Частная жизнь

Они уехали так же молча, как и приехали. В машине никто не произнёл ни слова. Джиен смотрел в окно на проплывающие огни города, и в его голове пульсировала одна единственная мысль: «Ему всё равно. Ему совершенно всё равно». Троица сидела и вспоминала каждое движение, каждую интонацию. И чем больше он вспоминал, тем яснее понимал: они для этого человека — ничего. Не фанаты, не спасители, не разоблачители. Так, случайные прохожие. — Ну и тип, — наконец выдохнул Теян, нарушая тишину. — Холодный, как лед. Я такого равнодушия в жизни не видел. — Он не равнодушный, — тихо возразил Джиен, не поворачивая головы. — Он просто... закрылся. Навсегда. Как будто внутри него всё сгорело. Может у него что-то серьезное случилось, после чего он и закрылся? — Или он просто высокомерный засранец, который считает себя выше всего этого, — фыркнул Теян, но в его голосе не было привычной циничной колкости. Там была растерянность. Дэсон открыл рот, чтобы что-то сказать, но передумал. Он хотел спросить: «Что теперь?», но уже знал ответ. Ничего. Абсолютно ничего. Сынхён дал им понять: им нечего здесь делать. Они вернулись в квартиру Джиена, разошлись по углам. Теян первым нарушил затянувшееся молчание, глядя в телефон: — Я проверил всё, что мог. Чхве Сынхён. Юридическое образование. Открытых данных почти нет. Ни соцсетей, ни интервью, ни фотографий. У него похоже чисто свой круг и находят его по связям. Его лицо — полная загадка для интернета. А то, что он T.O.P... Это даже слухами не называлось. Никто не связывал. Идеальный побег. — Побег от чего? — спросил Джиен, всё ещё глядя в стену. — От славы? От людей? От… себя? Никто не ответил. Джиен встал и медленно пошёл в спальню. Он остановился перед своим подиумом, где под стеклом лежала та самая кепка. Теперь она не казалась ему святыней. Она казалась насмешкой. Подарок человека, который даже не помнил, что дарил его кому-то. Просто жест. Мимолётный, ничего не значащий жест. Он провёл пальцем по холодному стеклу и прошептал: — Ты даже не знал, что подарил надежду маленькому мальчику. Ты просто… Он зажмурился. В голове снова всплыл образ Сынхёна на пороге — бесстрастный, чужой, далёкий. И одновременно — тот самый, из прошлого, в кепке, надвинутой на глаза, отдающий на сцене каждую клетку своего тела. Два разных человека. Или один, но с такой глубокой трещиной внутри, что никто никогда не сможет её увидеть. Теян заглянул в спальню: — Джиен… Может, хватит? Забудь ты о нём. Ему не нужна твоя благодарность. Ему вообще никто не нужен. Не трать себя на того, кто даже не обернётся. Джиен медленно кивнул, не оборачиваясь. — Я знаю, — сказал он чужим голосом. — Просто… отпустить не могу. Он постоял ещё минуту, потом решительно развернулся, подошёл к подиуму и вынул кепку из-под стекла. Сжал её в руках — ткань была мягкой, почти истлевшей, хранившей запах времени. — Зачем ты это делаешь? — настороженно спросил Дэсон, появившийся в дверях. — Сам не знаю, — честно ответил Джиен. — Но она должна быть не здесь. Не под стеклом. Не как экспонат. Она… — он запнулся, подбирая слова, — она была частью живого человека. А он... Он сунул кепку в карман куртки и вышел из спальни. Теян и Дэсон переглянулись. — Ты что, опять к нему собрался? — спросил Теян, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Нет, — покачал головой Джиен. — Не сегодня. Он не был уверен. Ни в одном своём слове. Но сейчас это было единственное, что он мог себе позволить — не лезть, не требовать, не умолять. Просто принять, что грань между кумиром и человеком — это пропасть, которую не перепрыгнуть. Особенно если тот человек даже не хочет, чтобы ты на него смотрел. Той ночью Джиен долго не мог заснуть. Он лежал в темноте, сжимая в руке старую кепку, и слушал, как за окном шумит город. В какой-то момент ему показалось, что он слышит ту самую музыку — тяжёлую, пульсирующую, как боль. Но это было только эхо. Эхо человека, который когда-то надел кепку на голову восторженного мальчика, а теперь даже не помнил этого момента. Джиен уснул под утро. Ему снилась сцена, софиты и человек в капюшоне, который стоял к нему спиной. Джиен бежал к нему, но расстояние не сокращалось. И когда он уже почти дотронулся до чёрной ткани, человек исчез. Осталась только пустота и запах — холодный, дорогой, как у того самого пальто. После пробуждения, Джиен ещё долго в своем пентхаусе размышлял о Сынхене. О том, что произошло между ними. Он считал, что им нужен разговор... Разговор по душам. Поэтому собрав всю волю к кулак, Джиен заказал примирительную корзинку фруктов, а точнее персиков. И отправился опять к вилле Сынхёна, чтобы чуть задобрить и уже вывести на разговор. Все таки для Джиена, Сынхен был уже не просто случайным незнакомцем, их сплела сама судьба. Поэтому Джиен не собирался упускать никаких шансов. Джиен отправился к вилле Сынхёна. Прибыв туда, нажал кнопку домофона и ждал... минуту, две, три — в ответ тишина. Он уже собрался уходить, как заметил, что массивная входная дверь приоткрыта, не защелкнута. Недолго