Один среди Вечной Охоты

Две недели в Чистилище — это как два года на передовой. Время здесь текло густым, липким сиропом боли, прерываемым вспышками чистого, животного ужаса. Наш текущий «гость» был лучшим доказательством нашей эволюции. Или деградации. Смотря как посмотреть. Левиафан бился в ловушке, которая была чудом смекалки, магии и отчаяния. Ноэль, присев на корточки в пяти метрах, сжимал в окровавленных пальцах комок земли Чистилища. Из неё, по его воле, выросли и окаменели толстые, скрученные корни, похожие на каменные змеи. Они сжимали тварь в районе того, что у него было подобием талии и плеч, впиваясь в чешую. Держали. Но это стоило Ноэлю капли крови из носа и дрожащей нижней челюсти. Магия земли здесь была гнилой, сопротивляющейся, и он платил за каждую секунду. Я сидела на валуне чуть поодаль, точа лезвие мачете о плоский камень. Скребущий звук был гипнотическим, успокаивающим ритмом в тишине, нарушаемой только булькающим рычанием пленника. — Ещё одно слово про «мясной мешок», и я отточю это лезвие до атома и начну вырезать на тебе цитаты из Диккенса, — сказала я, не глядя на тварь. — О, как поэтично! — Ноэль фыркнул, вытирая нос тыльной стороной ладони и оставляя грязную полосу по щеке. — Убедила. Я бы на его месте заткнулся. У неё, между прочим, почерк как у курицы лапой, но очень настойчивый. Мы переглянулись. У него под левым глазом был свежий синяк — подарок от стаи альп три дня назад. Мой правый рукав был разорван и закровлен, но под тканью рана уже стянулась в розовый, зудящий шрам. Мы оба пахли дымом, кровью и потом. И мы шутили. Потому что иначе сойти с ума здесь было проще простого. Левиафан перестал биться. Его чёрные, бездонные глаза скользнули по Ноэлю, потом по мне. — Какая трогательная идиллия, — просипел он. Я перестала точить лезвие. — Портал. В мир фейри. Где и как. И вампир, Бенни! Бенджамин Лафит, он тут? — Прямо к делу! Обожаю эту вашу охотничью … прямолинейность, — левиафан издал звук, похожий на хриплый смех. — Но я не из тех, кто раздаёт мудрость за спасибо. Я вздохнула, встала и подошла к нему. Моя тень упала на его лицо. — Ты прав. Мы не будем просить. Я взмахнула мачете. Не для удара. Я просто провела обухом по одной из каменных корней у его «шеи». Звук был сухим, скребущим. — Ноэль, — сказала я спокойно. — Сожми. Чуть-чуть. Ноэль сжал кулак. Корни затрещали и сдвинулись на миллиметр. Левиафан взвыл — не от боли, а от оскорбления. Его чешуя затрещала под давлением. — Прекрати! Ты, мясная… — Ещё, — перебила я. Корни сдвинулись снова. Раздался звук, похожий на ломающиеся прутья. Левиафан захрипел. Его высокомерие треснуло, обнажив древний, кипящий гнев. — Хорошо! — просипел он. — Вы хотите знать о выходе из этой жалкой камеры пыток прямиком в сладкие, гнилые сады Фейри? Это не дверь. Это рана. Но Бенни тут нет с того момента как твой брат вытащил его еще в прошлый раз! Я расскажу… И он рассказал. О пульсирующей язве-портале, о страже. Он выпалил всё, что знал, глотая слова, чтобы мы остановили пытку. Его глаза, полные ненависти, следили за каждым нашим движением. Когда он закончил, воцарилась тишина. Информация висела в воздухе — тяжёлая, отравленная, но драгоценная. Казалось, всё кончено. Мы получили, что хотели. Но левиафан был не из тех, кто уходит, не напакостив. Его взгляд, полный ядовитого любопытства, упёрся в меня. — Пройти через портал можно, — прошипел он, — но можно и сдохнуть, если ты уже умер внутри и тебе нечего терять. Ты уже всё потеряла, и лишь гнев держит твои кости вместе, верно? Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Не от его слов. От того, как они цепляли что-то внутри, что стало за эти две недели огромным и хрупким. — Заткнись, — тихо сказал Ноэль, его голос стал резким. — Братцы твои… Сэм, Дин, — продолжил левиафан, растягивая имена. — Они смотрят на тебя из своего уютного рая? Видят, во что ты превращаешься? В машину для убийства? — Я сказал, заткнись! — Ноэль вскочил, но было поздно. — А Равена… твоя дорогая тётушка… Она бросила тебя. Как и все. Потому что знала, что ты монстр. Что в тебе живёт нечто, как и в это мне. Раньше этого хватало: «Кастиэль!