reality in motion.

Синдром самозванца — вот, что чувствовала Рюджин, находясь в учебной аудитории среди всех тех, кто не считался с ней, и тихо ненавидела каждого, но ненависть становилась громкой, когда кто-то нарушал её личное пространство глупыми репликами в её адрес, словно не привыкший к тому, каким человеком была Рюджин, и что лучше промолчать, чем пытаться вывести девушку на ссору. Чувство разбитых кулаков растекалось выше к плечам, голова пульсировала усталостью и оттенком мигрени, от чего каждый вдох становился болезненее предыдущего. Она смотрела на отражение в прозрачных, чуть затонированных дверцах шкафа кабинета декана, словно пытаясь найти в нём нечто большее, чем разбитое лицо обидчика и свои хмуро сведённые к переносице брови. Каждая встреча с высоким мужчиной в классическом костюме начиналась с фразы: —Снова ты. Рюджин кивала, ясно давая понять, что она продолжит появляться здесь, если каждый первый не перестанет играть на её нервах. Ей не нужно было повторять дважды, драка начиналась после первой же реплики, девушка не пыталась противиться злости внутри себя, растущей в геометрической прогрессии. Она никогда не извинялась перед теми, кто получал от неё кулаком в нос. Всегда старалась выстроить стену прежде, чем это могло бы сыграть с ней злую шутку. Ей не было жаль. Она только продолжала драться, возвращаться в постаревший кабинет, слушать нотации о том, как это плохо, и что она же "девочка, должна быть скромнее". Главное ошибкой задир была их резкость в выражениях, и, даже переступив порог коридора, они не прекращали, думая, что Рюджин не сделает ничего перед дверью декана. Она делала. Рюджин била с той же силой, как и в первый раз, разбивала голову об гипсокартонную стену, и не раз пробивала дыры в коридорных пространствах университетского здания. И так по кругу, пока однажды не случилось так, что она чуть не убила человека, едва не размозжив голову парня об кафельную плитку туалета. Её лицо было покрыто каплями крови, её пытались оттащить, но все без толку, она наносила удар за ударом, пока человек под ней хрипел от боли и давился собственной кровью. Тогда Рюджин на пол года отстранили от занятий на время разбирательств внутри университета, и она была на грани отчисления, но, естественно, никто не решился выставить "конфликт" на всеобщее обозрение. До полиции дело не дошло, до суда тем более — это не было выгодно никому из сторон. Рюджин и её отец принесли извинения пострадавшему, но девушка едва ли испытывала чувство вины за содеянное, но разве кто-то будет её слушать. То, что она испытала в тот момент, когда пришлось до боли в коленях падать на пол с извинениями, под гнётом отцовских глаз, не передать словами. Ей казалось, что гниль, долгое время тяжестью сидевшая в её груди, вот-вот вырвется наружу. Так и произошло. Стоило ей выйти из кабинета, как рвотный позыв силой заставил её бежать в туалет, чтобы не запачкать университетский пол. Она слышала как за стенкой бурно обсуждают её последнюю драку, как смеются над всей ситуацией и жалеют того парня, который едва успел выписаться из больницы, и перед которым пришлось ползать на коленях. — Да она же бешеная псина, ты видела её взгляд? Вылитая собака. В тот момент внутри Рюджин что-то с треском сломалось. Словно здравый смысл, который она тщательно оберегала, с грохотом разбился об кафельную плитку. Пусть так и будет. Пусть для остальных Рюджин будет представлять угрозу, и пусть каждый знает, на что она способна. Отец смотрит на неё с разочарованием в потускневших радужках. Грусть в его глазах подобна раскаленным иглам, которые пронизывали каждый миллиметр её лица, которое он с усталость разглядывал, словно пытаясь понять, его ли дочь стоит перед ним. — Прости. Рюджин уводит взгляд в сторону, словно в попытке немого оправдания, но отец лишь тяжело выдыхает. Его рука ложится на плечо, взгляд на мгновение смягчается, а сухие губы сходятся в тонкую полоску, словно он пытается подобрать правильные слова. Но когда находит, что сказать, то просто отступает, делая шаг назад, поверженно