Диссонанс

      Выйдя с последнего урока в пятницу, Пол засеменил по коридору к актовому залу, но шаги его были тяжёлыми, а мысли ощущались живыми, копошащимися, навязчивыми.       Всю эту неделю он впервые столкнулся с подлинным, ледяным игнором. Не с той обидной, но быстротечной холодностью, что бывала, например, у девушек после измены. Нет. Это было иное – методичное, продолжительное, длиной в четыре полных, выматывающих дня. И самое парадоксальное, самое нелепое заключалось в том, что источником этого ледника стал не кто иной, как Джордж. Хазза. Его лучший друг. Не какая-нибудь излишне чувствительная девчонка, не внезапно взбунтовавшийся Майк, а именно Джордж, с которым они делили всё: от последней сигареты до тайного презрения к школьным бандам.       Хуже всего было то, что Пол не мог понять причину. Он снова и снова, как заевшую пластинку, прокручивал в голове тот понедельничный диалог. Вот Джордж хохочет над историей про новое зелёное пятно в кабинете химии. Вот Пол, на волне лёгкости, роняет фразу о том, что сыграет Леннону Элвиса. И дальше – резкая смена пластинки. Скрип, треск, ледяной тон. Пол ломал голову. Неужели Джорджу так уж не нравилось упоминание Джона? Да, возможно, в последнее время Леннон занимал в его разговорах непропорционально много места. Но что в этом такого? Когда он взахлёб рассказывал о свежекупленном сборнике Литтла Ричарда или хвастался новой пластинкой Элвиса, Джордж лишь одобрительно поддакивал. Казалось бы, разница лишь в имени и обстоятельстве. Но реакция была диаметрально противоположной.       На протяжении всей недели Пол пытался применить совет «поставить себя на место другого». Он представлял себя Джорджем, слушающим, как его лучший друг взахлёб говорит о каком-то проблемном, скандальном типе. И в этой роли он думал, что мог бы просто посмеяться, подколоть или даже похвалить себя, ну, то-есть своего друга, разумеется, за смелость. Но холодное отчуждение, с которым он столкнулся в реальности, не вписывалось ни в один из этих сценариев. Оно в его понимании было иррациональным, обидным, детским. Каждый раз Пол, теряясь в догадках, лишь устало вздыхал и убеждал себя: Джордж не может дуться вечно. Он остынет, образумится, вернётся. А бегать за ним по школе, получая в ответ на дружеское махание лишь ледяной, нарочито отстранённый взгляд – и то в лучшем случае, а чаще – просто игнор, когда Джордж демонстративно проходил мимо, глядя сквозь него – Пол больше не намерен. Его натура, жаждущая внимания и одобрения, восставала против такого обращения. Он не сделал ничего дурного! А Джордж ведёт себя как капризный, обделённый игрушкой ребёнок. И от этой мысли в груди копилось не только недоумение, но и своя, задетая, обида.       Подойдя к знакомым тяжёлым дверям актового зала, Пол остановился и глубоко, с усилием вдохнул. Обычно, когда он приходил, Джон уже был внутри. Логично – тому не с урока бежать. Прогуливает и приходит пораньше, занимая пространство своим развалившимся присутствием.       Сегодняшняя репетиция была особенной. Ему предстояло играть. Не просто играть, а играть Элвиса. На гитаре Леннона. Элвиса нужно играть честно, громко, без стеснения – именно так, как это делал сам Король. И от этой мысли в Поле снова зашевелился червь сомнения. Он так старательно выстраивал свой образ – аккуратного, талантливого, безупречного мальчика. А сейчас собирался добровольно взорвать эту конструкцию одним дерзким, рок-н-ролльным аккордом.       