Один среди Вечной Охоты

— Наконец-то, всё готово! —сказала я, вваливаясь в пентхаус Ноэля и с грохотом ставя на паркет увесистую спортивную сумку. Оттуда донесся зловещий звон стеклянных ампул и запах трав для различных заклинаний «на всякий случай». Я перед ним пару раз проверила шокер и сняла с шеи и убрала в сумку увесистый... это даже не назвать кулон или ожерелье. Это то, что осталось от каждого из них. Дин — я забрала его подвеску-клык. Сэм — я дарила ему когда-то брелок со значком Оксфорда (он хотел учиться там и обещал, что отучится, когда всё закончится). Бобби — я сделала что-то вроде кулона из куска его кепки. Мини-открывашка от Джо. Даже Кроули... Равена когда-то подарила ему перстень, и теперь он висел у меня. Перо Кастиэля... Чарли — кусочек обгоревшей кредитки последней, которую делала она, а не я. Кевин — крохотный свисток из-под бутылки дешёвого эля, напоминающий один из самых запоминающихся вечеров с ним. Лиза — одна из её сережек, найденная в пыли после того боя. Папа Джон — медная гильза от его первого ружья, отполированная до золотого блеска. Джоди — пуговица от её старшей шерифской куртки, крепкая и простая, как она сама. Гард — отмычка, которую от подарил , Равена — крошечная стеклянная ампула с засохшей каплей её собственной крови, перевязанная черным шелком. «Для сильного проклятия, дорогуша. Или для крепкого чая — смотря по обстоятельствам». Бенни — высушенный корень чеснока, который он однажды с усмешкой вручил мне. «На память о том, что стереотипы — полная чушь, дорогая». Корень был легким, почти невесомым, но его горечь я чувствовала кожей — горькая, как правда о нем, о его долгой, одинокой не-жизни. Висел он на самом тонком кожаном шнурке, будто мог в любой момент истлеть в пыль. Но не истлевал. Список длинный, и моё «украшение» — увесистое. Шея почувствовала облегчение, когда я сняла его. Ноэль стоял посреди гостиной, запихивая в сумку мp3 плеер так, чтобы я не увидела и следом на ним, как нивчем небывало телефон. Он поднял на меня глаза и вид у него был такой, будто он только что застал тут погром. Он указывал дрожащим пальцем на пол. — Ты… ты изуродовала мой пол своими ловушками! Взгляни! Венецианский паркет! Ему триста лет! А теперь на нём… это! «Это» был магический круг. Точнее, моя интерпретация дьявольского капкана, модифицированного под ловлю нежити. Я рисовала его с утра, пока он отсыпался после вчерашнего кино-марафона. Использовала свою кровь, смешанную с толчёным серебряным крестиком и пеплом от осиновых веток. Получилось угрожающе и неопрятно: багрово-серая хреновина, въевшаяся в благородное дерево. — Не ной, — отмахнулась я, расстегивая сумку. — Подумаешь, паркет. Я тут жизнь на кон ставлю, а ты о дизайне. Он издал звук, средний между стоном и шипением, но подошёл ближе, с любопытством разглядывая содержимое моей сумки. Его брезгливость на секунду уступила место профессиональному интересу. — И что это за сокровища? — поинтересовался он, тыча пальцем в упаковки со шприцами и ампулами. — Стандартный набор для домашней клинической смерти, — бодро отрапортовала я, выкладывая товар на его кофейный столик из капа. — Лидокаин для остановки сердца. Адреналин для обратного запуска — его тебе колоть, кстати, прямо в сердечную мышцу. Вот тут игла подлиннее, на всякий случай. Катетер, жгуты, антисептик… О, и глицин! Нашла у тебя в аптечке. Для нервов. Тебе пригодится. Ноэль побледнел так, что его загорелая фейрийская кожа приобрела оттенок гримасничающего привидения. — Прямо… в сердце? — прошептал он. — Анна, я не врач! Я… я знаю заклинания против порчи сердца, а не для его запуска! — Ничего сложного, — солгала я, набирая в шприц прозрачную жидкость. — Просто представь, что это не сердце, а особенно упрямая пробка от шампанского, которую нужно выбить. Резко, сильно и без раздумий. Я подняла взгляд и увидела его лицо. На нём был написан настоящий, неподдельный ужас. Не тот истеричный испуг, что был вчера, а глубокое, леденящее осознание: сейчас всё пойдёт не так. — Послушай, — сказал он, и его голос вдруг стал очень тихим и серьёзным. — Может, передумаем? — Нет, — перебила я его, проверяя, легко ли ходит поршень шприца. — Не переживай. Это семейный рецепт. Я протянула ему второй шприц — с адреналином. — Твоя задача. Чувствуешь, что