Диссонанс

      — Мальчики, мне кажется, мы с вами зашли... в идеологический тупик.       Мистер Эпстайн мягко, почти виновато улыбнулся, сложив пальцы в замок на полированной поверхности стола. Он напоминал дипломата, пытающегося предотвратить войну между двумя непримиримыми державами, вооружёнными ядерным сарказмом и холодным презрением. Пол сидел, как высеченный из мрамора, упрямо уставившись в окно на серое небо Ливерпуля. Он старался не дышать слишком часто, потому что в сантиметре от его локтя, на соседнем стуле, развалился живой источник его головной боли – Джон Леннон.       Джон, в отличие от Пола, отнюдь не игнорировал соседа. Напротив. Пол чувствовал на себе короткие, колючие взгляды – быстрые, как щелчки фотоаппарата, – но упрямо отказывался повернуть голову, чтобы их расшифровать. Какая разница? Там наверняка та же смесь насмешки, раздражения и какого-то ненормального любопытства.       После вчерашнего побоища Джон явился в кабинет не в образе побеждённого, а скорее в амплуа выжившего, слегка потрёпанного ветерана уличных войн. Нос, украшавший его лицо, всё ещё был припухшим. Он и так имел подозрительно прямые, почти классические очертания, а теперь Пол втайне гадал, не выпрямили ли ему однажды перегородку кулаком, а этот упрямец просто из вредности не пошёл к врачу, чтобы не доставлять «победу» противнику. Грязную джинсовку Джон, к удивлению Пола, всё-таки сменил – сегодня на нём была чёрная косуха, от которой пахло кожей, сигаретным дымом и ещё чем-то отдалённо горьковатым. Как тогда от свёртка Кэсси, или любого другого раза, когда Полу приходилось сталкиваться с травкой. Но самое красноречивое было в его дыхании. Джон старался дышать медленно, почти незаметно, но Пол, даже не глядя, улавливал эти осторожные, сдавленные вздохи. Рёбра. Им, должно быть, вчера досталось знатно – тренер постоянно на занятиях твердил парням о том, что в них бить выгодно. От этой мысли в Поле снова закипела странная, бессильная злость, больше похожая на обиду: ну зачем, ради всего святого, зачем лезть на рожон? Разве эти синяки и боль стоили минутного позёрства? — Как по мне, атмосфера в комнате просто восхитительна, сэр, — внезапно произнёс Джон, развалившись в кресле ещё шире, словно они были на пикнике. — Напоминает мне один уютный паб. Только без пива. Жаль. — О, безусловно, — парировал Пол, наконец повернувшись к нему. — Настолько восхитительна, что ты даже вздохнуть нормально не можешь.       Джон гордо вскинул подбородок, и его глаза вспыхнули. Не меняя выражения лица, он сделал глубокий, преувеличенно театральный вдох, набирая полную грудь воздуха. Его лицо оставалось каменным, но Пол заметил, как побелели костяшки на его пальцах, вцепившихся в подлокотник, и как лёгкая тень боли промелькнула в глубине зрачков. Петух. Напыщенный, драный бойцовый петух, готовый подохнуть, лишь бы не признать слабости. — И всё же, — деликатно кашлянул в кулак мистер Эпстайн, словно напоминая, что он тут, собственно, главный арбитр. Пол и Джон синхронно повернулись к нему, осознав, что устроили немую дуэль хмурых взглядов. — Мне кажется, мы топчемся на месте. Вы по-прежнему воспринимаете друг друга не как людей, а как... помехи. — Как его, простите, ещё «воспринимать»? — не выдержал Пол, разводя руками с таким видом, будто объяснял очевидную истину ребёнку. Он снова почувствовал на себе пристальный взгляд Джона. — Вы же сами всё видите! Он ведёт себя как... как партизан в мирное время! Ищет стычки на ровном месте, дерётся с ветряными мельницами, которые почему-то бьют в ответ, огрызается на любую попытку здравого смысла! — О, ужас, какой негодяй! — сфальшивил Джон, поднимая глаза к потолку с драматическим придыханием, а затем его голос стал низким, ядовито-вежливым, с едва уловимой усмешкой в уголках губ. — Конечно, малыш, мне следовало бы решать все вопросы за чашечкой чая с печеньем, обсуждая погоду и последний выпуск «Top of the Pops». Моё глубокое заблуждение.       