думая тем, чем его природа и так не наградила, он осторожно вошел внутрь, держа в одной руке небольшую корзину с парой спелых персиков. — Сынхён-сси? — тихо позвал он, оглядывая прихожую. В доме царила полная тишина. Не зная, дома ли хозяин и имея сомнительное право на вторжение, Джиен аккуратно положил свои приношения на придиванный столик в гостиной и решил осмотреться. Он заглянул на кухню, прошелся по первому этажу, поднялся на второй, не решаясь открывать двери в спальни, и спустился обратно. И тут он услышал. Из-за одной из закрытых дверей доносился непрерывный шум воды. Джиен прислушался, прильнув к двери. Слышен был только мощный напор душа, но никаких других звуков. Он постучал. Сначала легко, потом сильнее. — Сынхён-сси? Вы там? Ответа не последовало. Щелчок ручки — дверь была не заперта. Сглотнув, Джиен медленно открыл ее. Картина, представшая его глазам, заставила сердце упасть. Сынхён сидел на полу душевой кабины, склонив голову на колени, под ледяными струями воды. На нем были черные брюки и мокрая, почти черная от воды рубашка. — Сынхён-сси! Джиен ринулся вперед, выключил воду и опустился перед ним на колени. Кожа Сынхёна была обжигающе горячей, лицо — мертвенно-бледным, с резкими темными тенями под сомкнутыми глазами. Он был без сознания. — Сынхён-сси, очнитесь! — Джиен потряс его за плечи, но тот не реактировал. Собрав все силы, Джиен подхватил его под мышки и, с огромным трудом, почти волоком, вытащил из душевой и дотащил до дивана в гостиной. Адреналин давал ему неожиданные силы. Он усадил Сынхёна, прислонив его спиной к мягкой спинке. Мокрая одежда леденила кожу. Джиен, стараясь не думать о смущении, расстегнул насквозь промокшую рубашку. Его пальцы коснулись горячей кожи груди. Лихорадочный жар был очевиден. Сорвавшись с места, Джиен нашел в одной из гостевых комнат мягкое одеяло и, сняв с Сынхёна мокрую рубашку, укутал его. От стресса Джиен бессознательно начал кусать свой указательный палец. Он помчался на кухню, открывая все шкафы в поисках аптечки. Найдя ее, он вытащил первое попавшееся жаропонижающее, налил стакан воды и вернулся в гостиную. Теперь главный вопрос: как заставить его выпить? Джиен снова попытался растормошить Сынхёна, звал его — все было тщетно. Щеки Джиена залились румянцем. Он положил таблетку себе на язык, набрал в рот воды и, аккуратно приоткрыв рот Сынхёна, с поцелуем перелил воду ему, давя языком, заставив сглотнуть. Убедившись, что таблетка проглочена, Джиен в изнеможении опустился на край дивана. Он боялся отходить. Прислушиваясь к прерывистому дыханию Сынхёна, он машинально взял его руку, чтобы нащупать пульс на запястье. Ритм был частым, но четким. Так что, скорее всего, это была сильная лихорадка. Сынхен все еще горел, как раскаленный уголь, и мелкая дрожь время от времени пробегала по его телу под одеялом. Пустить все на самотек и просто сидеть рядом казалось преступным бездействием. «Так не получится, он не согреется», — прошептал Джиен сам себе, его собственные нервы были натянуты до предела. Он медленно, почти с благоговением, поднялся с дивана и осторожно устроился на пол рядом с Сынхёном. Затем, затаив дыхание, он перекинул ногу через бедра больного, усевшись к нему верхом, но не с целью обездвижить, а чтобы быть как можно ближе. Поза была интимной до красноты, но сейчас им двигала лишь забота. — Прости, — прошептал он, не зная, обращается ли к Сынхёну или к самому себе. Он наклонился, и его собственная грудь, одетая лишь в тонкую ткань футболки, плотно прижалась к обнаженному, пылающему торсу Сынхёна. Контраст температур заставил его вздрогнуть: его собственная прохладная кожа встречала адский жар. Джиен ощутил под ладонью резкую линию ключицы, под пальцами — упругие мышцы пресса, напряженные даже в бессознательном состоянии. Он чувствовал каждое прерывистое движение грудной клетки Сынхёна при дыхании, каждый удар его учащенного сердца, который, казалось, отдавался и в его собственной груди. Чтобы сохранить равновесие и не давить на Сынхёна всем весом, Джиен обвил ногами его бедра, сомкнув ступни в районе его поясницы, создав устойчивый, тесный замок. Он прижался щекой к его плечу, втягивая носом знакомый дорогой парфюм. Его руки обхватили Сынхёна сбоку, ладони легли на его спину, пытаясь передать хоть каплю тепла, которого тому так не хватало. «Господи, только бы помогло... Я ведь не зря это делаю?», — мысленно повторял он, закрывая глаза. В этой вынужденной, жаркой близкости не было страсти. Была лишь оголенная нервозность, щемящая жалость и искренне желание помочь. Джиен лежал, прислушиваясь к хриплому дыханию под ухом, чувствуя, как его собственная одежда постепенно пропитывается жаром от этого тела. Его пальцы непроизвольно сжимались на мокрой от пота спине Сынхёна. Усталость, стресс и монотонное покачивание грудной клетки под ним сделали свое дело. Напряжение медленно покидало его тело, веки отяжелели. Его собственная голова стала неподъемной. Последнее, что он осознал, — это ритмичный стук сердца Сынхёна под