он здесь — сразу активируешь круг. Потом, как только договоримся с ним — ты сразу, без секунды промедления, вот этим — мне сюда. — Я ткнула пальцем в точку под грудной клеткой. — Понял? Он взял шприц, и его рука дрожала. Он смотрел на него, как на живую гадюку. — А если… если я промахнусь? — Тогда, — сказала я, укладываясь в центр нарисованного круга и чувствуя, как холод паркета просачивается сквозь куртку, — твой путь домой закончится, так и не начавшись. А я… ну, я встречусь с братьями чуть раньше плана. В общем, мотивация у тебя железная. Не облажайся. Я закатала рукав, протерла кожу спиртом и приложила конец катетера к вене. Сердце колотилось где-то в горле. Не от страха смерти — с этим мы после Азазеля я давно на «ты». От адреналина перед прыжком. От азарта. — Ноэль, — позвала я его, прежде чем надавить на поршень. Он встрепенулся. — Ты почувствуешь его. По холоду. По тишине. По ощущению, что воздух стал тяжёлым, как свинец. Не смотри на меня в этот момент. Смотри рядом со мной. И кричи «Сдержись» так, будто от этого зависит твоё бессмертное фейрийское существование. Потому что так оно и есть. Он кивнул, сжав шприц с адреналином так, что костяшки побелели. Его зелёные глаза были огромными. — Удачи нам, — пробормотал он. — Ты справишься, Ноэль! - сказала я и вжала поршень. Лидокаин ударил в сердце ледяной волной пустоты. Словно кто-то выдернул вилку из розетки. Свет в глазах погас, звук — пропал. Последним, что я ощутила, был сокрушительный удар тишины. А потом... я увидела свое тело. Оно лежало на полу, в центре моего же кровавого художества. Волосы цвета выгоревшей пшеницы растрепались, кожа была мертвенно-бледной. Это было жутко и абсолютно сюрреалистично. Ноэль метался у края круга, бледный, как полотно. Он не смотрел на мое тело. Он вглядывался в пустое пространство рядом с ним, его рот был открыт в беззвучном крике. Он что-то чувствовал. Оно уже было здесь. Дин рассказывал, что жнецы — не монстры, не демоны. Они функция. Железнодорожное расписание вселенной. И самое страшное для расписания — задержка. Удержать жнеца — значит застопорить смерть где-то ещё, внести хаос в безупречный график. Для существа, которое и есть порядок, это хуже любой пытки. Поэтому он согласится. Он должен согласиться — лишь бы поезда снова пошли по расписанию. И тогда Оно появилось. Не из ниоткуда. Оно просто стало. Словно всегда там стояло, просто теперь позволило себя заметить. Как и рассказывал Сэм, жнец выглядел как обычный человек. Это была ничем не примечательная девушка в простой кофте и джинсах, с каштановыми волосами и серыми, абсолютно пустыми глазами. Ноэль ахнул, отпрянул и, зажмурившись, выкрикнул заклинание: — Сдержись! Круг на полу вспыхнул. Не ярким пламенем, а ровным, багрово-серым свечением, будто раскалённые докрасна угли, залитые пеплом. Свет замкнулся в плотное кольцо, и воздух внутри круга словно сгустился, стал вязким, как смола. Жнец, уже сделавший было шаг к моему телу, замер. Его голова медленно, с механической точностью, повернулась к Ноэлю. В этом движении не было ни злобы, ни удивления. Лишь холодный, безликий интерес к внезапной помехе. Молодец, Ноэль, — мелькнуло у меня. Я сделала шаг вперёд, к краю круга. Мой голос прозвучал тихо, но чётко в гробовой тишине комнаты. Я говорила с пустотой, которую лишь он мог видеть. — Привычки Винчестеров, кажется, действительно не меняются, — сказал жнец своим плоским, безжизненным голосом, переводя пустой взгляд прямо сквозь меня, будто читая мои намерения с воздуха. — И жнецы, — продолжила я, — вечно наступают на одни и те же грабли. — Торопись, Анна. Ты не в графике. — Он произнёс моё имя как констатацию погоды. Без смысла. Без интереса. — Мне нужен путь в другой мир. Нас двое. Ты даёшь путь — мы отпускаем тебя. Баланс. Жнец медленно склонил голову набок, его пустые глаза скользнули к Ноэлю, который сжимал шприц с адреналином так, что вот-вот раздавит его. — Глупое дитя жаждет вернуться домой? — его голос оставался монотонным, но в словах, казалось, вибрировал отзвук чего-то древнего. — Он не такое уж и дитя, — парировала я. — Его возраст не имеет значения. Он — дитя в глазах Того, Кто Ждёт, — произнёс жнец, и в его плоской интонации что-то дрогнуло, как стрелка на весах, качнувшись под