К этому добавлялось ещё одно решение, принятое им в тишине своей комнаты под тревожный аккомпанемент собственных мыслей. Он поедет. В этот загадочный «клуб», на выступление группы Джона. В честь этого – или, возможно, в попытке найти опору в новой роли – он сегодня отошёл от привычного дресс-кода. Одевался, тщательно взвешивая каждый элемент, как сапёр – мину. Опыта походов по подпольным клубам у него не было, и он пытался угадать, что будет уместно, но при этом не вызовет немедленного гнева школьной администрации. В итоге на нём были одни из школьных брюк, но те, что он не так давно тайком ушил, сделав их облегающими, почти скинни. Вместо рубашки – чёрная водолазка, мягко облегающая торс. И вместо привычного бомбера – та самая, выпрошенная у отца, кожаная куртка. Волосы он зачесал иначе, не в свою обычную аккуратную чёлку, а более хаотично, вдохновляясь плакатом Элвиса под носом и воспоминаниями о том, как это выглядело на Джоне. Когда он тогда в последний раз перед выходом взглянул на своё отражение в зеркале, его вдруг охватил приступ сомнений. Полу безумно нравилось, как он выглядит, – он казался себе взрослее, опаснее, свободнее. Но этот образ был настолько чужд привычному «Полу Маккартни», что рука сама потянулась обратно к висящему на вешалке школьному пиджаку, этому символу безопасности и предсказуемости. Однако тогда он сдержал порыв, резко отвернувшись. «Нет. Сегодня, — он решил, — я буду другим. Должен».       И вот теперь, стоя перед дверьми актового зала, он чувствовал, как привычный мир уроков и формальностей отступает, оставаясь за спиной. Несмотря на то что вечер уже стелился тенями по школьным коридорам, его настоящий день, тот, что трепетал где-то в глубине грудной клетки, только начинался. Пол глубоко вдохнул, собираясь с духом. — Господи, не дай мне опозориться, — прошептал он себе под нос, почти молитвенно, и потянулся к холодной ручке двери.       Его пальцы не успели коснуться металла. Чья-то рука легла ему на плечо сзади – не резко, а тяжело, уверенно, но с неожиданной мягкостью. Одновременно послышался сдавленный смешок, такой знакомый, что Полу стало бы проще в эту секунду провалиться сквозь протертый линолеум прямо в школьный подвал. — Не опозоришься.       Пол резко обернулся – и оказался в сантиметрах от другого лица. Цепкие, янтарно-карие глаза смотрели прямо в него, без моргания. Их носы чуть не соприкоснулись. Пол отшатнулся с резким, почти сиплым вздохом, сердце гулко ударилось о ребра. Джон же, кажется, на мгновение потерял дар речи и движения. Но уже в следующее мгновение он моргнул, и привычная, хищная ухмылка вернулась на его лицо. Он медленно расправил плечи и протянул вперёд то, что держал в другой руке – обещанную гитару в потертом чехле. — Если расплачешься перед детьми – я сделаю вид, что это часть спектакля. Драматический эффект. — Очень смешно, — буркнул Пол, чувствуя, как по щекам разливается предательский жар. Он взял гитару. Первый импульс был выхватить её, отстраниться, но врождённое, почти священное уважение к инструменту, особенно чужому, заставило его движения быть плавными, почти бережными. Джон отпустил ручку чехла, и его улыбка стала ещё шире, но в ней появилось что-то новое – не насмешка, а какое-то тихое, одобрительное любопытство. — Просто потрясающе, — произнёс Джон вдруг, и его взгляд, скользнув с гитары, метнулся вверх, прошелся по всей фигуре Пола – с ног до головы и обратно. Пол невольно выпрямился под этим пристальным сканированием, спина стала прямой, как струна. Глаза Джона блеснули чем-то нечитаемым – вспышкой, слишком быстрой, чтобы расшифровать. Он замолчал на пару секунд, рассматривая Пола снова, теперь уже медленнее, детальнее, словно изучая картину. Пол замер под этим взглядом, смущение нарастало волной, смешиваясь с тревожным вопросом: что это значит? Какой вердикт вынесет этот странный, непредсказуемый судья?       