Цена идеального звука

В минивэне было душно, несмотря на работающий кондиционер. Сынмин забился в самый угол заднего сиденья, прислонившись виском к холодному стеклу. Каждая кочка на дороге отдавалась в его голове тупым ударом. Его тошнило — не от еды, которой не было, а от липкого чувства страха, что он не дотянет до своей кровати. ​Рядом сидел Феликс. Он листал ленту в телефоне, и свет от экрана падал на его лицо, делая веснушки отчетливыми. Феликс несколько раз порывался заговорить, чувствуя исходящий от Сынмина холод, но каждый раз осекался. ​— Сынмин, — наконец тихо позвал Феликс, не поворачивая головы. — Ты выглядишь очень плохо. У тебя руки трясутся. Может, скажешь менеджеру, чтобы завтра тебе дали выходной? ​Сынмин не открыл глаз. Он чувствовал, как сознание медленно уплывает, превращаясь в густой туман. ​— Не нужно, Ликс, — его голос был едва слышным шелестом. — Я в порядке. Просто укачало. ​— Ты это говоришь уже неделю, — Феликс наконец повернулся к нему, и в его глазах мелькнуло искреннее беспокойство, но он тут же отвлекся на громкое восклицание Хёнджина с переднего сиденья. ​— Эй, смотрите! Наш эфир уже бьет рекорды по просмотрам! — Хёнджин повернулся к ним, сияя. — Правда, там куча комментов о том, что Сынмин вел себя странно. Чувак, ты реально подпортил нам статистику своими уходами из кадра. ​Сынмин сжал зубы так сильно, что челюсть свело судорогой. Хёнджин говорил это не со злобой, а с каким-то обыденным раздражением, как говорят о сломанном микрофоне или задержавшемся рейсе. Для него Сынмин перестал быть другом — он стал помехой для «статистики». ​— Прости, что я такой неудобный для твоего контента, — сорвалось с губ Сынмина прежде, чем он успел себя остановить. ​В машине воцарилась тяжелая пауза. Хёнджин прищурился, собираясь ответить что-то резкое, но Чан, сидевший впереди, прервал их: — Хватит. Приедем — поговорим. Сынмин, к тебе это относится в первую очередь. ​Когда машина наконец остановилась у общежития, Сынмин едва смог заставить себя выйти. Ноги были ватными, а асфальт под подошвами казался зыбучим песком. Он шел за остальными, глядя на их спины, и чувствовал, как внутри него что-то окончательно гаснет. ​Они зашли в квартиру. Чан встал посреди гостиной, преграждая Сынмину путь в его комнату. — Теперь объяснись, — сухо сказал Лидер. — Что это было на эфире? Почему ты ведешь себя так, будто мы — твои враги? Ты хоть понимаешь, сколько работы стаффа ты перечеркиваешь своим нытьем и вечно недовольным лицом? ​Сынмин поднял взгляд. Он смотрел на Чана, на Хёнджина, на притихшего Чонина. Они стояли плотной группой, а он — один против них. Голодный, истощенный, с пульсирующей болью в висках. ​— Моё «недовольное лицо» — это всё, что тебя волнует, хён? — тихо спросил он. — Не то, почему я так выгляжу? Не то, почему я молчу? Просто... статистика и имидж? ​— Сынмин, не делай из нас монстров, — вмешался Минхо, скрестив руки на груди. — Мы все пашем. Всем тяжело. Но только ты один превращаешь каждый рабочий день в драму. Это эгоистично. ​Сынмин усмехнулся. Этот звук был похож на хруст сухого льда. — Эгоистично, — повторил он. — Понятно. ​Он почувствовал, как пол под ним начал уходить вправо. Свет в прихожей мигнул и стал невыносимо ярким, превращаясь в белую вспышку. ​— Больше я не буду эгоистом, — прошептал он. ​В следующую секунду его колени подогнулись. Сынмин не успел ни за что ухватиться и рухнул прямо на пол, у ног ошарашенных мемберов. Тишина, наступившая после звука его падения, была страшнее любого крика. Звук падения Сынмина был глухим и страшным. В прихожей на мгновение повисла такая тишина, что