невидимой тяжестью. — И ты, юная охотница… тоже собралась домой? Что за чушь несет этот жнец? — Сделка, — жёстко повторила я, отсекая любые вопросы. — Путь в его мир. Да или нет? Каждая секунда твоей задержки — чья-то душа, оставшаяся без присмотра. Беспорядок. Он смотрел на меня. Вернее, сквозь меня. Его пустой взгляд, казалось, взвешивал саму ткань нашего существования. — Пути есть. Два, — наконец произнес он. — Первый: я перенесу вас к разлому. Он переломает вам кости и заставит пережить всю вашу боль заново. Но вы окажетесь в Притиании мгновенно. За пределы разлома я вас не доставлю. Он сделал паузу, дав мне ощутить холод этого варианта. — Второй: Чистилище. Проводник доставит вас к вратам. Путь дольше, извилистей. Но ваши кости останутся целы. Пока. Я медленно обернулась, посмотрела на бледного Ноэля. Его испуг был понятен. Первый путь был адом, но быстрым. Второй — самоубийство, но там Бенни. Там должен был быть Бенни, как и все сверхъестественные существа после смерти попавшие в Чистилище. Это был шанс убить сразу двух зайцев: доставить Ноэля и найти своего. Но я не могла позволить Ноэлю угробиться по пути. Я повернулась к жнецу, пытаясь выжать из ситуации хоть какую-то гибкость. — Ладно. Тогда давай разделим риски. Отправь его первым путём. А меня — вторым. В Чистилище. Жнец даже не пошевелился. Его пустой взгляд, казалось, пронзил самую суть моего предложения и нашёл её убогой. — Нет, — плоский голос отрезал без колебаний. — Одна сделка. Один путь для двоих. Разделение — это две сделки. Два нарушения графика. Я не могу себе этого позволить. — Черт. Значит, только вместе. И оба риска на двоих. Я сглотнула, пробуя другой подход. — Хорошо. Тогда мы идём через Чистилище, — сказала я твёрдо, уже чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Но — моё условие. Если он не справится, ты отправляешь нас обоих первым путём. Вместе. Жнец смотрел сквозь меня, его пустое лицо было непроницаемым. — Нет, — его голос вновь разрезал воздух, безжалостный и окончательный. — Слишком много переменных. Слишком много шансов для сбоя. Баланс должен быть простым и необратимым. Он сделал паузу, и в его плоской интонации вдруг проскользнула леденящая душу значимость. — Знаешь, чем особенно выделяется душа, умершая в Чистилище? — продолжил он, и теперь в его монотонности читалось что-то вроде мрачного любопытства. — Она не просто застревает. Она… концентрируется. Весь страх, вся боль, вся нерастраченная ярость существования там не рассеиваются, а сгущаются в плотную, нестабильную энергию. Такая душа не покоится. Она кипит. Она становится частью самого пейзажа ада, усиливая его и питаясь им вечно. Она — идеальное топливо для вечного страдания. Для Неё… для Смерти, такая душа — особый трофей. Самая насыщенная, самая… сложная по вкусу. Она будет очень довольна, если именно твоя душа пополнит ту коллекцию. И потому мои условия именно таковы. Тебе не дадут просто исчезнуть. Тебя сохранят. Навсегда. — Вот мои условия. – Продолжал жнец, – Если он не справится — я отправляю его через разлом. Один. А ты остаёшься в Чистилище. И если не пройдёшь его одна — останешься там навсегда. И тогда… — его безжизненный голос понизился до шёпота, полного древней правды, — тогда я буду тем жнецом, который придёт за тобой. Такова цена за спасенную жизнь Ноэля. Смерть давно ждёт встречи с тобой ещё раз. По спине пробежал ледяной холод, несмотря на то, что у моего призрака не было тела. Его слова не звучали как угроза. Это был отчёт. Констатация факта о том, как устроена вселенная. Выбора не было. Чистилище было единственной нитью, ведущей к Бенни. Рискнуть Ноэлем? Рискнуть собой? Это был не выбор. Это была цена. Но в голове уже крутилась мысль, цепкая и отчаянная. Путь домой! — Я хочу вписать в сделку обратный путь, — сказала я, заставляя призрачный голос звучать твёрже. Жнец, казалось, даже не пошевелился. — Вы выйдете через Чистилище. Я придержу этот путь для тебя, Анна. Он будет открыт какое-то время. Не тяни с возвращением. Потом ищи другой путь, другого проводника. — Дай другой путь, — отрезала я. — Их же два. Не через Чистилище. — Нет. Обратный путь такой же, как туда. Другого нет. — Я могу не отпустить тебя. Его взгляд, холодный и безразличный, скользнул по моему телу, лежащему рядом с