Джон сглотнул. Звук был слышен в тишине пустого преддверия зала. Он, казалось, совсем не смущался этим затянувшимся молчанием. Наконец он поднял взгляд снова к лицу Пола, и на его губах появилась растерянная, почти неуверенная улыбка. Он тихо прокашлялся, словно прочищая голос для важного объявления. — Ты просто... — он начал и оборвал, выдохнув резко, почти сдавленно. И в тот же миг на его лицо вернулась привычная, бронированная ухмылка, сметая ту мимолётную, уязвимую тень. — Решил выглядеть под стать Элвису, Маккартни? Или, может, под стать мне? — добавил он с вызовом. — Ну, это... тоже, — ответил Пол после короткой паузы, не сводя глаз с Джона. Что это было? Что мелькнуло в его глазах секунду назад? — Надо же как-то зарабатывать авторитет старшеклассника, а не учителя музыки. Показывать, что мы с тобой из одного... лагеря. — Ага, — просипел Джон, и снова поймал себя на том, что его взгляд застревает на линии ворота водолазки, на пряжке ремня, на обтягивающей чёрной коже на плечах. Он резко мотнул головой, будто стряхивая наваждение, и кивнул, улыбка стала уже чисто боевой, азартной. — Ну что ж, попробуй их убедить. Пора начинать шоу.       Он возбуждённо качнулся на пятках и, обогнув Пола, с лёгкостью распахнул тяжёлую дверь перед собой. Из зала на них обрушилась волна звуков – гам, визгливый смех, звон случайно задетых струн и периодическая, комично-неуклюжая брань, звучащая детскими голосами как пародия на взрослую жизнь. Джон фыркнул, а Пол лишь закатил глаза к потолку, привычным жестом готовясь к битве.       Как только их заметили, шум стих почти мгновенно. Все двадцать пар глаз устремились на Пола. Стало ясно: когда приходил один Джон, они позволяли себе вольности. «Конечно, — мысленно передразнил Пол воображаемый, гнусавый голос Леннона, — веселитесь, детки, пока мистер Макдональдс не явился и не заставил вас гаммы играть».       Они поднялись на сцену. Пол, чувствуя, что стыд и нервное ожидание вот-вот его разорвут, решил отстреляться сразу. Он приподнял гитару в чехле, вопросительно глядя на Джона. — Ну что, я могу сейчас? — Как – сейчас? — Джон обернулся к нему, и брови его высоко взметнулись. Удивление на его лице было неподдельным, почти наивным. Пол не понял его реакции и неуверенно пожал плечами. — Ну, а когда ещё? — Он провёл взглядом от гитары в своих руках к Джону и обратно, словно прочерчивая логическую связь. — Сыграю, и начнём репетицию. Разомнёмся. — А я думал... — Джон растерянно провёл рукой по затылку, смущённо поёрзал на месте. Его плечи опустились в каком-то странном, несвойственном ему разочарованном жесте. — Я думал, ты сыграешь мне после репетиции. Когда все разойдутся. — Когда все разойдутся? — выпалил Пол, широко раскрыв глаза. Но в голове застряла и крутилась, как заевшая игла, другая часть фразы: «Ты сыграешь мне». Ему? Лично ему? Джон действительно с самого начала имел в виду это – приватное, камерное выступление? Пол почувствовал, как смущение накрывает его с новой, ледяной силой. С детьми, перед публикой, пусть и маленькой, было проще. Это была сцена, а он умел работать на сцене. Но представить себя в пустом, безмолвном, эхом отзывающемся зале, играющего Элвиса для одного-единственного молчаливого зрителя с пронзительными карими глазами... От одной этой мысли по коже Пола побежали мурашки, а в животе похолодело. Это казалось неприлично откровенным, почти что раздеванием догола перед чужим, всё видящим взглядом. — Забей, — резко махнул рукой Джон, заметив его