своей щекой, постепенно сливающийся с биением его собственного. И в этом странном, вынужденном единстве Джиен незаметно для себя провалился в тяжелый, тревожный сон, все так же крепко прижимаясь к тому, кто когда-то смотрел на него с таким ледяным отвращением, а теперь беспомощно лежал в его объятиях... Джиен проснулся от странного ощущения пустоты. Его щека больше не чувствовала жаркого, влажного от пота плеча, а руки обнимали лишь воздух. Он резко поднял голову, сердце заколотилось в панике. Сынхён сидел на другом конце дивана, закутанный в одеяло, в новой сухой одежде и смотрел на него усталым, но уже осознанным взглядом. В его глазах читалась не благодарность, а скорее глубокая, почти физическая усталость и смутное недоумение. — Вы... как вы? — прошептал Джиен, садясь и потирая затекшую шею. — Жить буду, — хрипло ответил Сынхён. Его голос был слабым и скрипучим. — Спасибо, конечно, но...черт, какого хрена ты делаешь у меня дома? — Ну... — Неловкая пауза повисла в воздухе. Джиену нужно было что-то делать, чтобы разрядить обстановку . — Вам нужно поесть, — заявил он, поднимаясь. — Я... я приготовлю что-нибудь легкое. Не волнуйтесь! Не дожидаясь возражений, он направился на кухню, чувствуя на спине тяжелый взгляд Сынхёна. Он рылся в холодильнике и шкафах, пытаясь найти что-то подходящее для больного. Взгляд упал на принесенные им персики, лежавшие на столешнице. Идеально! Фрукты, витамины, легко и быстро. Он быстро вымыл персики, нарезал их квадратиками, вместе с парой груш и яблок, которые нашел в вазе, и красиво разложил на тарелке. Сердце его бешено колотилось — от остатков паники, от неловкости и от странной, щемящей нежности. Вернувшись в гостиную с тарелкой и вилкой, он снова уселся рядом с Сынхёном. — Вот, — сказал он, накалывая сочный кусочек персика. — Это поможет восстановить силы. Сынхён молча смотрел на него, его выражение лица было нечитаемым. Он медленно открыл рот, позволив Джиену покормить его. Сок персика блеснул на его губах. Он проглотил, и Джиен, ободренный, протянул ему второй кусочек. Сынхён снова принял его. Он пережевывал медленно, его брови слегка сдвинулись, словно он к чему-то прислушивался. Затем он внезапно замер, его глаза расширились. — Постой... это... персик? — его голос прозвучал резко, с новой, тревожной нотой. — Да, — с готовностью и легкой гордостью подтвердил Джиен. — Я их принес. Спелые, правда же? Лицо Сынхёна исказилось. Он резко оттолкнул руку Джиена с вилкой, скинул одеяло и вскочил на ноги. Но это не была его обычная плавная мощь. Движения были резкими, дезориентированными. — Аллергия... — выдохнул он, уже направляясь к кухне, к аптечке. Его рука схватилась за горло. — У меня... аллергия... Джиен застыл, не в силах пошевелиться, тарелка с фруктами чуть не выпала у него из рук. Он с ужасом наблюдал, как Сынхён, шатаясь, рылся в шкафу, вываливая наружу упаковки с лекарствами. Его дыхание стало свистящим, прерывистым. — Не могу... дышать... — Сынхён обернулся, прислонившись к столешнице. Его лицо, только что бледное, теперь начало покрываться холодным потом. Глаза были полы паники, которую Джиен никогда раньше у него не видел. Он хватал ртом воздух, но его горло, судя по всему, опухало, перекрывая дыхательные пути. — Что делать?! — вскрикнул Джиен, подбегая к нему. — Что мне сделать?! Сынхён уже не мог говорить. Он лишь тыкал пальцем в одну из упаковок — с антигистаминным препаратом — и делал судорожный глоток воздуха, который закончился беззвучным хрипом. Его тело начало медленно сползать на пол. И Джиен, парализованный ужасом, понимал, что только что, со своей глупой заботой, чуть не убил человека, которого пытался спасти. Сынхён, уже не в силах стоять, грузно опустился на холодный кафель кухни, прислонившись спиной к шкафам. Его грудная клетка судорожно вздымалась, издавая свистящие, хриплые звуки. Каждый вдох давался ему с нечеловеческим усилием, лицо заливала нездоровая краснота. Джиен трясущимися руками схватил первую же попавшуюся упаковку там где показывал Сынхен. Благо это были те самые антигистаминные. Он с силой выдавил из блистера таблетку, почти выронил стакан с водой, но успел поднести его к губам Сынхёна. Тот, с трудом контролируя себя, запрокинул голову, проглотил и откинулся назад, закрыв глаза. Казалось, он сосредоточил все свои силы на одном-единственном процессе — протолкнуть воздух через сужающуюся щель в горле. Джиен стоял на коленях перед ним, не в силах пошевелиться, сжимая в руке пустой стакан. Он смотрел, как грудь Сынхёна болезненно вздрагивает, и ему казалось, что каждый этот хриплый звук — это его собственный приговор. Прошли секунды, которые показались вечностью. Постепенно, мучительно медленно, свист начал стихать. Напряженные мышцы шеи и плеч Сынхёна немного расслабились. Он сделал глубокий, все еще хриплый, но уже полноценный вдох, а за ним второй. Краснота с его лица начала сходить, сменяясь прежней мертвенной бледностью. Он был жив. Джиен не выдержал. Словно пружина, он сорвался с места и начал метаться