Сэм и Дин! Бобби!». Их имена были кодовым словом, якорем, который вытаскивал меня обратно, когда мы использовали эту силу, чтобы я разгромила стаи монстров и мы могли пройти. Сработало три раза. Но здесь, в вечном аду, где каждый день был провокацией, эта кнопка износилась. Их имена в его устах стали не спасательным кругом, а керосином. Я не услышала в них любовь. Я услышала, как он марает их. Как он марает меня. Мир сузился до багрового туннеля, в конце которого была эта тварь. Рык вырвался из моего горла — низкий, нечеловеческий. Я даже не помню, как мачете оказалось в моей руке. Я просто рванулась вперёд. Корни Ноэля не были для меня препятствием. Я проскочила между ними, как тень. Левиафан успел широко открыть свою пасть — не для крика, для какого-то последнего проклятия. Он не успел его произнести. Моё лезвие вошло ему в горло не с резким ударом, а с влажным, рвущим звуком, как будто я разрезала гнилой мешок, набитый костями и слизью. Я не остановилась. Я повела клинок вниз, к его груди, разрывая чешую, плоть, всё, что было внутри. Чёрная, густая жидкость хлынула наружу, пахнущая медью и разложением. Он не кричал. Он захлёбывался ей. Его тело дергалось в последних судорогах, а я продолжала резать, пока он не развалился на две половинки, которые бессильно рухнули на землю, медленно начиная растворяться в едкую чёрную лужу. Я стояла над ним, тяжело дыша. Кровь — его кровь — капала с клинка на землю. Красное в висках гудело победным, примитивным маршем. Цель уничтожена. Угроза устранена. — Анна, нет! Я обернулась. Силуэт. Движение. Ещё одна угроза. Моя рука взметнулась, уже без лезвия, с открытой ладонью, чтобы отшвырнуть, сломать, убрать с дороги. Удар пришёлся ему в грудь. Я услышала хруст — не кости, а что-то сломалось у него под курткой, может, пуговица, может, амулет. Он отлетел назад, ударился спиной о валун, сдавленно ахнув. Воздух вырвался из его лёгких. Ноэль, задыхаясь, вскинул руку. В ней был Кольт. Он направил его на меня. Его глаза были полны ужаса, но палец не дрогнул на спуске. — Анна… стой… — он хрипел, пытаясь вдохнуть. — Это я… Ноэль… Его голос. Его лицо. Ничего не значило. Было только красное и цель. Я сделала шаг. Уже на него. Он говорил много, но что-то пробилось сквозь гул в моих ушах: — Они… всё равно бы любили тебя… Даже такой… Слова упали не в голову. Они упали прямо в ту самую рану, которую ковырял левиафан. В ту самую, дикую, одинокую часть, которая была уверена, что любовь кончается там, где начинается монстр. Красное дрогнуло. Не отступило сразу, а затрещало, как тонкий лёг. Я замерла. Вдруг я увидела его не как препятствие. Я увидела его бледное, искажённое болью лицо. Кровь на его губе. И пистолет в его руке, который он всё ещё не выстрелил. Ярость схлынула не мгновенно, а как отлив — медленно, оставляя после себя холодную, дрожащую пустоту. Я опустила руку. Всё тело вдруг стало ватным. Я отступила на шаг, потом на другой. — Это становится сильнее. Он медленно опустил Кольт, судорожно глотая воздух. Мы смотрели друг на друга, и в этом взгляде не было ни победителей, ни побеждённых. Было лишь леденящее понимание: то, что работало вчера, сегодня едва спасло ему жизнь. Через минуту Ноэль подошёл и сел рядом, прислонившись к камню. Он молча протянул мне флягу с тёплой, затхлой водой. Я отпила глоток и вернула. — Раньше хватало, — тихо сказала я в тишину между нами. — Знаю, — так же тихо ответил он. — Сколько держало сейчас? — Десять минут, — он вытер губу, смотря на чёрное пятно, оставшееся от левиафана. Оно уже медленно впитывалось в землю. Этот ад вечен для таких, как он. Он восстановится. Его вечная охота продолжится. Но сейчас он был просто мясом. — И очнулась ты не сразу. Сначала… ты его просто не видела. — Мы больше не можем тратить силы на его поиски! — его голос сорвался на резкий, сдавленный шёпот, полный усталой ярости. — Левиафан сказал — его тут нет. И ты знаешь, он не врал. Я не ответила сразу. — Это значит, — произнесла я тихо, медленно — что он может быть жив, Ноэль. Понимаешь? — В моём голосе не было истерики. Была холодная, стальная убеждённость, выкованная из последней крупицы надежды. Ноэль устало смотрел на меня. — Возможно, - тихо сказал Ноэль, - но сейчас нам надо выбираться. Я кивнула. Поняла. Кнопка «спасательные имена» сломалась. Осталась только отчаянная мантра про любовь, которую он выкрикнул, рискуя