замешательство. Но выражение его лица было странным – не злым, а каким-то приглушённо-досадливым, будто он сам себя поймал на излишней откровенности. — Как раз и перед детишками похвостом повертишь, ты же для этого и старался. — Я... — Пол покрутил в руках чехол с гитарой, ощущая внезапный, неловкий груз вины. Настоящей вины, не той, которую он испытывал всегда крайне неохотно. — Ну... да. — Эй, ребятня! — Джон больше не стал развивать тему. Он резко развернулся к детям, махнув рукой, чтобы привлечь внимание. Те встрепенулись, действительно в который раз напоминая стайку воробьёв. Джон указал большим пальцем через плечо на Пола, стоявшего с гитарой. — У Пола для вас сюрприз. Элвиса выкупаете? Если нет – я от вас, ребята, морально отрекаюсь. Навсегда. — Выкупаем! — дружно, с энтузиазмом, крикнули дети, закивав головами. Их взгляды, полные живого, неподдельного любопытства и предвкушения, устремились на Пола. И под этим множественным, тёплым вниманием ему стало легче. Да, именно так. С хоть какой-то аудиторией, пусть и малолетней, но заинтересованной, он чувствовал себя на своём месте. Здесь были правила, здесь был зритель, здесь был перформанс. А не тот странный, пугающий интим, который ему только что предложили. Он выдохнул, и лёгкая, знакомая, сценическая уверенность начала потихоньку возвращаться в его осанку, в его взгляд. — Хочешь что-то конкретное? — Пол посмотрел на Джона, и тот встрепенулся от обращения к себе. Его взгляд, до этого рассеянно блуждавший по инструменту, по сцене, по лицам детей, вдруг собрался в острую, сфокусированную точку. Он смотрел на Пола так, будто тот только что задал вопрос на экзамене, к которому Джон забыл подготовиться. Разумеется, если бы такая ситуация вообще была для Леннона незнакомой. — Я... — Он на секунду замолчал, анализируя то, что вообще сказал Пол. Затем, поняв, отрицательно мотнул головой. — Нет, не думаю. Элвиса – точно, а так, играй что хочешь. Что сердце просит. — Ладно... — Пол выдохнул, глядя на гитару. В его голове проносились обрывки тех мелодий, которые он с маниакальным упорством долбил всю неделю, превращая собственную комнату в репетиционную базу, к великому негодованию Майка. Тот, обычно сам просивший брата сыграть что-нибудь, теперь затыкал у себя в комнате уши подушкой и угрожал переехать к тёте.       Джон вдруг снова дёрнулся и, не спрашивая, подскочил к Полу. Он присел на корточки и с какой-то суетливой, почти панической поспешностью принялся подключать гитару к усилителю. Пол смотрел на его макушку сверху вниз, и в голове мелькнула мысль: «Я бы и сам справился. Неужели он думает, что я не знаю, как подключить чёртов шнур?» Но он промолчал, просто наблюдая, как Джон сосредоточенно возится с разъёмами, не глядя на него.       Наконец, гитара была подключена. Джон поднял голову, всё ещё сидя на корточках. Их взгляды встретились и зацепились. Секунда, две, три – и Пол, в конце-концов не выдержав, кашлянул и сделал шаг назад, разрывая контакт. Слишком близко. Слишком... странно. Джон быстро поднялся, бессмысленно отряхивая ладони о бока кожаной куртки, и, не сказав ни слова, отошёл в сторону, чуть в тень кулис. Затих. Слился с полумраком.       Пол же, чтобы заглушить эту внезапную, неловкую тишину, резко и звонко провёл пальцами по струнам. Проверяя строй. На слух.       