наклонив голову. — Не занимайся ерундой. Если ты не будешь получать стипендию, я не смогу оплачивать твое обучение. Рюджин кивает. Она знает. Все знает. Отцу не просто после смерти матери, но разве кто-то задумывался о том, что чувствует девушка, когда каждый смотрит на неё ненавистным взглядом, готовый вот-вот больно уколоть где-то меж лопаток. Она прожила в родительском доме пол года, пока не смогла вернуться в общежитие. Помогала по хозяйству, чтобы отцу было легче справляться с делами и он мог чаще отдыхать. Мужчина понемногу затухал. Его взгляд рассеивался, фокус терялся, а кожа отдавала оттенком болезненного старения, и Рюджин была готова остаться, лишь бы самый близкий человек не был одинок в своей болезни. Но он успокаивал и говорил, что все в порядке, что он сможет справиться со всем сам, и что Рюджин нужно закончить учёбу. Она уехала, но в груди плотным слоем засело чувство невысказанного — страха за его жизнь. Рюджин в ту же ночь сумела осознать, что отец покинет её так же внезапно, как и мать, ведь она здесь, а он там, и за ним некому было присмотреть, случись что с его здоровьем. Проходили недели. Постоянные звонки, разговоры ни о чем, но Рюджин слышала хриплый, почти нисходящий на шепот, голос отца. Но в один вечер звонка не поступило. Рюджин оборвала всю линию, звонила без конца до самого утра, и с рассветом поехала на вокзал, чтобы вернуться в родной дом и убедиться, что все в порядке. Отца увезли на скорой, но из комы выйти он так и не сумел. Скончался спустя неделю в больничной палате, оставив после себя только тоску в груди своей дочери и дом, в который Рюджин боялась возвращаться. Не из-за историй о призраках, а потому что не хотелось оставаться наедине со своим страхом одиночества. Место, где раньше её ждала улыбка отца и его крепкие объятия, из родного дома превратилось в обитель скорби. Ей казалось, что стены начинают сужаться, стоит ей хоть на секунду прикрыть глаза. Она почти слышала их движение в сумраке помещений, что раньше казались ей многим светлее, чем сейчас. Возвращение на учебу было похоже на то, как если резко вырвать тело из-под толщи воды на глубине нескольких метров. Ей не хотелось находиться там, но она дала отцу обещание, что закончит обучение и получит диплом. Только как это сделать, если сил и желания не осталось совсем, они были брошены в родном городе, на поминках отца, остались слезами на подушке, глубокой раной в груди, которую она хранила. Прошел год, начался новый учебный, прозвище осталось тем же, как и взгляд, который она незаинтересованно бросала на окружающих. Перед глазами всегда был кто-то, кто раздражал, но Рюджин не лезла в драку, осторожно питая ненависть к тем, кто пытался хоть как-то её задеть. Тогда-то она и увидела её. Она казалась невзрачной, почти пустой и схожа с той серой массой, которую Рюджин не могла терпеть. Но случайно брошенный взгляд, соединившийся на одно мгновение в суматохе коридорной очереди, тяжёлым ударом словно сломал рёбра. Ощущение, что что-то с ней было не так, не оставляло. Зацепившийся взгляд на совместных лекциях, нарочные наблюдение исподлобья в обеденный перерыв. Рюджин изучала её почти под микроскопом, будь у неё таковой, рассматривала с разных углов и ракурсов, но продолжала находиться на расстоянии пушечного выстрела. Не из чужих интересов, а от собственного сознательного понимания, что это не для неё. Они не были знакомы, но Рюджин слышала о ней много разговоров в кабинках туалета, из личных наблюдений, из перешептываний за соседними партами в аудиториях и в шумных женских раздевалках. Если не вдаваться в подробности, она знала, что студенты с их потока пользовались наивностью девушки, с наигранным интересом общались с ней, лишь бы получить желаемое, и Рюджин вскипала. От самой тупости ситуации и от того, как Черён не понимает всей сути. Но что если Черён не была глупа, а всего лишь хотела быть одной из тех, кого общество готово принять без осуждения. Но притязания на общую серость массы, в которой она крутилась, как белка в колесе, не доходили до пика. В