Диссонанс

      Обсуждение расписания репетиций растянулось на две недели, превратившись в эпическую сагу бюрократического абсурда, достойную пера Кафки, если бы тот писал о ливерпульской школе 80-х. Казалось, из всей этой троицы – Пол, Джон, администрация – только один Маккартни отдавал себе отчёт, что подготовить с нуля номер с оркестром из двадцати человек за три месяца – это не «поиграть в музыку», а титанический труд, сравнимый с подготовкой высадки на Луну. Особенно если учесть, что, как он выяснил у сбежавших «предшественниц» – девчонок с параллели, – начинать им предстояло с азов. Буквально с того, как держать смычок, не угрожая им соседу. А возрастной состав! Большинство, как ему шепнули, были одиннадцатилетками. То есть существами, находящимися в том волшебном состоянии, когда энергия Вселенной концентрируется в одном теле, лишённом всяких тормозов и чувства самосохранения.       Основным камнем преткновения, помимо космической лени самого Джона, стало расписание. Вернее, расписания. Расписание Пола было забито под завязку. Расписание учителей, которые должны были «присматривать», менялось с капризностью весенней погоды. И учитывалось это с такой важностью, словно все прекрасно не понимали – присматривать никто приходить не будет. Расписание Леннона было священной коровой – он наотрез отказывался на любые удобные дни, потому что у него «были дела». Что это были за дела – оставалось загадкой, но сказано это было с такой многозначительной таинственностью, будто он по вторникам и четвергам спасал мир, а по пятницам летал на Альфу Центавра. Субботу он, разумеется, даже не рассматривал – священный день для священных бездельничаний. Плюс нужно было втиснуть в этот паззл расписания двадцати юных дарований и график занятости актового зала, который, как казалось, был популярнее, чем билеты на Queen. Факторов для учёта было больше, чем звёзд на небе в безоблачную ночь над закопчённым Ливерпулем.       В конце концов, после бесконечных совещаний, угроз и тихих молитв, был утверждён компромисс, устроивший всех ровно настолько, чтобы никто не взбунтовался открыто: основные репетиции – по пятницам после уроков, а дополнительная, на случай катастрофы – которая была не «если», а «когда» – вместо последнего урока во вторник. Многие ворчали, но это было ворчание из чистого принципа и лени, так что приказ был спущен сверху, и деваться стало некуда.       Все эти две недели Пол пребывал в состоянии тихого, рационального ужаса. Он ломал голову над тем, как два подростка, которые и между собой-то напоминали двух котов в мешке – шипящих, дерущихся и временами просто тупо пялющихся друг на друга, — смогут управляться с двадцатью предпубертатными энергетическими сгустками. Это было всё равно что пытаться укротить торнадо, имея в руках два зонтика и важный, увещевательный тон.       И вот настал день первой репетиции. День знакомства с детьми, их «способностями» и, главное, с тем адом, в который он сам себя загнал. Пол, выйдя с последнего урока по физике – все законы показались ему сейчас удивительно простыми и понятными по сравнению с грядущим –, на автопилоте зашагал к выходу, к своей «Импале», к иллюзии свободы. И только когда холодный, морской ветер ударил ему в лицо, он с тоской вспомнил. Вспомнил и, ругнувшись себе под нос, развернулся, засеменив обратно, в самое сердце школьной громады – к актовому залу. По пути его грызла мысль: если даже он, педантичный Пол Маккартни, едва не забыл об этом цирке, то Леннон, само воплощение забывчивости и саботажа, наверняка уже давно смотался в свои таинственные «дела». Значит, начинать, объяснять, успокаивать и организовывать придётся в одиночку. Картина представлялась удручающе ясной: он, один, против двадцати пар глаз и сорока рук, жаждущих крушить всё на своём пути.       