было слышно только гудение холодильника. Сынмин лежал на полу, его лицо было мертвенно-бледным, а дыхание — поверхностным и прерывистым. ​Первым опомнился Феликс. Он упал на колени рядом с другом. — Сынмин! Сынмин, открой глаза! — его голос сорвался на крик. Он потянулся, чтобы приподнять голову Сынмина, но Чан остановил его, положив руку на плечо. ​— Не трогай его пока, — голос Лидера был напряженным, но в нем все еще слышались нотки недоверия. — Возможно, это просто истощение или... он просто перенервничал. ​— Перенервничал?! — Феликс обернулся к Чану, в его глазах стояли слезы. — Хён, он холодный как лед! ​Сынмин медленно, с трудом приоткрыл веки. Потолок плыл перед глазами, голоса мемберов доносились как сквозь слой ваты. Он почувствовал руки Феликса на своих плечах и инстинктивно дернулся, пытаясь отстраниться. Даже в полуобморочном состоянии его тело кричало о том, что любое касание — это угроза. ​— Не... не надо, — прохрипел он. Его голос был едва узнаваем. ​— Сынмин-а, — Чан присел рядом, его лицо было серьезным. — Что с тобой? Ты что-то принимал? Почему ты в таком состоянии? ​Сынмин посмотрел на Чана. В этом взгляде не было мольбы о помощи. В нем было только бесконечное, выжженное дотла разочарование. Первым вопросом лидера было не «Тебе больно?», а «Что ты сделал не так?». Подозрение вместо сочувствия. ​— Я просто... устал, — Сынмин попытался подняться, опираясь на дрожащие руки. ​Хёнджин стоял поодаль, скрестив руки на груди. Его лицо выражало странную смесь беспокойства и скептицизма. — Если ты так плохо себя чувствуешь, почему не сказал менеджеру? Теперь нам придется объясняться перед компанией, если это всплывет. Ты понимаешь, сколько проблем это создаст для графика? ​Эти слова Хана стали последним ударом. Сынмин замер, наполовину поднявшись. Он медленно перевел взгляд на хана, затем на притихшего Чонина, который смотрел на него с каким-то странным испугом, смешанным с неловкостью. ​Никто не спросил, ел ли он. Никто не предложил воды. Они говорили о графике, о компании, о проблемах. ​— Простите, — Сынмин нашел в себе силы встать, хотя его шатало. — Простите, что мой обморок... помешал вашим планам. Я больше не доставлю вам таких хлопот. ​Он оттолкнул руку Феликса, который пытался его поддержать. — Сынмин, подожди, — позвал Минхо. — Ты не можешь просто уйти в комнату в таком виде. ​— Могу, — Сынмин обернулся у двери своей комнаты. Его глаза были сухими и пустыми. — Вы же хотели, чтобы я перестал быть «драматичным». Считайте, что я усвоил урок. С этого момента я для вас — просто голос на записи. Ничего больше. Не трогайте меня. ​Он зашел в комнату и запер дверь. Щелчок замка прозвучал как приговор. ​Сынмин подошел к столу и выключил телефон. Он не хотел видеть их сообщения, не хотел читать хейт, не хотел знать, что происходит в мире. Он лег на кровать прямо в одежде, уставившись в потолок. ​Доверие было разрушено окончательно. Он понял одну простую вещь: в этом доме он был один. И если он исчезнет, они будут грустить не о нем, а о том, что им придется перераспределять его партии в песнях. ​В коридоре послышались приглушенные голоса. — Чан-хён, может, вызвать врача? — спросил Феликс. — Утром посмотрим, — ответил Чан. — Если ему станет хуже, позвоним менеджеру. Сейчас пусть поспит. Он всегда был упрямым. ​Сынмин закрыл глаза. «Утром посмотрим». Для них его состояние было чем-то, что могло подождать до утра. ​Он почувствовал, как внутри него что-то окончательно онемело. Боль ушла, оставив после себя лишь ледяную, абсолютную пустоту. Ким Сынмин больше не принадлежал этой группе. Он больше не принадлежал самому себе.