Ноэлем, потом вернулся ко мне. — Тогда я просто подожду, когда ты умрёшь. Вряд ли твоё тело выдержит вторую порцию лидокаина. В его словах не было угрозы. Только факт. — Хорошо. Сколько времени? — Я не знаю. Это другой мир. Другие правила. Туманно. Опасно. Но это было что-то. Окно возможностей, а не наглухо заколоченная дверь. Я кивнула, чувствуя, как окончательный, бесповоротный камень ложится на дно несуществующего желудка. — Ладно. Чистилище. Принимаю твои условия. — Сделка приемлема, — произнес Жнец. — Ваш проводник уже ждёт на перекрёстке. Он протянул руку. Я шагнула в круг. Воздух сгустился. Моя призрачная рука встретилась с его холодом, как могильная плита. Сделка была заключена. Это не было рукопожатием. Это было ощущением пустоты, которая начала меня заполнять. Не боль. Холод. Но не тот, от которого дрожишь. А тот, что вымораживает всё внутри, оставляя после себя вакуум, где раньше билось сердце и текла кровь. Отсутствие проникло в меня по жилам — отсутствие тепла, отсутствие звука, отсутствие самой жизни как понятия. Во рту возник привкус статики и пепла, сухой и металлический, будто я вдохнула прах сожжённой библиотеки. И знание. Абсолютное, не требующее слов. Оно просто появилось, как врождённый инстикт. Проводник. Перекрёсток. Это стало фактом моей реальности, таким же неоспоримым, как гравитация. И вместе с ним пришло чувство клейма — невидимой, но ощутимой метки на самой ткани моего существа. Теперь я была вписана в его график. Я стала частью механизма, и холод этой машины уже никогда не покинет меня полностью. Он отпустил мою руку. Всё заняло секунду. И, как по сигналу, Ноэль, с глазами, полными животного ужаса, закричал, глядя на таймер: — ПОРА!!! И бросился к моему телу, шприц с адреналином занесён, как кинжал. Жнец смотрел на эту суету с тем же безразличием, с каким смотрел бы на смену сезонов. Его работа здесь была сделана. Теперь он ждал. Свет круга дрогнул, шипя, как раскалённый металл, опущенный в воду, и погас. Воздух в комнате схлопнулся, снова стал лёгким и обычным. Ушла и та леденящая тишина, что висела в комнате. Для меня мир не стал ни легче, ни тише. Я лежала на спине, и всё моё существо было одной сплошной, оглушительной болью. Воздух жёг лёгкие, каждый вдох давался с хрипом. Сердце не колотилось — оно трепетало где-то под горлом, неровно и панически, отдаваясь глухой, разлитой болью во всей грудной клетке. Мышцы не слушались, словно их перерезали. Я не могла даже повернуть голову. Сквозь туман в сознании пробивалось одно ясное, холодное знание, вбитое прикосновением жнеца: «Ваш проводник уже ждёт на перекрёстке». Оно висело во мне фактом, чужим и непреложным, как шрам. В поле зрения мелькнуло лицо Ноэля. Бледное, с расширенными зрачками. Он что-то кричал, тряс меня за плечи, но звук доходил до меня приглушённо, как из-под толстого стекла. Потом его лицо исчезло. Раздались торопливые шаги, хлопок двери. Он сбежал. Я осталась одна в гробовой тишине пентхауса, прикованная к полу своим же сломанным телом. Минуты растягивались в вечность. Я просто лежала и дышала, сосредоточившись на том, чтобы не дать сердцу сорваться в фибрилляцию. Вкус пепла и статики стоял на языке, и холод сделки пульсировал где-то глубоко внутри, под грудной костью. Шаги вернулись. Быстрые, нервные. Ноэль снова возник в поле зрения, что-то зажав в руке — небольшой хрустальный флакончик с густой, мерцающей изнутри жидкостью цвета лунного камня. — Не сопротивляйся, — пробормотал он, подсовывая одну руку мне под голову и приподнимая её. Его движения были резкими, но в них не было прежней паники — только сосредоточенность. Он поднёс флакон к моим губам. Жидкость была тёплой, почти горячей, и не имела вкуса. Вернее, имела вкус… чистого, концентрированного заряда. Как если бы вдохнуть грозовой ветер или лизнуть контакт мощной батареи. Она не текла по горлу — она впитывалась, рассыпаясь миллионами искр по слизистой, желудку, кровотоку. Эффект был не мгновенным, но ошеломляющим. Сначала ушла леденящая слабость, сковывавшая мышцы. Потом боль в груди сменилась глубоким, ровным жаром. Дрожь прекратилась. Сердцебиение выровнялось, найдя свой старый, привычный ритм. Сила не просто вернулась — она хлынула обратно, как прилив, смывая остатки онемения и шока. Я сделала