Подойдя к тяжёлым дверям зала, он глубоко вздохнул, словно ныряльщик перед прыжком в ледяную воду, и толкнул их.       И застыл на пороге, вросши в старый, потертый паркет, как гвоздь.       Актовый зал встретил его не тишиной и не робким перешёптыванием. Его встретил строй. Чёткий, ровный, как на параде. Два десятка детей стояли у сцены, выстроившись в линеечку. И два десятка пар глаз были прикованы к нему. А ещё – это было самое сюрреалистичное – два десятка рук были подняты в едином, величественном жесте. Двадцать средних пальцев, торчащих в его сторону, как неприличные побеги какого-то адского сада.       Картина маслом. «Встреча юных дарований с новым дирижёром».       У Пола отвисла челюсть. Он стоял, широко раскрыв глаза, пытаясь перезагрузить мозг, убедить себя, что это галлюцинация от переутомления. Из этого ступора его вырвал звук. Не детский визг, а низкий, раскатистый, узнаваемый хохот. Не смех, а именно настоящий гогот – тот самый, похабный, полный глумливого торжества, который мог принадлежать только одному человеку в этой вселенной.       Пол вскипел. Кровь ударила в виски. Он сжал лямку рюкзака так, что кожа на пальцах побелела, и начал лихорадочно водить взглядом по залу, выискивая источник этого кощунственного веселья. И тут его ненаглядный напарник буквально вывалился из-за кулис. Джон Леннон, сгибаясь от хохота, едва держался на ногах. Его смех, как инфекция, мгновенно перекинулся на детей. Их стройные ряды дрогнули, но руки с торчащими перстами опускать никто не спешил – видимо, инструкция была чёткой. — Ты совсем охренел?! — взревел Пол, срываясь на хрип. Он зашагал к сцене, и каждый его шаг по паркету отдавался гулко, как приговор. Оказавшись у края, он пожалел – теперь вся эта банда смотрела на него сверху вниз, с высоты. Он тыкал в Джона пальцем, как будто пытался заклинанием остановить извержение вулкана. — Просто скажи мне честно: у тебя в голове вообще что-то есть, кроме опилок и тухлых анекдотов?! Я же говорил! Кричал, что ты ничему путному этих детей не научишь! Только гадости! — Мы не дети, мистер Макдональдс! — раздался из строя писклявый, но уже ломлющийся на хрипотцу голос. — Мы уже почти подростки!       Пол медленно, как в замедленной съёмке, перевёл взгляд с хохотавшего Джона на строю. Его взгляд выцепил из толпы самого ухмыляющегося – пацанёнка с огненно-рыжей шевелюрой, лицом, усыпанным веснушками, и выражением глубочайшего, непоколебимого нахальства. Тот был откровенно толстым и стоял с таким видом, будто только что изобрёл вечный двигатель из жевачки и скрепки. Пол, при всей своей врождённой терпимости, в эту секунду искренне не понимал, как эта оранжевая бестия вообще пробралась в ряды музыкально одарённых. И что страшнее – он явно был заводилой. — Что, простите?! — рявкнул Пол, впиваясь взглядом в рыжего. Тот только шире расплылся в улыбке, полной молочных зубов и беспечности. Безнаказанно показывать средний палец старшекласснику для него явно было пиком торжества, и, возможно, одним из лучших дней в пока ещё недолгой жизни.       Пол с силой швырнул свой рюкзак на ближайшее потрёпанное бархатное кресло, где тот приземлился с глухим, недовольным шлепком. На лице его была написана вся гамма эмоций – от бушующего гнева до ледяного отчаяния. Он взбежал на сцену не шагами, а какими-то короткими, яростными прыжками. Подлетев к Джону, который всё ещё корчился от смеха на полу, Пол зло, но без лишнего размаха, пнул его ногой в бок – ровно туда, где, как он помнил, должны были болеть рёбра. Делал он это так смело лишь потому, что помнил и то, что прошли уже уверенные две недели.       