Пола буквально перекосило. Он поджал губы, заставив их исчезнуть в тонкую белую линию – фирменный жест, означавший, что чаша его терпения переполнена. Он уже открыл рот, готовый выпалить что-то резкое, но Эпстайн снова опередил его, подняв ладонь в умиротворяющем жесте. — Собственно, это я и имею в виду, — продолжил психолог, его голос был спокоен, как поверхность пруда в безветренный день. — Вы даже не пытаетесь найти общий язык. Вы играете в пинг-понг оскорблениями. — Пол попытался возразить, но Эпстайн, не меняя выражения, снова мягко остановил его жестом. — Пол, я вижу твоё отчаяние. Джон, я... в некотором роде, понимаю твою потребность в эпатаже. Поэтому я поговорил с директором. Мы пришли к выводу, что для преодоления этого барьера вам необходимо... общее дело. Нечто, что заставит вас работать в паре. Понимаете? Конструктивная деятельность, требующая кооперации.       Пол уставился на Эпстайна, ощущая, как внутри у него поднимается ледяная волна протеста и чистейшего, немого ужаса. Общее дело? С ним? Он уже нахватал проблем, просто находясь в одном учебном заведении с этой ходячей катастрофой. А теперь им придётся... что? Координировать действия? Разговаривать? Договариваться? Картина будущего, где он и Леннон пытаются вместе что-то сделать, представлялась ему апокалиптическим фарсом.       Джон же сначала лишь удивлённо приподнял одну бровь, а потом коротко хохотнул, чем скорее напомнил гогот. — О, блестяще. И чем мы будем заниматься? Вязать носки для бездомных? Или, может, я буду перелистывать маэстро ноты, пока он разучивает очередную сонату для школьного утренника? — Очень проницательно, Джон, — кивнул Эпстайн, и в его тоне была странная смесь: он словно осторожно зондировал почву и одновременно вбивал в неё табличку с приговором. — Вы почти угадали. Ведь вы оба в курсе, что на рождественском вечере в декабре открывать программу будет наш школьный оркестр младших классов?       Усмешка на лице Джона замерла, а потом медленно сползла, как плохо приклеенная аппликация. Пол же, кажется, побледнел настолько, что мог бы сойти за привидение, только что вышедшее из стиральной машины. В воздухе повисло молчание, густое и многообещающее, как предвкушение самого эпичного музыкального провала в истории школы. — И что? — голос Пола звучал чуть выше обычного, почти щебечуще. — Этим занимаются учитель музыки и, ну, девочки. А я играю в старшем оркестре. У нас уже идёт подготовка к выступлению. — Он нарочито подчеркнул «старшем», пытаясь вбить клин между своим, серьёзным миром, и тем абсурдом, который ему предлагали. — Да, Пол, я в курсе, — кивнул Эпстайн, и его неизменная, доброжелательная улыбка впервые в жизни вызвала у Пола не тепло, а приступ клаустрофобии и внутренней паники. — Мы уже обсудили этот момент. Твою партию на время подготовит и сыграет Эрик Гриффитс.       Джон, услышав имя своего одноклассника, подавился собственным дыханием, что отозвалось резкой болью в рёбрах. Эрик был одним из немногих, с кем он за пару недель умудрился установить подобие человеческого контакта – в основном над общим презрением к школьной столовке.       Пол же не просто ещё больше побледнел – он, казалось, стал полупрозрачным, как лист промокашки. А затем по его щекам пробежала волна гневного румянца. Он вскочил со стула, и это было не плавное движение, а резкий, почти механический рывок. Казалось, от него вот-вот повалит пар. — Решили? О, как прекрасно! — его голос, обычно такой мелодичный, теперь звенел едким, ледяным ядом. Эпстайн замер, его безупречная маска на миг дрогнула от неожиданности. Он, видимо, не рассчитывал, что тихий, корректный Маккартни способен на такую ярость. — Гриффитс? Давайте, отличная идея! Давайте опозорим