глубокий вдох — первый полной грудью — и медленно повернула на него голову. Мир больше не плыл. Я посмотрела на Ноэля, который отставил пустой флакон и наблюдал за мной с деловым интересом, словно учёный за подопытным. — Что ты мне дал? — мой голос звучал низко и чуть хрипло, но уже уверенно. Он выпрямился сидя рядом со мной, и на его лице появилось важное, самодовольное выражение, несмотря на трясущиеся руки. — То, что я изобрел, — с лёгким поклоном объявил он. — И то, что позволило мне купить этот пентхаус. Эликсир невероятной продуктивности без побочных эффектов. Стимулятор на магической основе. Работает, да? Я хищно улыбнулась, чувствуя, как энергия бурлит в жилах, а разум проясняется до ледяной остроты. — Всё в порядке, няня. Круг. Сотри круг. Он кивнул, отполз и сорвал со столика дорогую шелковую салфетку. Подполз к багровой линии на паркете и, не глядя на неподвижную фигуру жнеца внутри, с силой протёр полосу. Кровь, пепел и серебро смешались в грязное месиво Свет круга дрогнул, шипя, как раскалённый металл, опущенный в воду, и погас. Воздух в комнате схлопнулся, снова стал лёгким и обычным. Ушла и та леденящая тишина, что висела в комнате. Наступила обычная, гнетущая тишина дорогого, пустого пентхауса. Я села, опираясь спиной о диван. — Проводник, — сказала я, глядя в пространство перед собой. Я посмотрела на Ноэля. Он всё ещё сидел на полу, скомканной салфеткой в руке, и смотрел на то место, где исчез жнец. — Вставай, — сказала я, и голос мой звучал твёрже. — Мы не можем здесь оставаться. Нам нужно найти перекрёсток. Он медленно поднял на меня глаза. В них уже вернулась привычная доля высокомерия, прикрывающая испуг. — Перекрёсток? Какой ещё перекрёсток? — Не знаю, — честно призналась я, с трудом поднимаясь на ноги. Мир качнулся, но я устояла. — Но это часть сделки. Идём его забирать. А потом — в Чистилище. Я протянула ему руку, чтобы помочь встать. Он уставился на неё, потом на меня, и вдруг слабо усмехнулся. Усмешка продержалась ровно до того момента, как мои слова добрались до его сознания. — ЧИСТИЛИЩЕ?! — он не просто закричал. Он взорвался, резко вскочив на ноги, лицо исказилось чистейшей паникой. — Ты с ума сошла?! Это же ад для тварей! Для всех тех монстров, оборотней, призраков, которых вы, охотники, отправили на тот свет! Это место, где они все теперь живут! Или не живут — сходят с ума и вечно жаждут крови! Мы для них будем как свежее мясо, брошенное в клетку к голодным псам! Ты подписала нас на растерзание! Он метался по комнате, не в силах совладать с ужасом. — Ноэль, всё в порядке! — попыталась я его перебить. — Всё в порядке?! — он захохотал, и в этом смехе не было ничего, кроме истерики. — Они тебя там просто разорвут! Они ненавидят охотников! А я… я для них вообще непонятно что! Я не из их числа! Они сожрут меня первым! Его голос сорвался на визг. Паника была абсолютно искренней — это был страх перед конкретной, жестокой смертью от тех, кого он считал чудовищами. У меня не было времени на уговоры. Я сделала два быстрых шага, занесла руку и звонко дала ему пощёчину. Звук был хлёсткий, сухой. Он замолчал на полуслове, застыв с широко открытыми глазами, на щеке проступил красный след. — Ты успокоился? — спросила я ровным, холодным голосом, глядя ему прямо в глаза. — Хорошо. Теперь слушай. Дин, прошёл через Чистилище. И выбрался оттуда. Живым. Я знаю, что там. Да, там те, кого мы убили. Но они там не всесильны. Это их тюрьма, а не их королевство. И я знаю, как там выжить. Я сделала паузу, дав словам осесть. Его дыхание стало ровнее, в глазах появилось осознание, а не просто животный страх. — Я не собираюсь терять тебя там, — продолжила я твёрдо. — Мне нужен твой артефакт. А тебе — твой дом. Мы помогаем друг другу. И чтобы это сделать, нам нужно пройти через ад. Вместе. Я обещаю, ты пройдёшь. Я не позволю тебе не пройти. Понял? Он медленно кивнул, прикладывая ладонь к горящей щеке. Паника отступила, сменившись хрупкой, вымученной решимостью. — Понял, — хрипло выдохнул он. — Отлично, — я кивнула и повернулась к выходу, ощущая холодное знание о проводнике, тянущее меня, как верёвку. — Тогда перестань хватать воздух ртом, как рыба. Мы идём искать нашего нового попутчика. И надеюсь, он окажется не таким же плаксивым, как ты. Мы покинули