по кухне, не находя себе места. — Прости... Прости, я не знал... Я не подумал... Я дурак, полный идиот... — он бормотал одно и то же, заламывая руки. Его глаза были полны слез, голос дрожал. — Я хотел как лучше... Черт, я чуть не... чуть не... Он не мог договорить. Ужас от того, что он сам, своими руками, едва не стал причиной трагедии, парализовал его. Сынхён не сразу ответил. Он сидел на полу, дыша все глубже и ровнее, уставленно глядя в одну точку перед собой. Когда он наконец заговорил, его голос был безжизненным и сиплым. — Успокойся. — Это прозвучало не как прощение, а как констатация факта. Ему было просто невыносимо слушать эту истерику. — Отпустило. Всё. Но для Джиена это «всё» не существовало. Он продолжал стоять, съежившись, чувствуя себя ничтожным, опасным существом, которое ворвалось в чужую жизнь и принесло с собой только хаос и боль. Он спас Сынхёна от лихорадки, чтобы едва не убить его аллергией. Ирония была ужасающей. Лишь рядом с Сынхеном, все высокомерие Джиена рушилось как карточный домик, он постоянно рядом чувствует себя как провинившийся школьник. Сынхён еще несколько минут сидел на холодном кафеле, опираясь головой о дверцу шкафа, пока его дыхание окончательно не выровнялось. Свист в горле стих, оставив после себя лишь тягучую слабость и тяжесть во всех членах. Он чувствовал, как антигистаминное начинает свою работу — не только снимая отек, но и накатывая волной непреодолимой сонливости. Тем временем Джиен, все еще не в силах справиться с приступом вины и паники, лихорадочно рылся в разбросанных лекарствах. Его руки дрожали, и ему отчаянно нужно было что-то, что помогло бы унять эту внутреннюю дрожь. Он схватил первую попавшуюся пластинку с мелкими белыми таблетками без опознавательных знаков, они были очень похожими на успокоительные, которые он сам пьет. Он вытолкнул две таблетки и, не задумываясь, запил водой из-под крана. — Что это ты сейчас принял? — раздался усталый, хриплый голос Сынхёна. Он наблюдал за ним через полудремоту. Джиен обернулся, сглатывая. — Я... я не помню название. Просто... успокоительное? Мне нужно было успокоиться. Сынхён медленно, будто сквозь вату, покачал головой. Глаза его были стеклянными от надвигающегося сна. — Идиот... Это... не твои таблетки. — Он сделал паузу, собираясь с силами. — Они... для другого... поднять либидо, не нервы лечить. Джиен замер, и по его лицу разлилась новая волна жара, на этот раз — от стыда и ужаса. Для возбуждения? Его план «успокоиться» обернулся потенциальной катастрофой. Но признаваться в этом, смотреть в глаза человеку, которого он уже едва не угробил дважды за вечер, не было сил. Он просто стоял, бессмысленно сжимая в руке пустую пластинку. Сынхён, не дожидаясь ответа, с огромным усилием поднялся с пола и побрел обратно к дивану. Он рухнул на подушки и натянул плед с головой, превратившись в бесформенный комок. От джиена только и слышалось: Нет, а какого хрена у тебя вообще такое лежит? У тебя какие-то проблемы что-ли? Блять... Сынхён его уже почти и не слышал: — Это не мои... Антигистаминные клонят в сон, — его голос был уже приглушен тканью. — Так что... если начнешь танцевать на столе... сам разбирайся. Идиотина... — последнее слово прозвучало уже беззлобно, почти машинально. — Только... ерунды не делай... Его речь оборвалась, дыхание под пледом стало глубоким и ровным. Он практически моментально провалился в тяжелый, лекарственный сон. А Джиен остался стоять посреди гостиной, в полной тишине, если не считать его собственного учащенного сердца. Он чувствовал, как по жилам начинает разливаться странное, покалывающее тепло, совсем не похожее на успокоение. Он посмотрел на спящего Сынхёна, на разбросанные лекарства, на свои руки, которые начали слегка подрагивать — то ли от нервов, то ли от действия таблеток... Или самовнушение. Может это все просто он внушил себе? А на самом деле это правда успокоительные? Он был один на один с последствиями своей очередной, непоправимой глупости. И на этот раз помощи ждать было неоткуда. Тишина в гостиной стала давящей. Единственным звуком было ровное, глубокое дыхание Сынхёна, закутанного в плед. А внутри Джиена начинала разворачиваться тихая истерика. Сначала он просто замер на месте, прислушиваясь к собственному телу. «Поднимающие возбуждение». Чего ожидать? Сердцебиение? Эйфория? Паническая атака? Он стоял, словно вкопанный, ожидая, когда с ним случится что-то ужасное и необратимое. Ничего не происходило. Только странное, ползучее тепло разливалось под кожей, заставляя кончики пальцев слегка покалывать. Это его не успокоило, а напугало еще сильнее. Непредсказуемость была хуже всего. Он начал метаться по гостиной бесшумными, нервными шажками, боясь разбудить Сынхёна. Его взгляд то и дело прилипал к неподвижной фигуре на диване. «Что делать?» — пронеслось в его голове в первый раз. Вопрос был беззвучным, но от этого не менее острым. Он подошел к окну, посмотрел на далёкий город, но огни показались ему такими маленькими и в недосягаемости. Он резко отвернулся. «А что теперь?» — заструилась вторая мысль. Он посмотрел на свои руки. Они не дрожали. Но это обманчивое спокойствие было страшнее любой дрожи. Тепло внутри нарастало. Ему стало жарко. Он был в одной футболке, но это не помогало. По спине пробежали мурашки. Противоречивые сигналы тела сводили его с ума. Он подкрался к дивану и замер в двух шагах от спящего Сынхёна, вглядываясь в его профиль. «А если ему станет плохо? А если он не проснется? А если я сейчас закричу? А что, если эти таблетки... они ведь...