Джон ахнул, но не от боли, а скорее от неожиданности, и его хохот наконец начал сходить на нет, превращаясь в серию сдавленных всхлипываний. Он утёр слёзы, выступившие от смеха, рукавом косухи и, отдышавшись, посмотрел на Пола. На его лице сияла улыбка – ослепительная, бесстыдная, полная чистого, неподдельного удовольствия от содеянного. Полу же было не до смеха. Его лицо было бледным, губы сжаты в тонкую ниточку.       Джон, всё ещё не отрывая от него этого дурацкого, сияющего взгляда, лениво махнул рукой в сторону детей. — Всё, бандиты, шоу окончено. Сворачиваем знамёна.       Пол перевёл взгляд на строй, и его сердце ёкнуло. Два десятка рук послушно, почти синхронно опустились. Не было ни смешка, ни возмущения – была железная дисциплина. Авторитет, как он с горечью понял, был завоёван. И завоёван явно не им, Полом Маккартни, образцовым учеником, а этим... этим клоуном в кожанке, который за десять минут умудрился превратить детский оркестр в батальон.       Джон поднялся на ноги, отряхнулся, глубоко вдохнул – и Пол не преминул заметить, как его лицо на миг исказила гримаса боли – значит, пинок всё-таки напомнил его телу о потребности в покое – и провёл рукой по своим зачёсанным волосам. Увидев привычное, надутое выражение на лице Пола, он не рассмеялся снова, а только шире расплылся в улыбке – какой-то странной, почти... мягкой? Пол отогнал эту мыслю, морща нос, как от запаха тухлого яйца, и повернулся спиной к Джону, лицом к своему новому, ужасающему войску.       Дети, почуяв смену настроения, тоже притихли. Они уже не хохотали, а лишь перешёптывались, обмениваясь понимающими ухмылками. И тут из-за кулис, словно испуганные мышки, показались две девочки. Аккуратные, в отглаженных формах, с волосами, убранными в строгие хвостики. Они озирались, и, убедившись, что акт грубого хулиганства завершён, робко примкнули к задним рядам. К этим двум Пол мгновенно проникся чувством глубочайшего, безмерного уважения. Они были как два маяка здравомыслия в бушующем море идиотизма. — Я полагаю, с моим... коллегой, — слово далось ему с трудом, — вы уже успели познакомиться. — Строй ответил одобрительным, ехидным урчанием. Пол потер переносицу, чувствуя, как начинает болеть голова, сделал глубокий, очищающий вдох и включил свой «официальный» режим – голос ровный, осанка прямая, взгляд уверенный. — Меня зовут Пол. Маккартни. — Он нарочито чётко, почти с вызовом произнёс свою фамилию, бросая короткий, острый, как лезвие, взгляд на рыжего заводилу. Тот фыркнул, но изо всех сил старался сохранить серьёзное выражение лица, отчего выглядел как подавившийся хомяк. — Мы с Джоном, как он, я надеюсь, вам объяснил, будем готовить ваш оркестр к рождественскому вечеру. — Он сделал паузу, давая словам просочиться в их, вероятно, занятые шалостями головы. — Если вам уж очень хочется вляпаться в историю и прославиться как самое позорное выступление в истории школы – можете продолжать в том же духе и слушаться советов мистера Леннона. — Он кивнул в сторону Джона, даже не глядя на него. — А если вы хотите произвести хоть какое-то впечатление, показать, что вы не просто стая диких мартышек с инструментами, то я бы на вашем месте отнёсся к репетициям чуть серьёзнее. Это же касается и тебя, Джон. — Пол стрельнул деловым, начальственным взглядом в своего «напарника». Тот стоял поодаль, прислонившись