пентхаус, оставив позади испорченный паркет и въедливый запах магии — смесь озона, крови и страха. Я захватила нашу походную сумку, уже упакованную заранее: соль, железо, серебро, патроны, немного еды и кольт на случай если мне сорвет крышу и Ноэлю придется спасать себе жизнь. Он ворчал что-то про вандализм и стоимость восточного ковра, но голос его был безжизненным, автоматическим. Ночной город встретил нас спёртым, тёплым воздухом, пропитанным выхлопами и городской пылью. После ледяного прикосновения потустороннего он казался почти душным. Я повела нас короткими переулками, ногами, которые всё ещё чуть дрожали, но слушались. Инстинкт вёл меня вернее любого навигатора. И вот он — перекрёсток. Не особенный, ничем не примечательный. Светофор мигал жёлтым, потому что ночью тут почти нет машин. На углу, под вывеской круглосуточного магазина, стояла она. Фигура в длинном, поношенном пальто, слишком тёплом для этого вечера. Седые волосы, собранные в небрежный пучок. Она смотрела не на нас, а куда-то вдаль, но её поза говорила об одном — ожидании. Мы остановились в десяти шагах. Я почувствовала, как Ноэль напрягся рядом. — Это и есть наш эскорт? — прошипел он. — Старая нищенка? Ты уверена? Я проигнорировала его. Я её узнала. Не сразу — прошло восемь лет, и в её глазах прибавилось тяжести, которой не было, когда она пыталась помочь Касу. Но черты лица, этот сочетание усталой мудрости и глухой, вечной боли — не спутаешь. — Донна, — сказала я, делая шаг вперёд. Она медленно повернула голову. Её глаза, острые и не по-старушечьи зоркие, скользнули по мне, потом по Ноэлю, и в них не было ни тени удивления. — Анна Винчестер, — произнесла она голосом, похожим на скрип несмазанной двери. — Выросла. Сразу видно — закончила свою академию охотников с отличием. И что, дипломная работа — самоубийственная прогулка по Чистилищу? Её тон был плоским, ворчливым, но в нём не было злобы. Только глубокая, выстраданная усталость. — Почему ты? — спросила я прямо, опуская все формальности. — Жнец мог бы просто сам перенести нас. Зачем посредник? Донна фыркнула, сунув руки в карманы пальто. — Потому что вы, глупые птенцы, похоже, собрались не просто в гости к левиафанам на чай. Жнец может отправить душу. Быстро, чисто. Но твоё тело, девочка, останется гнить в переулке. А его — разбирать на сувениры в морге. Душа в Чистилище без якоря в живом мире — это билет в один конец в бесконечную мясорубку. Вы же планируете выжить и пройти дальше? Она посмотрела на меня так, будто уже видела сквозь кожу и кости — видела ту цель, что скрывалась за горизонтом Чистилища. — Дальше, — твёрдо сказала я, не опуская глаз. — Вот то-то же, — Донна безнадёжно махнула рукой и повернулась, направляясь к входу в метро. — Значит, вам нужен не гид в страну мёртвых, а перевозчик. И транспорт особый. Идёмте. Чем быстрее сделаю, тем быстрее вы от меня отстанете. Ноэль выдохнул что-то возмущённое про «манеры» и «человеческую невоспитанность», но пошёл следом. Я двинулась за ними, чувствуя, как ледяной комок сделки в груди начинает медленно, неумолимо превращаться в дорогу. Начиналось самое интересное. Я двинулась за ними, чувствуя, как ледяной комок сделки в груди начинает медленно, неумолимо превращаться в дорогу. Начиналось самое интересное. Донна повела нас не на перрон, а в служебный коридор за турникетами, пахнущий плесенью и хлоркой. Она отперла ржавую дверь ключом на связке, и мы очутились в бетонном колодце с лестницей, ведущей куда-то вверх. Она не говорила ни слова. Только тяжело дышала, поднимаясь по ступеням. Ноэль шёл за ней, и я слышала его тихое, брезгливое сопение. Фейри определённо не был создан для канализационных лестниц в человеческих городах. Выйдя на поверхность, мы оказались в промзоне. Низкие склады, разбитый асфальт, одинокий фонарь с треснувшим стеклом. Дом Донны был похож на старый гараж или мастерскую. Одноэтажный, из потемневшего кирпича, с единственной дверью, укреплённой стальными листами. Никаких окон. Она отперла три замка, толкнула тяжелую дверь, и нас ударил в лицо знакомый, но в тысячу раз более концентрированный запах. Не просто озон и кровь. Здесь пахло сухими травами, горелым металлом, химикатами, потом и чем-то ещё — острым, животным страхом, который въелся в самые стены. — Заходи и