черт» Его монолог стал бесконечным, цикличным потоком тревоги. Он прошел на кухню, чтобы выпить воды, и заметил свое отражение в темном экране микроволновки. Его глаза были широко раскрыты, щеки пылали. «Нет, так нельзя. Надо что-то делать. Но что? Вызвать скорую? И что я скажу? » Он сжал виски пальцами. Мысли путались, но паника оставалась кристально четкой. Он снова вернулся в гостиную и сел в кресло напротив дивана, вцепившись в подлокотники. «Просто посижу. Пережду. Ничего не буду делать. Главное — ничего не делать. Не будить его. Не трогать ничего. Не подходить к окну. А что, если я все-таки что-то сделаю?» Он сидел и смотрел, как спит Сынхён — единственный человек, который знал, что это были за таблетки и чего ему ждать. И этот человек был в отключке под действием антигистаминных, беспомощный и недосягаемый. Время растянулось. Джиен чувствовал, как его сердце начало биться чуть быстрее и настойчивее. Не от страха, а от чего-то другого. От того самого «возбуждения». И от этого осознания ему стало еще страшнее. Чувства были похожи на опьянение. И единственное, что он мог делать, — это сидеть и беззвучно, в собственном уме, повторять: «Что делать? Что теперь? Как это остановить?» Джиен смотрел на Сынхёна, он спал глубоким, лекарственным сном, полностью беззащитный. Его черты, обычно такие острые и собранные, сейчас были размыты усталостью. В голове у Джиена пронеслась мысль, от которой стало одновременно стыдно и возбуждающе: «Как он может просто спать, когда я тут такой... когда рядом я? Он должен взять на себя ответственность. Он всё знал, видел... И просто уснул. Бросил одного с этим... состоянием». Именно в этот момент, глядя на это безмятежное, отключившееся лицо, до него стало доходить абсурдное и чудовищное положение вещей. Он сидел перед человеком, который доверил ему свое беспомощное состояние, и планировал... что? Внезапно его взгляд упал на собственную дрожащую руку, готовую совершить нечто необратимое. Ледяная волна трезвости пронзила голову. Что он собирается сделать? Использовать того, кто не может дать согласие? Того, кто только что был на грани жизни и смерти из-за его же неосмотрительности? Стыд накатил с такой силой, что его передернуло. Он отшатнулся от дивана, будто обжегшись, и схватился за спинку кресла, чтобы не упасть. Сердце колотилось уже не от «возбуждения», а от животного ужаса перед самим собой. «Нет, — прошептал он в тишину. — Я не это. Я не маньяк. Я не...» Он развернулся и почти побежал прочь из гостиной, в ванную комнату. Он захлопнул дверь, щелкнул замком и, тяжело дыша, уперся лбом в холодное зеркало. Его отражение было бледным, испуганным и чужим. Он судорожно повернул кран и подставил голову под ледяную струю воды. Шок от холода должен был прогнать яд, выжечь эту опасную, навязанную химией решимость. Он не знал, сколько простоял так, дрожа под ледяной водой. Но когда он, наконец, выключил кран и поднял голову, в глазах отражалось лишь одно — чистое, бездонное раскаяние. Он посмотрел на свою мокрую, дрожащую руку в отражении. Эта рука не причинит вреда. Джиен снова вернулся в гостиную и опустился на ковер рядом с диваном, подтянув колени к груди. Сынхён спал все так же глубоко и безмятежно, его лицо было обращено к Джиену. И Джиен, завороженный, не в силах противостоять импульсу, медленно протянул руку. Его палец дрожал, когда он коснулся кожи Сынхёна. Он с нежностью, которой сам не понимал, провел по виску, смахнул непослушную прядь волос со лба. Потом легонько, почти невесомо, провел кончиком пальца по переносице, ощущая под кожей ее тонкий, изящный изгиб. Его палец задержался на губах Сынхёна — сухих и теплых, приоткрытых в спящем дыхании. И тогда, внезапно и непреодолимо, желание нахлынуло на него с такой силой, что перехватило дыхание. Он захотел его поцеловать. Это было интуитивное, почти отчаянное желание прикоснуться к самой сути этого загадочного, сильного и такого уязвимого сейчас человека. Он замер в сантиметрах от его лица, чувствуя на своей коже тепло чужого дыхания. Его собственные губы частично приоткрылись в немом вопросе. Вся его воля ушла на то, чтобы не поддаться этому порыву. Он понимал, что даже самый нежный поцелуй, украденный у сна, будет нарушением. Еще одним предательством в этой череде сегодняшних ошибок. Он сжал руку в кулак и с силой прижал ее к собственному рту, глуша в себе это желание. Слезы выступили на глазах — от отчаяния, от осознания всей глубины своего падения и всей высоты возникшего, но такого