глазах Черён не было зависти, она была искренней и оставалась позитивной, не смотря на то, что получала "доступ" к компании лишь в моменты решения чужих задач. И Рюджин не пыталась что-либо сделать, оставляя все на произвол судьбы, будто не решаясь запачкать руки, что было совсем уж удивительно для той, кто нередко была измазана чужой кровью. Она не пыталась влезать с нравоучениями, не старалась что-то изменить, ведь это было просто не нужно. Её наблюдения сводились к нечёткими записям в блокноте, вроде личного дневника, и оставались незаконченными зарисовками механическим карандашом на полях тетрадей. Черён же, казалось, взглядов Рюджин не замечает. Оно и к лучшему. Рюджин не придерживалась желания подойти или заговорить. Её успокаивала возможность простого наблюдения со стороны, за тем, как в той или иной ситуации поведет себя Черён, за её привычками в поведении, общении со сверстниками. Все стало сложнее, когда мысль об этой девушке плотно застряла в голове и Рюджин не была способна вытравить её из черепной коробки. Она пыталась отвлекаться заданиями, но будто по привычке, поля снова и снова были изрисованы скетчами. Зонт крутился в руке, пока Рюджин, стоя под козырьком корпуса, разглядывала её спину. Черён выглядела расстроенной, её руки сильнее сжимались на лямке сумки, и она смотрела перед собой, словно дожидаясь какого-то знака с выше, что дождь вот-вот закончится. Но дождь не прекращался. Его шум разносился на многие километры, заглушая звуки проезжающих мимо машин, и оставался непроглядной пеленой перед козырьком. Чего ждала Рюджин — не ясно. Она только продолжала смотреть на неё, разглядывая идеальную осанку, волосы, что от влаги начали немного виться. Это казалось ей чем-то значимым, потому она запечатляла в памяти каждый сантиметр волнистых волос. — Вот, возьми. Она делает шаг вперёд, и протягивает свой зонт, оставаясь без защиты в этот ливень. — Все в порядке, я подожду. Черён пытается сохранить дистанцию, но Рюджин только выгибает брови в вопросе, а затем сводит их к переносице. Она не удивлена такой реакции, не каждый день с тобой разговаривает человек с очень злобной кличкой. — Возьми, говорю. И когда теплые пальцы случайно касаются её холодных ладоней, она отступает на шаг. Её дыхание незаметно замирает на мгновение, но она спускается вниз по лестнице, попадая под ливень, и выдыхает. Она знала, что Черён живёт в общежитии, но вряд ли девушка замечала её на территории кампуса. Это не было ни плюсом, ни минусом, просто было — как устоявшаяся правда, тяжёлый факт, который нужно было принять быстрее, чем осознать его вес. — Спасибо. Черён раскрывает зонт, но когда поднимает его над головой, Рюджин уже скрывается за белесой пеленой ливня. Она смотрит перед собой, затем переводит взгляд на зонт и наконец делает шаг, встречаясь с ливнем под чужим укрытием. Вышагивает ровно, продолжая держать осанку и зонт наперевес с сумкой, полной учебных заданий. Капли дождя попадают на ноги, скрытые кедами, и когда она возвращается в общежитие, её обувь полностью мокрая. На дверной ручке — странный подарок. "Ли Черён." Аккуратный почерк на сложенной дважды бумажке, что используют в офисах, учтиво уложен в небольшой брендированый пакет. Черён открывает его и замечает большой пластиковый стакан с холодным американо, который она всегда покупала на обеденном перерыве. О её любимом кофе много кто знал, но мало кто мог бы купить ей его. К вечеру, когда вернулась соседка, девушка спросила не знает она ли кто купил напиток, но та лишь помотала головой, абсолютно точно уверенная, что не знает. Черён не стала пить тот кофе в целях безопасности — просто вылила его в унитаз и выбросила стаканчик, но по какой-то причине оставила листок с подписью. Задания не заставили себя ждать. Нужно было сделать две или три копии одинаковой домашней работы за нескольких студентов, кто обещался заплатить за её обед на следующий день, поэтому Черён просидела за работой всю ночь, оставаясь не выспавшейся, и едва не уснув за рабочим столом под утро. На обед она конечно же не пошла, потому