к колонне, и по-прежнему до странности спокойно улыбался, словно наблюдал за милым, но немного глуповатым щенком. — Меня вы, возможно, знаете, если уже какое-то время занимаетесь музыкой в школе, — продолжил Пол, медленно обводя взглядом ряды. Его тон, уверенный и спокойный, начал действовать. Дети перестали перешёптываться, их лица стали внимательнее. Некоторые даже закивали, вспоминая, вероятно, как он играл на школьных концертах. — Я уже четвёртый год играю в старшем оркестре, и иногда помогаю с постановками у младших. Так что, возможно, вы меня даже видели. В любом случае, в вопросах музыки и организации вы можете мне доверять. Раз уж нас всех свела вместе эта... забавная судьба, давайте попробуем наладить работу. Для начала – представьтесь. Что-то мне подсказывает, что мой «коллега» воспользовался вашим вниманием, даже не утрудившись узнать ваши имена.       Джон в стороне театрально закатил глаза к потолку, но улыбка не покидала его лица. Он наконец оттолкнулся от колонны и неспешной, развалистой походкой подошёл к Полу, встав рядом, но чуть сзади, как тень или как неверный оруженосец при благородном рыцаре. Дети закивали, но тут же начали переглядываться – кто первый? Внезапная робость охватила их, и «взрослые» одиннадцатилетние позы мгновенно испарились.       Пол внутренне вздохнул: «Вот вам и «почти подростки»».       И он не удивился, когда первым, вальяжно выкатившись из строя, выступил вперёд их неформальный лидер – рыжий толстячок с выражением непоколебимого самомнения. Он гордо вскинул подбородок, и его голос, ломающийся на самых неудобных нотах, снова прорезал тишину зала: — Я Дигби. Дигби Доннован.       Пол на секунду закрыл глаза, сделав глубокий, почти медитативный вдох. Он чувствовал, как его и без того шаткая вера в справедливость мироустройства даёт очередную трещину. Имя идеально гармонировало с внешностью и аурой маленького агента хаоса. Это было слишком. Слишком предсказуемо, слишком... кинематографично. Он открыл глаза и кивнул, стараясь сохранить на лице выражение делового интереса, а не растущего отчаяния.       Следом представились и остальные. Пол превратил этот процесс в маленький ритуал, внимательно вглядываясь в каждое лицо, стараясь зарубить в памяти имя и сопоставить его с чертами: Сьюзи с волосами цвета воронова крыла и скрипкой, Томми с озорными глазами и трубой, похожей на продолжение его руки... Он хотел завоевать не тот дикий, животный авторитет, что с лёгкостью добыл Джон похабным жестом, а настоящее, основанное на уважении к мастерству и порядку. Те две аккуратные девочки, как оказалось, были сёстрами – Эми и Бет. Они представились последними, шёпотом и одновременно, глядя исключительно на Пола и быстро отводя глаза, едва взгляд Джона скользил в их сторону.       Сам же Джон, как казалось Полу, даже не пытался вникнуть в этот поток имён. Он стоял, покачиваясь на носках то вперёд, то назад, будто слушал музыку, которую слышал только он, или с трудом сдерживал новый приступ смеха, наблюдая за серьёзной миной Пола. В общем, не проявлял ни малейшего интереса к личностям их «подопечных». Но всё изменилось, когда дело дошло до инструментов.       В этом Джон ожил. Он стал бродить между детьми, не как учитель, а скорее как любопытствующий исследователь. Брал в руки скрипку, неумело проводил смычком, издавая скрипучий вой, за что тут же получал от Пола шипящий выговор: «Леннон, не трогай! Ты её расстроишь!». Джон лишь хмыкал, но откладывал инструмент, переходя к следующему – к кларнету, на котором пытался изобразить что-то похожее на джазовый рифф, получая лишь хриплый выдох. Дети хихикали, но уже без злобы – им было интересно наблюдать за этим большим, странным парнем, который обращался с их драгоценными инструментами как с игрушками из другого, более весёлого мира.       