неуместного чувства. Он не поцеловал его. Вместо этого он просто опустил голову на край дивана рядом с его плечом, закрыл глаза и стал просто дышать, пытаясь унять дрожь и услышать в своем бешеном сердцебиении хоть крупицу того покоя, что был на лице спящего Сынхёна. Прошла всего секунда. Джиен сидел, прижав лоб к прохладной ткани дивана, пытаясь заглушить хаос внутри себя, как вдруг Сынхён пошевелился. Во сне он медленно, тяжело перевернулся на бок, лицом к Джиену. Его рука бессознательно легла на то место, где была голова Джиена. А затем, в полной, безмолвной тишине, его губы — те самые, на которые Джиен только что с таким отчаянием смотрел, — мягко и бессознательно коснулись его лба. Это был не страстный, не осознанный поцелуй. Это было мимолетное, теплое, спонтанное прикосновение спящего человека, ищущего комфорта в глубинах сновидений. Но для Джиена это было как удар током. Он отскочил так резко, что чуть не опрокинулся назад. Сердце заколотилось в груди, готовое вырваться наружу. Он прижал ладонь ко лбу, к тому месту, где секунду назад было жаркое прикосновение. Кожа будто горела. — Сынхён-сси? — выдохнул он, его голос прозвучал хрипло и испуганно. Но в ответ — лишь ровное, глубокое дыхание. Сынхён спал. Он не проснулся. Этот поцелуй был случайностью, обманом восприятия, игрой спящего тела. В нем не было ни желания, ни осознания, ни ответа на его мучительную внутреннюю борьбу. Джиен покачиваясь встал прямо над Сынхеном. Одно случайное, неосознанно действие начало отдаваться жаром. Который Джиен уже не мог сдержать. Сейчас он перестал трезво мыслить, разум был под пеленой инстинкта, размывающего острые углы тревог и приличий. Он смотрел на Сынхёна и нервно сглатывал. А внизу все отдавалось назойливым зудом. Мысль «вперёд » прозвучала не как решительный призыв, а как смиренное принятие собственного желания, которое уже не хотелось сдерживать. С тихим шуршанием одежды он приподнялся и, почти не отдавая себе отчета в движениях, перевернул Сынхена на спину и перекинул ногу через лежащее тело, оказавшись в невероятно дерзкой позе: его собственная задница замерла в сантиметрах от лица спящего, а сам он уткнулся взглядом в промежность Сынхена. Пальцы, слегка дрожа, нашли металлическую застежку и молнию на чужих штанах. Медленно, словно боясь спугнуть сам момент, он расстегнул их и стащил вместе с нижним бельем. Перед ним оказался мягкий, безжизненный орган. Джиен замер, уставившись на него. Секунда растянулась в вечность. «А правда ли я это делаю? Со спящим?» — пронеслось в голове обрывком трезвой мысли, тонущей в алкогольном тумане. Он никогда такого не позволял себе. И легкая злость закралась в него: как можно так беззаботно спать, когда рядом он, Джиен, полный желания? Эта детская обида и стала последней каплей, окончательным разрешением. Он решил. Его пальцы обхватили член Сынхена. Сначала просто держал, чувствуя под ладонью бархатистую кожу. Потом начал ритмично, но все еще нежно, подергивать, пытаясь вызвать в нем отклик. Сквозь сон тело начало отзываться, и под его прикосновениям плоть начала постепенно наполняться жизнью, становясь тверже. Джиен наклонился ниже. Кончик его языка легким, почти невесомым движением коснулся верхушки, уже начавшей набухать головки. Он почувствовал солоноватый вкус кожи. Затем он провел языком по всей длине снизу вверх, как бы изучая, пробуя. И, наконец, с глухим, тихим вздохом, взял головку в рот. Он действовал медленно, погружаясь в ощущения. Губами плотно обхватывал нежную кожу, язык скользил по вене, исследовал уздечку. Он сосредоточенно обсасывал ее, наслаждаясь процессом, чувствуя, как член окончательно приходит в напряжение прямо у него во рту. Почувствовав уверенность, он начал погружаться глубже, стараясь принять в себя как можно больше. В полустоячем положении Сынхена это было сделать проще, но теперь, лежа, задача усложнилась. Джиену пришлось приноравливаться, двигаться аккуратнее, контролируя глубину, чтобы не причинить дискомфорта и не подавиться самому. Мир сузился до этого темного, соленого тепла у него во рту, до ровного дыхания, тяжелого, греющего стыда и возбуждения внизу живота. Джиен погрузился в ритм, целиком отдавшись влажному теплу и солоноватому вкусу чужой кожи. Его движения, сначала неуверенные, теперь обрели уверенность, Движимые смесью похоти, обиды и дерзости самого поступка. Он то работал губами и языком на самой чувствительной головке, заставляя её пульсировать, то пытался, с легким рвотным позывом, принять в себя всё больше. Звуки, которые он издавал, были приглушенными, похожими на стоны утопающего в собственной дерзости. Он почти забыл, где находится, забыл о времени, забыл, что объект его желания спит. Именно в этот момент, когда Джиен глубоко заглатывал, почувствовав судорожное движение под собой, он замер. Тело Сынхена напряглось, раздался сдавленный, хриплый вздох, больше похожий на стон. Джиен резко отстранился, слюна тонкой нитью блеснула в полумраке, соединяя его губы с налитым, блестящим членом. Сынхен не сразу