что уснула за партой в аудитории. Шум чужих шагов стихал в коридоре, студенты отправлялись на перерыв, а тишина завладевала помещением, изредка прерываясь цоканьем преподавательских каблуков за его пределами. Сон в аудитории не доставлял ей неудобств, она могла заснуть при любых обстоятельствах, так ещё и очень крепко, что даже танком не разбудишь, а после бессонной ночи — тем более. Звонок на занятия прозвенел, казалось, в её ушах и она поднялась с парты, потягиваясь и разминая затёкшие мышцы спины. На краю стола аккуратно оставленный кем-то брендированый пакетик с тем же кофе и с той же аккуратно вложенной бумажкой с именем адресата. Она оборачивается, замечая множество студентов, что уже сидят по своим местам, и в попытке понять кто это был, она скорее взорвет свой мозг, так что просто поворачивается к соседке по парте с уточняющим вопросом. — Это ты купила? Девушка только мотает головой и пожимает плечами, мол, понятия не имеет от кого это. И Черён выдыхает. Её хотят убить или это просто тайный поклонник, решивший задаривать её маленькими подарками. На дне пакета лежало маленькое печенье, повсем незаметное из-за большого стакана, закрывающего его. Она оборачивается, замечая, что каждый сидит и о чем-то переговаривается и одна только Рюджин лежит на парте, повторяя её позу несколькими минутами ранее. Бред. Это не может быть она. Они ведь даже не контактировали толком, чтобы дарить друг другу подарки. Но даже если это и была Рюджин, то почему своей целью она выбрала именно Черён. Ответ, казалось, лежал на поверхности, но девушка никак не могла разглядеть его. Не хотела. — Я забыла зонт. — Сегодня не будет дождя. — Знаю, мне нужно вернуть его, но я забыла его в комнате. — Вернуть кому? — Рюджин. За партой повисла пауза. Долгая и пронизывающая каждую клетку её тела. — Почему просто в комнату к ней не занесешь? Она живёт в том же корпусе, что и ты. — Серьёзно? В ответ получает только кивок головы, но в тот же момент в аудиторию возвращается преподаватель, и разговор приходится отложить, чтобы после пары продолжить. — В какой она комнате? — Не знаю. Спроси у коменданта. Черён так и поступает. Когда возвращает, то первым делом спрашивает у женщины на входе номер комнаты Шин Рюджин, и получает ответ о конфиденциальности студентов, оставляя Черён без нужного номера. Но мыслить позитивно — главное умение девушки, поэтому она остаётся около входа до тех пор, пока не приходит Рюджин. — Привет! Почти радостно говорит Черён, вызывая удивление на лице Рюджин, которая пугается такой внезапности. — Хотела вернуть тебе зонт, но комендант не говорила мне твою комнату. — Пятьсот семь. Оставь на ручке двери. Рюджин проходит вперёд и через несколько шагов сворачивает за угол к лифтам. Шум тросов, тянущих на себе тяжёлую конструкцию, напоминает об этаже высадки, а скрип постаревших петель разъезжающихся дверей — о прибытии. Черён выходит из лифта, крутя в руках черный зонт, и находит взглядом табличку с расположением комнат. И когда подходит к нужной, то несколько секунд просто пялится на номер на двери. Стоит ли постучать? Или просто оставить на ручке, как и просили. Она выбирает второе. Вешает зонт на нужное место и делает несколько шагов обратно к лифту, когда наконец к ней приходит осознание. Ручка двери. Черён возвращается и напористо стучит, до тех пор пока дверь не распахивается перед её носом, чуть не задевая её. — Ты мне кофе покупала? Рюджин смотрит на неё несколько секунд, почти таращится, то ли от того, что Черён стоит перед ней, хотя её просили просто оставить зонт на двери, то ли просто от внезапности. — Тебя ударить? Свали нахер. Рюджин хлопает дверью и зонт, с грохотом пластиковых деталей, падает на пол. Черён несколько секунд смотрит на зонт, а затем поднимает его, и на этот раз точно покидает этаж, оставив приспособление на нужном месте. После того дня Черён больше не получала кофе, но ощущение тяжести висело в груди чем-то большим, давящим лёгкие. Но со временем оно отошло на второй план и не беспокоило её так сильно, как это было впервые дни.