Пол, быстро оценив навыки каждого, внутренне выдохнул с облегчением. Их предшественницы явно сгущали краски, называя оркестр сборищем неумех. Играть дети могли. Некоторые – даже очень неплохо. Но только по одиночке. В этом и крылась главная, чудовищная проблема. Когда Пол, сжав в руках камертон как священный символ, попытался впервые продирижировать простейшей мелодией, в которой должны были участвовать все, в уши ударила не музыка, а хаос. Звуковая анархия, где скрипки спорили с флейтами, труба пыталась перекричать всех, а контрабас бубнил себе под нос что-то совсем иное. Это был не оркестр, а вавилонское столпотворение в звуке.       Именно это Пол, уже изрядно подуставший, но всё ещё державшийся, и попытался донести до детей под конец репетиции. Он видел, как их энтузиазм тает, как глаза начинают бегать по окнам, и понял – пора закругляться.       Джон же всё это время не сводил глаз с Пола. Помочь в дирижировании он, разумеется, не мог – эта наука была для него совсем уже тёмным лесом. Но он неожиданно оказался блестящим, хотя и своеобразным, арбитром в мелких конфликтах. Когда два мальчишки начинали спорить из-за пустяка, Джон подходил, становился между ними, и одним ёмким, точным, часто нецензурным, но понятным всем замечанием расставлял всё по местам. Работа, к его собственному удивлению, оказалась не такой адской, как он представлял. Провести лишний час здесь, в этом шумном, пахнущем лаком и детским потом зале, было куда приятнее, чем в гробовой тишине «Мендипса» под осуждающим взглядом Мими.       Он наблюдал за Маккартни, ловя моменты, когда тот забывал о его присутствии. А Пол забывал часто, целиком погружаясь в музыку: объясняя что-то девочке со скрипкой, он оживлялся, жестикулировал, его лицо теряло привычную натянутую корректность и становилось живым, увлечённым. В такие мгновения, когда их взгляды случайно пересекались, между ними не пробегала та знакомая искра взаимной антипатии. Было что-то другое – короткое, неуловимое признание: «А, ты ещё здесь». Хотя Джон отлично видел, что Пол всё ещё носил в себе обиду за «сюрприз» с пальцами.       Когда Пол, наконец, распустил уставшую малышню, они молча спустились со сцены. Пол направился к своему брошенному рюкзаку, а Джон, сделав пару шагов к выходу, вдруг остановился и решил подождать. Маккартни покосился на него, но ничего не сказал. Когда они зашагали бок о бок к тяжёлым дверям, уже в полумраке опустевшего зала, Пол нарушил тишину первым. — С «Макдональдсом» – это твоя идея была? — Голос его не звучал обиженно, скорее, в нём сквозила усталая констатация: «Ну конечно, чья же ещё?». Джон снова прыснул, мотая головой. — Вот это, кстати, нет! — он фыркнул. — Этот рыжий... Дэнни... Ригби... — Дигби, — поправил его Пол с шумным вздохом, качая головой. — Дигби Доннован. — Точно, блин! — Джон расплылся в широкой, неподдельно весёлой улыбке. И Пол, увидев это выражение – без тени издёвки или злорадства, – вдруг не смог сдержать ответной, хотя и более сдержанной, улыбки. — Господи, не ребёнок, а ходячий анекдот. Я вроде всё понимаю, но он-то! Он – гений по части задирания! — Вот и я о том же подумал, — коротко хихикнул Пол, и они вышли на улицу. Резкий осенний ветер ударил им в лица, заставив поёжиться. Пол потянулся за воротником своего лёгкого бомбера – пора бы уже переходить на что-то посерьёзнее. У него как раз была новая