открыл глаза. Сначала пришло осознание странных ощущений, смутных и приятных, прорвавшихся сквозь сон. Потом — понимание, что он не один, и что происходит что-то не то. Его веки медленно поднялись, и взгляд, мутный от сна, сфокусировался на фигуре, застывшей над ним. Прошла еще одна секунда ошеломленного молчания. — Джиен?.. — его голос был хриплым и полным непонимания. — Что... что ты делаешь? Когда он наконец-то осознал ситуацию, он почти возмущённо вскрикнул: «Джиен! Что ты, черт возьми, делаешь?!» слова повисли в воздухе. Но вместо того чтобы отпрянуть в стыде, Джиен лишь медленно повернулся к нему лицо. В его глазах, все еще подернутых дымкой таблеток, плясали озорные и дерзкие огоньки. Он не стал оправдываться. Вместо этого он с вызывающей усмешкой уселся на чужие бедра в позу наездника, всем своим видом показывая: «А что такого?» — А ты как думал? — язвительно протянул он, его пальцы потянулись к краям собственной футболки. — Уснул, как сурок, а я тут один скучаю. Это нечестно. Он не спеша, с театральной медлительностью, снял футболку и сбросил ее на пол, затем встал на колени над Сынхеном, чтобы снять штаны и нижнее белье, оставаясь полностью обнаженным. Его возбужденный, влажный от предвозбуждения член уперся в живот Сынхена, оставляя на коже блестящую полосу. Сынхен, все еще пытаясь осмыслить происходящее, замер, его протесты застряли в горле при виде этой наглой, прекрасной наготы. Джиен, не сводя с него побеждающего взгляда, поднес ко рту собственные пальцы, облизал их, медленно и соблазнительно, а затем завел руку за спину. Он не отводил глаз от Сынхена, наблюдая, как на том меняется выражение лица, пока его пальцы самостоятельно прорабатывали узкое отверстие, готовя его. Дыхание Джиена сбилось, на губах блуждала все та же дерзкая, но уже сдобренная стоном улыбка. И тут что-то щелкнуло в Сынхене. Вид Джиена, который так откровенно себя готовил, сидя на нем, его вызов и эта невероятная, пьянящая наглость сломили последние остатки возмущения. Он больше не хотел сопротивляться. С низким рычанием он резко поднялся, усаживаясь на диване и переворачивая ситуацию. Джиен с легким вскриком упал на спину, подушки мягко приняли его. Сынхен накрыл его сверху, его крупное тело затмило свет. Их возбужденные члены, горячие и твердые, столкнулись, прижатые друг к другу животами. Сынхен обхватил их обеих своими большими ладонями, сцепив в один горящий узел плоти. Его движения были не такими умелыми, как у Джиена, но более мощными, властными. Одна его рука крепко держала Джиена за бедро, почти впиваясь пальцами в кожу, а другой он начал дрочить их одновременно. Головки членов терлись друг о друга, смазка смешивалась, превращаясь в скользкую, горячую субстанцию. Джиен забыл о всей своей язвительности. Он закинул голову назад, его тело выгибалось в немой мольбе, губы были приоткрыты, и из них вырывались сдавленные, прерывистые стоны. Он уже не контролировал ситуацию, он просто отдавался ей целиком, этому грубому, животному трению, которым Сынхен, наконец подчинившись, сводил его с ума. Наконец-то зуд вызванный таблетками начал утихать, получив то, что хотел, Джиену было уже не стыдно, каким способом, ему нужно было избавиться от действия лекарства. Хоть и так негуманно. Стон отчаяния вырвался из груди Джиена, когда Сынхен убрал руку. Лишение долгожданной разрядки было мучительным, почти физической болью. По его внутренней поверхности бедер проступила липкая влага, а член, туго налитый кровью, болезненно пульсировал в воздухе. — Сынхен-сси... — его голос звучал как хныканье обиженного ребенка, полное недоумения. — Почему?.. Но Сынхен уже двигался дальше, его намерения были ясны и неоспоримы. Его ладонь, мокрая и липкая от их общей смазки, скользнула ниже, между ягодиц Джиена. Пальцы, все еще сохранявшие тепло от трения, нашли напряженное, скрытое место. Джиен вздрогнул, когда подушечка пальца коснулась его, сначала просто надавив, растягивая и массируя тугой мышечный узел. — Тихо, — прозвучал спокойный, властный голос сверху. — Ты хотел играть? Вот и играй по-взрослому. Первый палец вошел внутрь с сопротивлением, но влага с ладони Сынхена облегчила проникновение. Джиен закусил губу, чувствуя, как его тело вынужденно подстраивается под это вторжение. Боль была тупой, растягивающей, но за ней тут же последовало странное, глубокое тепло. Прежде чем он успел привыкнуть, Сынхен добавил второй палец. Теперь боль стала острее, заставив его тихо вскрикнуть. Пальцы двигались внутри него — не нежно, а целеустремленно, растягивая, подготавливая путь. И вот Сынхен убрал пальцы. Джиен почувствовал пустоту и внезапный холодок. Но это длилось лишь мгновение. Руки Сынхена крепко схватили его за бедра, приподняв и развернув так, чтобы он оказался точно над ним. Взгляд Джиена был затуманенным, полным слез обманутого ожидания и трепетного предвкушения. — Сам напросился, — тихо прошептал Сынхен, и начал насаживать его на себя. Огромный, упругий член уперся в подготовленное отверстие. Давление было