выступление окончательно! Вы вообще в курсе, кто это? Раздолбай, который второй год топчется у порога выпуска, потому что думает, что интегралы – это новая марка сигарет! И его – за пианино? За моё пианино? Вы меня вообще спросили? Или просто решили окончательно добить, пока я ещё дышу? — Эрик – нормальный парень, — пробурчал Джон себе под нос, больше из солидарности к единственному знакомому лицу в этой истории. В целом же он, к своему удивлению, начинал понимать Пола. Если его догадка верна, и им предстоит возиться с оркестром сопливых детей, то это уже заранее звучало как изощрённая пытка. Пол, услышав это бормотание, резко развернулся к нему, как флюгер на штормовом ветру. — Нормальный? — он чуть не взвизгнул, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. Джон смотрел на него, и вдруг отметил про себя, что злится Маккартни как-то... строптиво, театрально. Не так, как пацаны в подворотне – с матом и тупыми угрозами. Нет, это было целое представление: размашистые жесты, дрожащий голос, огромные, полные несправедливости глаза. — О, ну конечно! Он же из твоего... «спецкласса»! Чудесно! — Он снова перевёл горящий взгляд на Эпстайна. — Значит, так? Вы решили двух проблемных граждан максимально социализировать? Одного – в приличный оркестр, другого – к несчастным детям! Вы вообще отдаёте себе отчёт, кого отправляете? Чему он их научит? Драться до первой крови и материться как докер? И музыка! При чём тут вообще музыка? Какое он к ней имеет отношение?!       Джон поджал губы, ощущая знакомое раздражение, ползущее по спине. Конечно, этот пай-мальчик не знал про группу. Про группу вообще почти никто не знал, и уж тем более этот твидовый психолог. Джон перевёл острый, изучающий взгляд на Эпстайна. Тот откашлялся, собираясь с мыслями, как шахматист перед решающим ходом. — Пол, пожалуйста, сядь, — его голос оставался мягким, но в нём появилась стальная нить. Пол постоял ещё мгновение, излучая протест, но под этим спокойным, непробиваемым взглядом всё же рухнул на стул, как сдувшийся воздушный шар. — Дело в том, что «девочки», как ты выразился, не справляются. Им не хватает... авторитета и строгости. А ты у нас – музыкант с именем ещё со средней школы, понимаешь? А Джон... — Эпстайн перевёл взгляд на Леннона, и встретился с его колючим, выжидающим взором. — Я, по мере сил, поинтересовался у некоторых... осведомлённых учеников. И выяснилось, что он у нас, оказывается, тоже... музыкант.       «Музыкант». Слово повисло в воздухе, произнесённое с такой осторожной, почти извиняющейся интонацией, что у Джона снова зачесались кулаки. Вспомнилась рожа того идиота-свёклы из «Cavern», из-за которого его группа теперь временно была в подполье, а некоторые ребята вообще поуходили. Пол замолчал. Его тонкие, аккуратные брови взметнулись так высоко, что почти исчезли в чёлке. Взгляд, полный скепсиса и недоверия, медленно прополз по фигуре Джона, будто пытаясь обнаружить скрытый инструмент. — Музыкант? — наконец выдавил Пол. — На чём, простите? На стиральной доске в подворотне? На батарейках от фонарика? — На доске, между прочим, тоже могу, — парировал Джон, нарочито спокойно и даже с налётом гордости, с трудом удерживаясь, чтобы не смотреть на Пола в этот момент. А смотреть уж очень хотелось. Разумеется, только чтобы зафиксировать очередную порцию его возмущения. Исключительно в исследовательских целях. — А ещё на гитаре. На электрической тоже, если что. На губной гармошке. На банджо, если очень приспичит.       