кожаная куртка, выпрошенная у отца после долгих обсуждений условий. Но, получив её, он вдруг застеснялся надевать. Она отдавала шестидесятыми и Элвисом, что слегка не вязалось с его имиджем «аккуратного модного парня». Хотя, глядя сейчас на почти такую же, но потрёпанную кожанку Джона, ему стало как-то спокойнее. Главное, чтобы этот тип не подумал, что он его копирует. — А с «Макдональдсом» тебе, пожалуй, придётся смириться, — хмыкнул Джон, поднимая воротник и вжимаясь в него подбородком. Пол по привычке, как с Джорджем, зашагал в сторону парковки, и Джон, не говоря ни слова, двинулся рядом. — Слышал, у малышни это уже как официальное прозвище. — Что ж, — вздохнул Пол, пожимая плечами. Он нырнул под скелет голого дерева у края парковки и прислонился к стволу, позволяя себе расслабиться настолько, что на секунду забыл, с кем именно идёт. Джон, уловив это, старался двигаться плавно, не делать резких, характерных для него движений, словно боясь спугнуть хрупкое перемирие. — Думаю, переживу. Учителя ведь тоже наверняка в курсе своих прозвищ. Знают же даже про «Эппи». — Ага, про твоего драгоценного Эпстайна, — Джон хмыкнул, наблюдая, как Пол копается в сумке. И нужно было видеть его лицо, когда Маккартни наконец выудил оттуда зажигалку. — Ты куришь? — Что? — Пол поднял одну бровь, замирая на мгновение. Но отступать было некуда, и он пожал плечами, делая вид, что это самое обычное дело. — Ну, да. Время от времени. Не найдётся?       Джон смотрел на него пару секунд, задерживая взгляд на долю мгновения дольше, чем следовало бы. Маккартни продолжал раскрываться, как матрёшка, и каждый новый слой был неожиданнее предыдущего. Это разжигало в Джоне острое, почти щемящее любопытство. Он кивнул и, порывшись в своём потрёпанном чёрном портфеле, выудил смятую пачку сигарет. Заглянув внутрь, поморщился – одна-единственная, последняя. С внутренним стоном, почти чувствуя физическую боль от расставания, он протянул её Полу, а пустую пачку смял и швырнул обратно в портфель. Пол кивнул, зажал сигарету в зубах и, прикрываясь ладонью от ветра, ловко чиркнул зажигалкой. Джон затаил дыхание, когда Пол сделал первую затяжку. Когда тот выдохнул, тонкая струйка дыма унеслась в сторону Джона, и он сглотнул. Пол выглядел... иначе. Не так, как обычно. Более естественно. Более... интересно. И профиль у него в полутьме был чёткий, мягкий, без привычной маски вежливого безразличия. Джон разглядывал его, пока движение Пола не вернуло его к реальности – тот просто протянул ему сигарету обратно.       Джон удивлённо уставился сначала на неё, затем на Пола. — Чего не так? — Да вроде ничего, — Пол хмыкнул, легонько тыча сигаретой в воздухе в его сторону. — Бери, давай. Последнюю же отдал. Поделим. Или ты брезгуешь? Ни за что не поверю. — Я и брезгливость – понятия взаимоисключающие, — выдохнул Джон и быстро взял сигарету. Он на мгновение задержал её в пальцах, прежде чем затянуться. Всё это казалось сюрреалистичным: он и Маккартни стоят под каким-то деревом у школьной парковки в сгущающихся сумерках и делят одну сигарету. Когда он выдохнул, чувствуя, как сигарету забирают обратно, лёгкий шок пробежал по его спине. Он проследил за Полом, когда тот затягивался снова, и заметил, как пальцы того слегка дрогнули, прежде чем поднести фильтр к губам. «Вот он как раз, наверное, и брезгует», — мелькнуло у Джона. Но ему было плевать. Этот странный, внезапный ритуал уже выводил их общение на какой-то новый, пока не обозначенный картой уровень. — Ты не торопишься домой? — Джон поднял одну бровь, услышав вопрос Пола. Он принял сигарету, делая