не трогай ничего, — буркнула Донна, включая свет. Лампы под потолком замигали и зажглись жёстким голубоватым светом. Это была не квартира. Это была лаборатория, арсенал и бомбоубежище в одном лице. Вся комната — один открытый план, заставленный столами, полками и непонятным железным хламом. На полках — не книги, а папки, жёлтые от времени, блокноты в клеёнчатых обложках, сотни склянок с порошками и жидкостями без этикеток. На центральном столе, залитом пятнами воска и ржавчины, лежали разобранные механизмы, связки трав, лупы и шприцы. Ничего лишнего. Ни картин, ни коврика. В углу — раковина и плитка, на плите стояла кастрюля с чем-то тёмным, что пузырилось даже на выключенной конфорке. Воздух вибрировал от тихой, как от высоковольтной линии. Ноэль замер на пороге. — Очаровательно, — прошептал он. — Настоящий дворец аскета. Пахнет… прогрессом и отчаянием. Я проигнорировала его. Моё внимание привлекло другое. На дальней стене, прямо на кирпичной кладке, был нарисован круг. Не красивыми линиями, а будто выжжен, выцарапан чем-то тяжёлым и острым. Внутри — слои сложных, переплетающихся символов, часть из которых я узнала (защита, связывание), а часть видела впервые. Круг был старым. Его границы почернели от копоти и многократного использования. Донна прошла к одному из шкафов, звякнула цепью и вытащила оттуда два длинных, тяжёлых предмета, обёрнутых в промасленную ткань. Она развернула их на столе с таким видом, будто демонстрирует хирургические инструменты. Мачете. Но не те, что можно купить в хозяйственном. Клинки из тусклого, тёмного металла, похожего на обсидиан, но отливающего странным синеватым отсветом. Рукояти были обмотаны чёрной кожей, стёртой до мозолистых мест от чужих ладоней. На гарде у одного было грубо выцарапано что-то похожее на руну, у другого — глубокий зазубренный крест. — Берите, — сказала Донна, не глядя на нас. — Подарок от прошлого клиента, который ими не воспользовался. В Чистилище стволы бесполезны — патроны кончаются. А это режет всё, что имеет плоть. Или то, что её напоминает. Я взяла ближайший. Он лежал в руке неестественно правильно, будто продолжал кости предплечья. Вес был сосредоточен в клинке, смертоносный и уравновешенный. — Клиент? — переспросила я, пристёгивая ножны к поясу. — Не твоё дело, — отрезала Донна. Она уже копошилась у стола, насыпая в чугунную чашу порошки из разных склянок. — Встаньте в круг. Не на линии. Ровно посередине. И не шевелитесь, если дорожите целостностью своих тел. — Почему ты согласилась нас отправить? - спросила я . — Это тоже не твое дело. - сухо ответила Донна. Ноэль колебался, разглядывая выжженный символ на полу с таким выражением лица, будто его просят встать в лужу бензина. — Вы уверены, что этот… примитивный гравёр… — начал он. Донна обернулась. В её руке блеснуло лезвие небольшого ритуального ножа. — Либо круг, либо я разрежу вам горло и отправлю душу напрямую. Выбирайте. Мне пофиг. Он выбрал круг. Мы встали спиной к спине в центре выжженного символа. Донна начала бормотать. Это не было похоже на латынь или энохиан — это звучало как что-то древнее, гортанное, полное шипящих и щелчков. Она провела лезвием по ладони, не моргнув, и капнула кровью в чашу. Смесь вспыхнула зелёным пламенем с густым чёрным дымом. И тут началось. Воздух в комнате сгустился. Гул усилился, перейдя в болезненный визг, который сверлил кости. Свет ламп померк, будто его затянуло грязной плёнкой. Круг под нашими ногами засветился изнутри — не ярко, а тусклым, больным багровым светом, как старая рана. — Держитесь, — крикнула Донна, но её голос донёсся до нас как из-под толстого слоя воды. Давление. Его можно было почувствовать кожей, костями, лёгкими. Как будто тебя запихнули в трубу, которая сжимается. У меня заложило уши, в висках застучало. Ноэль глухо вскрикнул. Потом круг под нами провалился. Не в прямом смысле. Пол остался на месте. Но ощущение было именно таким — нас резко дёрнуло вниз, в пол, сквозь него. Краски мира поплыли, смешались в грязно-серую кашу. Я увидела на мгновение искажённое лицо Донны, её рот, открытый в беззвучном крике. Услышала обрывки голосов — Сэма, Дина, смех Азазеля. Почти почувствовала на лице горячее дыхание его псов. А потом была только боль. Не эмоциональная. Физическая. Будто каждую