Он всё-таки не выдержал и глянул. И не пожалел. Выражение на лице Маккартни стоило того. Это была смесь полнейшего недоверия, шока и какого-то детского, обиженного изумления. Глаза, и так большие, стали просто огромными, рот приоткрылся. Казалось, его внутренний мир, аккуратно сложенный из нотных листов и представлений о том, кто есть кто, только что дал трещину. — Ты... Чего? Это вообще... Это же просто... — Пол запнулся, словно его словарный запас иссяк. Эта ходячая катастрофа, этот специалист по разбитым носам, имел отношение к музыке? К единственному, что для Пола было священным? — Что такое, Маккартни? — Джон невинно хлопнул ресницами, наслаждаясь моментом. — Представь себе, не все музыканты – это кучерявые мальчики в бархатных пиджаках, которые нюхают нотные тетради. — Я сам знаю, — буркнул Пол, и его щёки снова покрылись лёгким румянцем, но уже от обиженного стыда. Он ведь и правда знал. Например, просто обожал старину Элвиса, того самого Элвиса, который трясся и пел так, будто каждое слово вырывал у жизни с мясом. И где-то в самой глубине, в тайной шкатулке своих грёз, он и сам иногда мечтал быть немножко таким – неистовым, свободным, а не просто виртуозом за роялем или популярным школьным симпатягой. — В общем... — Эпстайн снова попытался взять управление на себя, но теперь его голос звучал ещё осторожнее, будто он пытался разрядить бомбу с часовым механизмом. — Решение, к сожалению или к счастью, уже принято администрацией. Постарайтесь отнестись к этому... конструктивно. Пол, я понимаю твоё разочарование. Но ты же всё ещё в оркестре, верно? Тебя не исключили. Тебя... временно командировали на особо важный фронт. Можешь даже воспринять это как знак высочайшего доверия. Всё-таки поручили именно тебе. — Ваш «знак доверия» разбивается в дребезги при первом же взгляде на моего... напарника, — выпалил Пол, произнеся последнее слово с такой ядовитой интонацией, будто это было ругательство. — А Леннона выбрали тоже «из уважения» к его... «музыкальным талантам»? — Полегче, Маккартни, — Джон нахмурился, в голосе зазвучала привычная угроза. — Всё не укладывается в твоей идеальной головке, что такой отморозок, как я, смеет прикасаться к инструменту? — Мне не укладывается, что ты можешь делать это не просто тупо долбя по струнам, как обезьяна по клавишам, — парировал Пол, кривя губы. Джон стиснул зубы, но, к собственному удивлению, особенной злости не почувствовал. Скорее, его обуяло острое, почти детское желание – доказать. Ткнуть этого самодовольного принца носом в то, на что он, Джон Леннон, на самом деле способен. И внезапно идея с этим дурацким детским оркестром перестала казаться такой уж адской пыткой. В ней появился... спортивный интерес.

***

— Клянись, приятель! Ты же теперь официально, без дураков, нянька высшей категории! — Джордж расхохотался, и его смех, хрипловатый от постоянного курения, нёсся по двору, смешиваясь с рёвом стартующих моторов на парковке. Осенний ветер трепал его волосы, делая похожим на взъерошенного воробья. — Очень смешно, Хазза, просто истерика, — Пол буркнул, с силой пиная по пути камень. — Ты вообще в курсе, что мне теперь впарили? Это же бред полнейший! Я теперь что, профессиональный смотритель? За одним ходячим скандалом – ладно, но за двадцатью шевелящимися, вечно сопливыми источниками хаоса – это уже перебор! — Ну, диверсифицируешься, Макка, — не унимался Джордж, грациозно уворачиваясь от пинка. — Карьерный рост. Сначала один проблемный подросток, потом – целый детский сад. Скоро тебе всю школу в управление отдадут. — Ты сейчас говоришь так, будто это не худший кошмар наяву. — Пол поморщился, чувствуя, как привычная, уютная школьная жизнь уплывает, как бумажный кораблик в ливневую канаву. — И от оркестра отстранили. От моего оркестра. А взамен дали... это.       Они миновали главные ворота, выходя на парковку, где их обдало запахом бензина, и остановились под полуголым, раскидистым деревом, которое летом давало тень, а теперь лишь роняло на них жёлтые, мокрые листья. Джордж похлопал Пола по спине, и тот ответил усталым, невесёлым вздохом. — Ну, скучно точно не будет, согласись? — подначил Джордж, выуживая из кармана потёртую пачку сигарет. — Жизнь заиграла новыми красками, как по телеку говорят.       