невероятным. Джиен зажмурился, пытаясь расслабиться, но его тело сжималось от боли и страха. Сынхен не стал ждать. Мощным, уверенным движением он вошел в него, заполняя собой все пространство, разрывая на части. Джиен издал сдавленный, хриплый крик, его ногти впились в плечи Сынхена. Боль была ослепительной, огненной волной прокатившейся по всему телу. Но по мере того как Сынхен начал двигаться, отступая и снова входя все глубже, боль начала отступать, уступая место новому, всепоглощающему ощущению — чувству полного, абсолютного обладания. Боль от первого проникновения была ослепительной, как удар током. Джиен ахнул, его тело напряглось в попытке отвергнуть эту невыносимую полноту. Но Сынхен не дал ему отступить. Его руки, крепкие как тиски, удерживали Джиена на месте, не позволяя ему вырваться. — Расслабься, — его голос прозвучал хрипло и властно прямо у уха Джиена. — Принимай. Он не двигался, давая телу под ним привыкнуть к вторжению. Эта пауза была мучительной и милосердной одновременно. И тогда волна боли начала отступать, сменяясь новым, огненным ощущением растяжения и заполненности. Каждый сантиметр продвижения Сынхена внутрь заставлял Джиена стонать — сначала от боли, потом от нарастающего, неприличного удовольствия. И Сынхен начал двигаться. Сначала медленно, почти нерешительно, вымеряя каждое движение. Но скоро ритм ускорился. Его мощные бедра задавали темп, резкие, глубокие толчки вгоняли Джиена в мягкую спинку дивана. Руки Сынхена скользнули вверх, сцепились с пальцами Джиена, прижимая его ладони к поверхности, обездвиживая и делая его полностью зависимым от каждого движения. Джиен перестал стонать. Теперь из его груди вырывались прерывистые, хриплые крики. Он уже не чувствовал стыда, не помнил о своей дерзости. Мир сузился до этого тела над ним, до этого члена, который разрывал его изнутри, достигая самых сокровенных точек. Он обвил ногами спину Сынхена, притягивая его глубже, встречая каждый толчок встречным движением бедер. — Да... вот так... — выдохнул Сынхен, его дыхание сбилось, на лбу выступили капли пота. Он сменил угол, и следующий толчок заставил Джиена взвыть. Это была уже не боль, а чистый, безудержный экстаз. Волна за волной удовольствие накатывало из самой глубины, заставляя его тело трепетать. Сынхен чувствовал, как внутренние мышцы Джиена судорожно сжимаются вокруг него, и это свело его с ума. Его движения стали резче, быстрее, почти животными. Он отпустил одну руку Джиена и схватил его за подбородок, заставив повернуть голову. — Смотри на меня, — потребовал он. — Смотри, кто тебя трахает. Джиен, с трудом фокусируя затуманенный взгляд, послушался. Он видел разгоряченное лицо Сынхена, его темные, полные желания глаза. В этот момент, на пике телесного единения, между ними исчезла всякая дистанция. Не было ни злости, ни игры — только оголенные нервы и абсолютная близость. Этот взгляд и последняя серия мощных, безжалостных толчков довели Джиена до края. Его тело выгнулось в немой судороге, крик застрял в горле, а по животу разлилась горячая волна наслаждения. Конвульсии, сотрясавшие его изнутри, стали последней каплей для Сынхена. С низким, победным стоном он погрузился в Джиена в последний раз, заполняя его теплом, и замер, тяжело дыша. Наступила тишина, нарушаемая только их хриплым, учащенным дыханием. Сынхен медленно, почти нежно, высвободился и рухнул рядом, зарывшись лицом в шею Джиена. Они лежали так, прислушиваясь к затихающему бешеному стуку сердец, в комнате, где воздух был густым и сладким от запаха секса и алкоголя. Резкий, измученный стон вырвался из груди Джиена. — Сынхен-хен, слезь... Ты же чертовски тяжёлый, — он попытался оттолкнуть его, но его руки были слабыми и ватными. — Я и так устал, а ты тут последний дух из меня выдавливаешь ... Сынхен лишь фыркнул в ответ, но, почувствовав искреннее недовольство, не стал спорить. С ленивым ворчанием он перекатился на бок, увлекая за собой Джиена, и через мгновение они уже поменялись местами. Теперь Джиен лежал сверху, его голова бессильно уткнулась в подушку рядом с лицом Сынхена, а их ноги все еще были переплетены. Сынхен устроился поудобнее, одним движением натянув на обоих скомканное одеяло. Его руки легли на спину Джиена, не как страсть, а как тяжелый, успокаивающий якорь. — Тихо, — буркнул он, его голос уже был густым и сонным. — Теперь тихий час. Если ты опять меня разбудишь своей вознёй, пинком полетишь из виллы. Прямо за двор, голый. Понял? Угроза прозвучала беззлобно, почти по-домашнему. Джиен что-то пробормотал ему в грудь в ответ, но сил на возражения уже не было. Его дыхание быстро выровнялось и стало глубоким, а тело полностью обмякло на своем неожиданном матрасе в лице Сынхена. Сынхен посмотрел на темный потолок, прислушиваясь к тишине, которую нарушал только ровный стук сердца под его ухом. Он закрыл глаза, на этот раз позволяя сну забрать себя по-настоящему, чувствуя странное, непоколебимое спокойствие от тяжести на своем теле. Он не ожидал всех этих событий, но почему-то и не был против...