умереть, но теперь у меня была надежда. Что хоть кто-то остался. — Значит, ищем язву и следы охотников. И делаем это быстро. — Да, — я вытерла клинок о мокрый мох и вложила его в ножны. — Пошли. Мы ушли, не оглядываясь на изуродованное тело левиафана. Оно уже теряло форму, превращаясь в часть вечного кошмара этого места. Мы растворились в тумане, и теперь вой, отдававшийся в моих ушах, звучал не только из чащи. Он звучал изнутри, и с каждым шагом наше промедление отдавалось в нём всё громче. Два дня шли туда, где туман становился не просто густым, а мерцающим, переливающимся ядовитыми оттенками гниющего перламутра. Воздух густел, наполняясь сладковатым, приторным запахом, от которого сводило зубы. Это была не гниль Чистилища. Это была вонь чужой, живой магии. Приступов больше не было. Я пыталась призвать псов. Молча, в уме, чувствуя ту самую пустоту внутри, где раньше отзывалась их адская преданность. Ничего. Только тихий, насмешливый шепот ветра в ветвях. Здесь, в этом преддверии, моя связь с Адом была перерезана. Может, к лучшему. На третий день мы вышли на поляну. Вернее, на то, что ей должно было быть. Висела она — язва. Пульсирующий, живой шрам на самой ткани реальности. Размером с амбарные ворота. Края её подрагивали и струились, как плоть вокруг раны, из которой сочится не кровь, а сгусток ядовито-зелёного и лилового света. От неё исходил тот самый гул — низкий, настойчивый, как рой разъярённых ос, в котором угадывались обрывки далёкой, безумной музыки. А перед ней — страж. Левиафан не соврал и тут. Это был Богольм. Существо из сплетённых, почерневших от времени корней и лязгов, похожих на обсидиановые когти. Его «тело» было вплетено в землю и стволы окружающих деревьев, а в центре груди, там, где должно быть сердце, зияла та самая язва-портал, будто раковая опухоль, пульсирующая в такт гулу. Его «лицо» — просто сгусток более тёмных теней с двумя угольными провалами глаз — было обращено к нам. Оно не двигалось. Оно ждало. — Ну что? — Ноэль вытер пот со лба. Он был бледен, но в его глазах горел азарт. Последний рывок. — Старый добрый план. Я отвлекаю, ты пробиваешь дыру в его модном бронелифчике. — Только не испорть причёску, — процедила я, сжимая рукоять мачете. Холод металла был единственной реальной точкой в этом безумии. Ноэль не стал тянуть. Он вдавил ладони в землю — в эту гнилую, сопротивляющуюся землю Чистилища — и зарычал от напряжения. Земля вздыбилась. Не корни, а острые, рваные осколки камня, будто рёбра древнего чудовища, вырвались на поверхность и с хрустом впились в бок Богольма. Страж медленно, со скрежетом повернул свою «голову». Угольные глаза вспыхнули тусклым багровым светом. Сейчас. Это накрыло меня с головой, после первого же удара когтистой веткой. Острый, холодный клинок, который вонзился прямо в мозг. Мир окрасился в красные тона, но не поплыл. Наоборот, он стал чётким, как прицельная сетка. Боль в висках, свист в ушах — цена. Я рванула вперёд. Богольм занёс одну из своих корне-когтистых лап, чтобы смахнуть каменные шипы, но я была уже рядом. Он почуял угрозу и развернулся ко мне, но было поздно. Моё мачете, ведомое не слепой яростью, а яростью, заточенной в остриё, описало короткую дугу и вонзилось не в «тело», а в самый край пульсирующей язвы в его груди. Раздался звук, похожий на лопнувшую струну размером с небоскрёб. Портал вздрогнул, свет его побился в конвульсиях. Богольм издал немой рёв — вибрацию, от которой задрожала земля. Он не был смертельно ранен. Он был нарушен. — Анна, назад! — закричал Ноэль. Я рванула клинок на себя, расширяя рану. Из разрыва хлынул не свет, а ледяной, пахнущий озоном и цветами вихрь. Он тянул. В тот же миг что-то жилистое и жёсткое, как стальной трос, обвило мою талию и дёрнуло на себя. Это был корень, чёрный и скользкий, вырванный Ноэлем из-под ног. Он отбросил меня, как куклу, прямо в центр искажённого портала. Боль. Не та, что при входе в Чистилище. Та была болью разложения. Эта была болью перекройки. Будто каждый нерв выдрали наизнанку, облили ледяным сиропом и подожгли. Чужая магия, густая и сладкая, врывалась в поры, в кровь, в кости, пытаясь перемолотить меня под свои законы. Я не увидела света. Я увидела вспышку белого каления внутри собственного черепа. И потом — тишину.