Лицо Джона на мгновение вытянулось – он сам так до сих пор не умел. Ему приходилось пользоваться тюнером, а Пол просто... услышал. Джон сглотнул, чувствуя, как в груди разливается что-то горячее, почти обжигающее – смесь восхищения и какой-то болезненной, но не озлобленной зависти. Пол глубоко вдохнул и, взяв гитару в боевое положение, поднял глаза на детей, улыбнувшись. — Импровизированными ударными не подсобите? — его голос обрёл привычную, твёрдую интонацию лидера. Дети закивали, загудели, кто-то уже начал отбивать ритм ладонями по коленям. Пол, нащупав пальцами первый аккорд, постарался забыть, что со стороны его прожигают карие глаза. В них, он знал, сейчас плескалось что-то сложное, слишком пристальное. Но он напомнил себе: он не хуже. Он так же умеет. И, заглушив голос сомнения, Пол резко ударил по струнам.       Решено было играть то, что должны, по идее, знать все, раз уж знают самого Короля – «Всего трясёт меня». С первых же нот зал наполнился электричеством не только от усилителя. Пол проиграл вступление, и его голос, чистый и сильный, подхватил мелодию. Он забыл, что привык из себя строить. Забыл, что за ним наблюдают. Музыка подхватила его, закрутила, и он уже не сопротивлялся этому потоку. Дети, сначала робко, потом смелее, вплелись в ритм – их хлопки и топот стали идеальной, живой перкуссией, рождающейся здесь и сейчас. Кто-то из мальчишек, не сдержавшись, начал подпевать, фальшивя, но так искренне, что Пол, оторвав взгляд от грифа, не смог сдержать улыбку. Лица детей светились восторгом. Это было настоящее, живое творчество, а не скучное отбывание номера. Единственная зона, куда Пол упорно не смотрел, была та, в тени кулисы, где затаился Джон.       Джон же сам был бесконечно рад тому, что Пол на него сейчас не смотрел. И понял вдруг, что зря переживал – присутствие детей Пола вовсе не сковало, да и аккомпанемент не слишком сильно мешал ему слушать самое главное. Джон стоял, проглотив и язык, и весь воздух, что вообще мог, и не сводил глаз. Играл Пол... Просто потрясно. Джон хмыкнул себе под нос – ему действительно, определённо точно нужно выступать. Казалось, будто только он и замечает, что Маккартни должен славиться на сценах, на публике, а не в офисных кабинетах, или где он там ещё «мечтал» строить свою псевдоуспешную карьеру. Джону казалось, что те чувства, что сейчас полыхнули в нём, должно быть, должны играть внутри вообще у всех, кто заставал Пола в таком виде, и от этой мысли стало даже немного обидно, злостно. Джону казалось, что всё равно у него это что-то особенное. Что только он понимает весь талант Пола, и только он сейчас по-настоящему им восхищается. Не музыкой, не голосом или внешностью по отдельности. Всем целым, единым, этим внезапно энергичным существом, зовущимся Полом Маккартни.       «Well, please don't ask me what's on my mind. I'm a little mixed up, but I feel fine. When I'm near the girl that I love best. My heart beats so it scares me to death!» Казалось, это поёт Пол, но именно Джон вдруг почти до дрожи осознавал каждое слово по-другому. Не так, как делал, слышал и воспринимал это раньше. Строчки вдруг обрели какой-то свой, сокральный смысл, и это, должно быть, и было настоящим пониманием, проживанием песни. Когда вдруг действительно понимаешь, о чём там поётся, и, более того, тот, с кем эти строки начинают ассоциироваться, и есть кто их поёт, что ощущалось призрачно лично. Джону казалось, что посмотри Пол на него, стрельни в него этим озорным, энергичным взглядом, и он отреагирует слишком... бурно. Он не мог объяснить, но от чего-то совсем в этом не сомневался.       Когда последний аккорд, сыгранный с такой дерзкой, почти вызывающей уверенностью, затих, и струны перестали вибрировать, Пол опустил гитару и только тогда осознал, как тяжело и часто он дышит. Воздух в зале, казалось, тоже замер, а потом взорвался. Дети кричали, хлопали, топали – и это было не дежурное «спасибо-было-скучно», а самый настоящий, живой восторг. Даже Дигби, этот рыжий чертёнок, вскочил на ноги и орал «Браво!» так, будто присутствовал на королевском концерте в Альберт-холле.       