Пол пожал плечами, гримасничая. Как бы он ни фантазировал втайне о бунтарской славе в духе Элвиса, его натура тяготела к предсказуемости, к отлаженному порядку. Хотя отрицать было глупо: если не веселее, то уж точно интереснее в школе стало. Каждый день теперь был как лотерейный билет. — Понятия не имею, Хазза. Я просто надеюсь, что вся эта история не похоронит мою репутацию окончательно. Не превратит в посмешище. — Да брось, ты о Джейн переживаешь? — Джордж фыркнул, зажимая сигарету в зубах. Пол машинально выудил из рюкзака зажигалку и дал припалить. В курении – по крайней мере, обычных сигарет, которые уже считались немодным анахронизмом на фоне популярности косяков – он признавал свою главную слабость. Ну, кроме неспособности хранить верность одной девушке дольше месяца. Курил он, впрочем, не так отчаянно, как Джордж, который, будучи на год младше, дымил, как рабочий в Хейлвуде. — Да она если и свалит – не успеешь глазом моргнуть, как на её месте будет уже следующая. Очередь, Макка. — Да плевал я, — отмахнулся Пол, забирая у приятеля сигарету. Он глубоко затянулся, и едкий дым, обжигая горло, принёс мимолётное облегчение. — Просто посмотри вокруг. Как все на Леннона косятся. Вроде и побаиваются, а вроде и как на фрика в цирке смотрят. — Да ну, — Джордж пожал плечами, забирая свой трофей обратно. — По крайней мере, над ним уже не ржут в открытую. Пару раз попробовали – он так встряхнул, что желающих поубавилось. Сам знаешь. И он, к тому же, не гомик, — Джордж хмыкнул, снова передавая сигарету. Пол поёжился, делая следующую затяжку и задерживая дым в лёгких, будто хотел им задавить какой-то внутренний дискомфорт. Тему гомосексуалов он знал – видел и в школе, где кого-то могли затолкать в шкафчики с обидными надписями, и по телику, где в последнее время без умолку говорили о «болезни геев» с таким лицемерным сочувствием, что становилось тошно. Это всегда вызывало в нём смутную тревогу и непонимание: как можно так ненавидеть? Хотя в последнее время какие-то музыканты, артисты всё чаще начали об этом говорить открыто, и это вносило в его голову ещё большую путаницу. Публично он, конечно, держал нейтралитет – безопасно, удобно. Но где-то в глубине, под грузом общественного мнения и вечных шуточек, жил смутный, неосознанный страх перед самими этими «неправильностью» и «неестественностью», делающий его слегка предвзятым даже против своей воли. — Так что в полный трёп тебя точно не вгонят, расслабься. — продолжал Джордж. — Ну а оркестр... пропустишь одно выступление. Всего-то рождественскую вечеринку. Зато к выпускному балу будешь свеженький, как огурчик. — Если называть «свеженьким» состояние после трёх месяцев в обществе двадцати визжащих лилипутов и одного ходячего нервного срыва, — вздохнул Пол, наблюдая, как Джордж докуривает сигарету до фильтра, а затем, с хищной аккуратностью, тушит её о кору дерева и прячет окурок в карман – странная смесь вандализма и внезапной экологической сознательности. — Ну, ты же любишь быть в центре внимания, — Джордж потянулся, кряхтя. Он похлопал Пола по плечу. — Думаю, и на аудиторию помладше сработаешь на ура. Ладно, я на автобус. Не опоздать бы. До завтра, нянечка. — Да иди ты, Хазза, — Пол закатил глаза, но уголки его губ всё же, по обыкновению, дрогнули в улыбке.       Направляясь к своей «Импале», он не мог выбросить из головы одну мысль: три месяца. Целая вечность. Это казалось одновременно бесконечным кошмаром и... вызовом.       Подойдя к машине, Пол не сел в неё сразу. Он облокотился на прохладный капот, достал из кармана ключи и поиграл с ними в пальцах. Сегодня он твёрдо помнил: нужно дождаться и подвезти брата. Никаких оправданий. А пока можно хорошенько подумать о том, каким же чудом ему предстоит выдержать ближайший сезон.