последнюю, короткую затяжку, чувствуя, как бумага начинает гореть. — Нет, не особенно. Я думал, это будешь делать ты. — Джон хмыкнул. Пол в ответ пожал плечами, глядя куда-то в темнеющий горизонт. — Майк уже давно должен был добраться сам, так что не особенно. Но и задерживаться не могу, папа... — Пол осёкся, резко оборвав фразу. Не хотел выглядеть так перед Ленноном. — В общем, лучше приехать не слишком поздно. А ты? Не торопишься к Мими, или как там? — Чего? — Джон не успел уточнить о том, кто такой Майк, когда подавился остатком дыма, и тот пошёл не в то горло. Он закашлялся, слёзы выступили на глазах от жжения. Пол растерянно похлопал его по спине, хотя помощь была скорее символической. Откашлявшись, Джон уставился на Пола. — Ты откуда про Мими знаешь? — Так ты сам говорил, — выпалил Пол, отводя взгляд и забирая почти догоревшую сигарету, чтобы докурить её самому. Джону показалось, что он, хмурясь, покраснел. — Ну, после той драки, помнишь? Мими – это же твоя девушка, нет? — Девушка? — Джон снова запнулся, а потом рассмеялся – громко, раскатисто, откинув голову на грубую кору дерева. Он видел, как глаза Пола стали от изумления ещё больше. — Да с такой... девушкой... я бы давно уже в петлю полез! — Вы расстались, что ли? — Пол озадаченно хмурился, не понимая приступа веселья. — Да это моя тётка, блин! По матери! — Джон продолжал хохотать, снова утирая слёзы. — Мими Смит. «Мендипс» слышал? — Тётка... — пробормотал Пол, снова отворачиваясь. Он затянулся последний раз и передал Джону. — «Мендипс»? У вашего дома даже название есть? — Ага, причуды интеллигентных родственников, — повёл плечами Джон. — Ну, в общем, на Менлоу Авеню. Там и живу. — С ней? С тётей? — Пол удивлённо поднял брови. — Так сложилось, — ответил Джон, и его голос внезапно стал резким, почти отрезающим. Он посерьёзнел в одно мгновение. Пол почувствовал, как наступил на что-то болезненное, и поспешно прикусил язык. — Понятно, — тихо сказал он, уставившись в землю. Только что возникшая непринуждённость повисла в воздухе тяжёлым, неловким грузом. Грузом чего-то личного, чего-то куда более серьёзного, чем их обычные перепалки.       Джон докурил и, смяв в руке окурок, беспечно швырнул его в сторону – не на траву, а на асфальт тротуара. Пол хмыкнул, но промолчал. Джон оттолкнулся от дерева и потер ладони, согревая их дыханием. — Ладно, я пойду, мне ещё топать до дома, — сказал он и на автомате занёс руку, чтобы похлопать Пола по плечу, но вовремя остановился, сочтя, что они ещё не настолько близки для таких жестов. Вместо этого он просто махнул рукой. — Хорошо, — быстро кивнул Пол, тоже отрываясь от дерева и стараясь придать своему лицу максимально нейтральное выражение. — Бывай.       Джон махнул рукой, не оборачиваясь, и растворился в сгущающихся сумерках, его силуэт быстро съёжился и исчез за углом. Пол же дошёл до своей «Импалы», уселся за руль, провёл ладонью по прохладному рулю. Мотор успокаивающе заурчал.       Но в мыслях, вопреки всему, теперь было ещё больше Леннона. Теперь уже не того буйного, дерзкого сорвиголовы, а того, который мог спокойно стоять под деревом, делиться сигаретой и смеяться – искренне, без злобы. Того, чья улыбка почему-то гасла, а голос становился резким, как только речь заходила о доме и тётке. Пол глубоко, медленно вдохнул и выдохнул, глядя в темноту за лобовым стеклом. Как и говорил мистер Эпстайн, ему предстояло хотя бы попытаться понять этого человека. Не как проблему, не как обузу, а как сложную, противоречивую, живую головоломку. И от этой мысли стало одновременно и тревожно, и на удивление интересно.