Пол, привычно пьянея от аплодисментов – даже если публика едва доставала ему до плеча –, счастливо закивал, принимая овации. Он аккуратно снял с плеча гитару Джона и бережно придержал её за гриф, пальцы всё ещё слегка покалывало от игры.       Когда шум поутих, а дети начали перешёптываться, обсуждая увиденное, из тени кулис медленно вышел Джон. Он не кричал, не свистел. Он просто стоял и хлопал – медленно, размеренно, и в этом жесте не было ни капли сарказма. Его улыбка была широкой, открытой, какой-то, даже, рестеряной. Пол посмотрел на него с затаённым дыханием, чувствуя, как в груди разрастается что-то тягучее. Ему нужна была его оценка. Не детская, не учительская. Именно его.       Джон подошёл ближе, похлопал Пола по плечу и убрал руку, сунув ладони в карманы джинсов. Он прищурился, но улыбка не сходила с его лица. — Я даже не знаю, что мне теперь сказать, Маккартни, — голос его звучал как-то низко и чуть хрипло. — Не уверен, что смогу родить такую же поэтичную оду, какую ты, полагаю, привык слышать от своих поклонниц. — Не нужно, — выдохнул Пол, крепче сжимая гриф гитары. — Скажи как есть. Как ты обычно говоришь. Своими словами. Это... куда важнее.       Джон на мгновение замер, намеренно медленно покачал головой, и Пол, заметив это, слегка нахмурился и непроизвольно надул губы. Джон поймал себя на том, что залюбовался этой мгновенной, почти детской обидой. Коротко хохотнув, он сдался. — Это потрясающе, Пол, серьёзно. — Он выделил его имя, и оно прозвучало как-то иначе – мягче, что-ли. — Я вообще не понимаю, зачем ты ждёшь от меня оценки, если сам наверняка знаешь, что это охрененно. Но раз уж ты спросил... помнишь, я говорил, что тебе в группу надо? Так вот, теперь я говорю это абсолютно серьёзно. Ты буквально для этого создан. Не для гамм и парадных концертов, а для этого. Для живого звука.       Дети за спиной Джона одобрительно загудели, закивали, кто-то снова захлопал. Пол обвёл их всех взглядом – эти сияющие лица, эти горящие глаза – и снова посмотрел на Джона, прижимая к себе его гитару как щит. Его губы расползлись в широкую, почти мальчишескую улыбку.       Репетиция, разумеется, продолжилась. Но теперь всё шло иначе. Дети слушали Пола с каким-то новым, искренним уважением, ловили каждое его замечание. А Джон, этот вечный саботажник, при каждом удобном случае отправлял вопросы именно к Полу. «Пол, скажи им про темп». «Пол, как тут правильно?». Пол не мог понять, было ли это ленью Леннона или его осознанной стратегией, но результат был налицо: маленький оркестр наконец-то начал звучать как единый организм.       Методом проб и ошибок, споров и внезапных озарений они выбрали «It's Beginning to Look a Lot Like Christmas». Но не в той слащавой, стерильной версии, которая пылилась в нотах. Джон настоял на гитарном сопровождении, Пол добавил клавишную партию, и в итоге рождественская классика обрела вдруг живую, джазовую плоть. Дети были в восторге. Пол тоже, хотя и старался не подавать виду.       К концу репетиции Джон начал поглядывать на него с какой-то новой, настойчивой частотой. Пол ловил эти взгляды на себе и чувствовал, как по спине пробегает странная дрожь предвкушения. Он всё гадал, чего тот хочет, но спросить не решался.       