клетку тела выдернули, растянули на миллион световых лет и швырнули обратно. Кости трещали, хрустели, снова вставая на место. Я не кричала. Не было воздуха. Не было тела. Было только белое, слепящее агонией ничто. И это ничто разорвалось. Мы рухнули. Жёстко, на мокрую, пахнущую гнилью и медью землю. Воздух ударил в лёгкие — холодный, влажный, густой, как суп. Я откашлялась, и из горла вырвалась струйка слюны с примесью крови. Рядом хрипел Ноэль. Я подняла голову. Туман. Серый, непроглядный, вечный. Он висел между чёрными, скрюченными стволами деревьев, чьи ветви были похожи на обгорелые кости, протянутые к небу. Неба не было. Только свинцовый мрак, сливающийся с туманом где-то выше. Звуков почти не было. Только тихий, навязчивый шелест — не листьев, а чего-то ползучего по влажной земле. И запах. Запах сырой земли, разложения, старой крови и чего-то ещё… чего-то дикого, хищного, что заставляет волосы на затылке встать дыбом. Я медленно встала на колени, пальцы впились в холодную, склизкую почву. Где-то вдалеке, в глубине этого бесконечного леса, прозвучал протяжный, тоскливый вой. Ему ответил другой, ближе. Чистилище. Мы были здесь. Я повернулась к Ноэлю. Он сидел, обхватив голову руками, его дорогой костюм был в грязи и слизи. — Вставай, — хрипло сказала я, с трудом поднимаясь на ноги. Моя рука сама потянулась к рукояти мачете на поясе. Он поднял на меня взгляд. Высокомерие в нём было раздавлено, остался только животный, неприкрытый страх. — Куда? — прошептал он. — Вперёд, — ответила я, глядя в стену тумана. — Пока не найдём того, кто знает дорогу. Или пока дорога не найдёт нас. Ещё один вой раздался, уже совсем рядом. Я вытащила мачете. Тёмный металл клинка не отражал тусклый свет — он, казалось, впитывал его, становясь ещё чернее. Ещё один вой раздался, уже совсем рядом, слева. В нём не было тоски. Только голод. Я не стала ждать, пока он встанет. Расстегнула пряжку на нашей сумке, которая чудом осталась на мне, и нащупала в ней холодную, знакомую рукоять. Не мачете. Я вытащила Кольт. Сталь и латунь блеснули тускло, безжизненно — здесь, в этом месте, он казался просто куском металла. Но вес его в руке был обещанием. И угрозой. Я повернулась к Ноэлю, который наконец поднялся, опираясь на скользкий ствол. — Дай руку, — сказала я коротко. Он уставился на пистолет, потом на меня, не понимая. — Что? Нет, я не… — Руку, Ноэль. Сейчас. Что-то в моём тоне заставило его медленно, нехотя протянуть ладонь. Я перевернула её, не обращая внимания на его вздрагивание от прикосновения, и вложила Кольт ему в руку. Его пальцы рефлекторно сомкнулись на рукояти. — Что это? — пробормотал он, смотря на оружие как на ядовитую змею. — Страховка, — ответила я, отпуская его руку. Мои слова падали между нас, чёткими и холодными, как камни. — У него пять пуль. Серебряные, с энтохианскими гравировками. Разрывные. Одной достаточно, чтобы отправить в небытие почти что угодно. Почти. Я выдержала паузу, дав значению слов осесть в его испуганном мозгу. — Четыре пули — на случай, если что-то пойдет не так. Я сделала шаг вперёд, прямо в его личное пространство, и посмотрела ему в глаза. В моих не было просьбы. Был приказ. И предупреждение. — Для меня. Если я сорвусь тут. Если красное накроет, и я перестану быть собой. Если я повернусь к тебе и ты увидишь в моих глазах не меня, а это… Ты стреляешь. Прямо между глаз. Ты понял? Он замер, и я увидела, как по его лицу проходит волна понимания, а за ней — чистого, леденящего ужаса. Ужаса не перед Чистилищем, а перед той силой, которую он согласился использовать как оружие. Перед ответственностью, которую я только что на него взвалила. Он сглотнул, его взгляд прыгал с моего лица на тяжёлый пистолет в его собственной, непривычной к такому грузу, руке. Аристократический снобизм треснул, обнажив инстинкт выживания. Он медленно, очень медленно кивнул. — Я… понял. — Хорошо, — я отступила, снова повернувшись к лесу. Я вытащила своё мачете. Тёмный клинок бесшумно вышел из ножен. — Тогда запомни главное правило: Тут мы либо охотники, либо добыча. И у добычи нет шансов. Идём. Я сделала первый шаг в серый, дышащий туман, не оглядываясь, чтобы проверить, идёт ли он за мной. Звук его торопливых, спотыкающихся шагов позади был всем ответом, который мне был нужен.