглушить другой звук — внутренний, навязчивый. Месть. Вроде бы это была она. Так почему же на языке стоял горький привкус? И почему образ этой «жертвы» — Квон Джиена, с его большими, испуганными глазами и дрожащими руками, — вызывал не злорадство, а какое-то странное, раздражающее беспокойство? Да и звезда тот, чего уж там, чертовски секси. Обычно Сынхён не церемонился с теми, кто заслужил такой разрядки в виде хейта. Почему же этого ему не хотелось не то что ломать, а даже порочить? Он резко остановил кресло, уперся локтями в полированный стол и уставился на свою собственную ладонь. Ту самую. Она до сих пор, казалось, помнила острое ощущение чужого тела, тот короткий миг в темноте служебного помещения, когда Джиен с силой прижал чужую руку к своей груди. Это короткое вздрагивание и мелкая дрожь, ощущение этого горячего тела... Сынхён медленно сжал пальцы в кулак, словно пытаясь поймать и удержать этот мимолетный тактильный образ. Потом с силой откинулся на спинку кресла, заставив его вновь закружиться. «Уф... Черт. Я бы... я бы приласкал эту грудь. Он бы молил меня остановиться...» — в голове пронеслись сладостные, греховные картинки. «НЕТ!» — выкрикнул он сам себе, внезапно вскакивая. Ноги сами понесли его к окну. «Он бы молил не останавливаться, а... не дразнить его. Он бы рыдал и умолял быстрее зайти... » Мысли грубо оборвал пронзительный звонок стационарного телефона. Сынхён замер, сделал глубокий, выравнивающий вдох, заставляя дрожь в руках утихнуть, и тяжело опустился в кресло, прежде чем взять трубку.