Когда дети, наконец, разошлись, унося с собой футляры и гул голосов, Пол с Джоном вышли на улицу – это уже стало негласным ритуалом. Но в этот раз Джон не зашагал к парковке, а неуверенно замер на пороге. Его пальцы теребили лямку чехла с гитарой на плече. — Ты, выходит... — начал он и замолк, подбирая слова. Потом глубоко вздохнул и поднял глаза. — Ты домой? — Чего? — Пол обернулся, удивлённый тем, что Джон не идёт следом. — А выступление? Отменили, что ли? — Выступление? — Джон встрепенулся, и в одно мгновение оказался рядом с Полом. Тот, растерянно улыбаясь, коротким жестом указал на свой собственный наряд. — Ты серьёзно думаешь, что я только ради тебя и детей так вырядился? — Пол вдруг снова оглядел себя, и в его голосе мелькнула тревога. — Или это настолько не в тему, что ты даже предположить не мог, что я собираюсь с тобой? — В тему, — выпалил Джон, и его лицо вдруг озарилось такой искренней радостью, что Пол на мгновение растерялся. Джон, не в силах сдержать нетерпения, схватил его за рукав кожаной куртки и потащил к выходу с территории. — Очень в тему, правда. Серьёзно, отлично выглядишь. Ребятам понравится, сто процентов. — Ты что, пешком собрался топать? — Пол упёрся каблуками в асфальт, и Джон, дёрнувшись, остановился, удивлённо обернувшись. — Ну, не обязательно. Автобусы ещё должны ходить. Пару рейсов точно, — пожал плечами Джон, не отпуская, впрочем, рукав. — Ну а обратно... может, пешком. Или подвезёт кто. — Леннон, ты точно все мозги прогулял! — Пол закатил глаза, но в его голосе слышался смех. Он кивнул назад, в сторону школьной парковки. — Ты думал, я каждый день на парковку хожу просто на машинки посмотреть? Пойдём. Я же свою на ночь здесь не оставлю. — О... Ну да, справедливо, — Джон нахмурился, осмысливая, и покорно кивнул. Теперь уже Пол тянул его за собой. Вдруг, вспомнив что-то, Джон сунулся к нему почти вплотную, вглядываясь в лицо в сумраке. — Ты не подумай, я не всегда пешком гоняю. Только в последнее время. У меня есть машина, просто Мими... ну, тётка моя, помнишь? — Пол кивнул, и на его лице появилось то выражение: «ну конечно, помню, как ты мог подумать иначе». Джон улыбнулся коротко, тепло. — В общем, я пока веду переговоры о возвращении ключей. Я бы и так угнал, только замки жалко и провода. Не хочу портить. — Может, тебе просто начать вести себя удовлетворительно, чтобы заслужить их обратно? — Пол выгнул бровь, покосившись на Джона. Тот факт, что Леннон мог бы без проблем угнать машину, он даже не стал комментировать. Джон цокнул и театрально закатил глаза. — Боже, только не начинай говорить в её духе, умоляю.       Они подошли к «Импале». Джон окинул бежевые бока коротким, но оценивающим взглядом и присвистнул. — Ништяковая тачка. — Спасибо, — Пол улыбнулся, мягко коснувшись ладонью крыши, прежде чем открыть дверь. — Мне она тоже нравится.       Джон без лишних слов скользнул на пассажирское сиденье, с любопытством оглядывая салон. Пол на секунду замер, машинально окинув взглядом переднюю панель и сиденья – не осталось ли где следов его редких, постыдных похождений. Салон был чист, и Пол, успокоившись, вырулил с парковки. — Куда ехать? — спросил он, поглядывая на Джона.       Тот оторвался от бесстыдного изучения бардачка и, слегка подавшись вперёд, посмотрел на дорогу. — Клуб «Кэгнис». Фрасер-стрит, — коротко бросил он. — Ну, или к Лондон Роуд, там припаркуемся, а дальше пешком. Я бы не стал такую машину прямо у клуба оставлять.       От его беспечного, будничного тона у Пола внутри всё сжалось. Он сглотнул, сильнее сжал руль и послушно повернул в указанном направлении.       Эти несколько слов, брошенных как бы невзначай, уже задавали настрой всему вечеру. Вечеру, который обещал быть совершенно не похожим ни на один другой в его, до недавних пор, размеренной жизни.