Один среди Вечной Охоты

Сознание вернулось вместе с запахом. Тёплым, густым, пьянящим. Пахло нагретой солнцем хвоей, мёдом, спелой земляникой и чем-то невозможным — чистым летним ветром, которого не бывает в городах. Я лежала на чём-то мягком. Не на земле. На ковре из мха и папоротников. Я открыла глаза. Над моим лицом колыхались гигантские листья, пропускающие золотистый, тёплый свет. Воздух был тихим, но не мёртвым — его наполняло жужжание насекомых, щебет невидимых птиц и далёкий шум воды. Было тепло. Душевно, по-домашнему тепло. Рядом раздался шорох. Я повернула голову — каждое движение давалось с трудом, будто тело было чужим, перегруженным. Ноэль стоял на коленях, опираясь руками о землю. Он тяжело дышал, с его висков капал пот. Но на его лице была не усталость. Это было… облегчение. И восторг. Он поднял голову, вдохнул полной грудью, и по его лицу расплылась широкая, почти детская улыбка. — Боги, — прошептал он, и его голос дрожал. — Чаща. Я… я дома. Он обернулся ко мне, и его взгляд стал острым, оценивающим. Радость сменилась расчётом. Он отполз ко мне, схватил за плечо и встряхнул — не грубо, но резко. — Анна. Слышишь? Вставай. Быстро. Боль от его хватки, острая и реальная, пронзила туман в голове. Я села, опершись на локоть. Мир качнулся. — Работает, — хрипло сказала я, имея в виду боль. Он кивнул , не отпуская моего плеча. — Слушай, и слушай хорошо. Мы в моём лесу. В Вечноцветущей Чаще. Деревья уже передали весть о нашем появлении. Меня здесь считают позором семьи, но пустят. А ты… — он прищурился. — Ты будешь моей очарованной человеческой дурочкой. Никаких охотников. Ты заблудилась, я тебя нашёл, ты так впечатлилась моим величием, что теперь ходишь за мной хвостиком и ловишь каждый взгляд. Кивай, улыбайся, смотри на меня как на бога. Поняла? Иначе тебя прикончат как дикое животное. Здесь к людям относятся… специфически. Я медленно перевела взгляд с его испуганно-напряжённого лица на сказочный, слишком яркий, слишком живой лес вокруг. На безмятежную, лживую красоту, которая пахла не кровью и страхом, а летом. Абсурд ситуации ударил с новой силой. Я фыркнула. Потом тихо, хрипло рассмеялась. — Очарованная дурочка. Классно. А роль глухонемой прокатит? — Прокатит всё, что не включает в себя меткие выстрелы из Кольта и рубку мачете, — он наконец отпустил моё плечо и встал, отряхивая свои истёртые до дыр штаны. В его движениях появилась странная, забытая грация. Он выпрямил спину, поднял подбородок. Сбежавший аристократ исчез. Передо мной стоял аристократ, пусть и в лохмотьях. — Мне нужно привести себя в порядок. Явиться к отцу. Сказать, что вернулся всё исправить. И найти предлог, чтобы нас отправили ко Двору Зимы. Надо будет что-то придумать… — он говорил уже больше сам с собой, строя планы. Я с трудом поднялась на ноги. Тело ныло, но слушалось. Ярость спала, оставив после себя пустую, чистую усталость. Человеческую усталость. Я посмотрела на Ноэля, который уже обводил взглядом чащу, ища знакомые приметы. — Ладно, сиятельство, — сказала я, стараясь придать своему голосу туповатую, восхищённую нотку. — Веди. Куда скажешь Я сделала шаг за ним — и мир поплыл от опустошающей слабости, которая накатила следом. Колени подкосились, и я пошатнулась, едва не рухнув в папоротники. Ноэль обернулся молниеносно. Его рука схватила меня за локоть, сильная и уверенная, не давая упасть. — Эй, осторожно… Я, почти инстинктивно, обхватила его шею свободной рукой, чтобы удержаться. Мы замерли в таком положении — я, цепляющаяся за него, он, держащий меня. Его лицо было близко. Слишком близко. В его глазах мелькнула глубокая, мгновенная тревога, которая тут же сменилась чем-то более мягким, более сложным. Он смотрел на меня так, будто видел не орудие и не обузу, а человека. Того самого человека, с которым прошёл через ад. Он медленно, почти нежно, другой рукой убрал выбившуюся прядь моих волос, слипшихся потом и грязью, за моё ухо. Его пальцы слегка дрожали. — Держись, — прошептал он, и в его голосе не было ни капли прежнего высокомерия. Только усталость и та самая непонятная мягкость. Я прикрыла глаза на секунду, переводя дух. Тело ныло, но разум был кристально ясен — яснее, чем после любого всплеска ярости. — Работает, Ноэль… — прошептала я ему в щеку, почти беззвучно. Он напрягся. — Что именно? — его шёпот был отрывистым, встревоженным. — Боль, — выдохнула я, чувствуя, как силы окончательно покидают меня. Сознание начало уплывать в тёплый, тёмный туман. — Боль… работает быстрее слов. Чтобы вернуть меня… Мои руки ослабли. Я почувствовала, как начинаю сползать по нему вниз. Но падать было некуда. Он поймал меня, одной рукой под колени, другой — под спину, и легко, почти без усилия, подхватил на руки. В последний момент перед тем, как тьма накрыла с головой, я услышала его сдавленный вздох и почувствовала, как он прижимает меня к своей груди чуть крепче, чем того требовала необходимость. Сознание вернулось не резко, а как мягкая волна, накатывающая на берег. Я открыла глаза. Первое, что я ощутила — лёгкость. Не та пустота после ярости, а физическая, почти невесомая лёгкость во всём теле. Боли не было. Даже привычного фонового нытья в мышцах. Кожа была чистой, пахла чем-то цветочным и чуть терпким — мылом или травами. Я лежала на чём-то невероятно мягком. Потолок. Сводчатый, из светлого песчаного камня, с инкрустациями из перламутра и морского стекла, которые ловили и отражали солнечный свет. Я медленно отвела взгляд. Комната. Не комната — покои. Огромные, залитые ослепительным, солёным светом, лившимся из бесчисленных высоких окон. Они открывали вид на бескрайнюю бирюзовую гладь залива и море, простирающееся до самого горизонта. Стены были не стенами, а словно продолжением побережья — облицованы гладким камнем теплых, песочных оттенков, местами покрытыми изящными фресками с дельфинами, волнами и летящими над водой птицами. Воздух был свеж, пронизан запахом моря, цветущих лиан на балконах и сладковатым ароматом воска. Я была в постели. Не просто в постели, а на исполинском ложе из бледного, выбеленного солнцем дерева, с балдахином из струящегося лёгкого полотна цвета морской пены. На краю кровати, в кресле с высокой спинкой, сидел Ноэль. Он спал. Его голова была запрокинута на спинку кресла, волосы растрёпаны. На нём был не тот рваный костюм, а что-то вроде домашнего камзола из тёмно-синего бархата, небрежно расстёгнутого на груди. И его рука — его правая рука — лежала поверх одеяла, поверх моей руки. Он просто держал её. Не сжимая. Так, будто это было самое естественное дело на свете. Картина была настолько абсурдной, что у меня вырвался тихий, хриплый смешок. Звук разбудил его. Он вздрогнул, глаза мгновенно открылись, настороженные, и встретились с моими. Он не отдернул руку. Сначала в его взгляде было облегчение, потом — смущение. Он медленно убрал ладонь, откашлялся. — Ты… пришла в себя. Хорошо. Я приподнялась на локтях, оглядывая себя. На мне была длинная, белоснежная сорочка из тончайшего полотна. Рукава широкие, с кружевными манжетами. Чистота от неё исходила почти осязаемая. — Ну что, сиятельство, — сказала я, и мой голос звучал хрипло, но уже без усилий. — Картина, конечно, комичная. Я — в огромной кровати, как хрупкая девица из романа, а ты — как верный пёс у ног госпожи. Только псы обычно не держат за руку. Он покраснел. Слегка, по кончикам ушей. — Я просто… следил, чтобы с тобой всё было в порядке. — И следил так пристально, — я кивнула на свою сорочку, — что аж переодел. Надеюсь, у тебя хороший вкус к женскому белью. Его смущение сменилось лёгкой, ответной усмешкой. — Успокой свой циничный разум, охотница. Тебя мыли и переодевали служанки. Целых четыре. Они чуть не подрались за право оттереть с тебя грязь Чистилища. А лекари — их было двое — провозились с тобой полдня, бормоча что-то про «истощение жизненных сил» и «странные шрамы». Они залили тебя отварами и все залечили, даже старые шрамы. Кроме этих двух полос на запястье. Я села полностью, прислонившись к груде шёлковых подушек. Легкость в теле была обманчивой — где-то глубоко сидела знакомая усталость, но сейчас её перебивало любопытство. — Мило. А ты тем временем… купил мне платье? - я обратило внимание, что на кресле лежало пышное платье. — Приобрёл, — поправил он, снова обретая долю привычного высокомерия. Он встал, поправил камзол. — И не одно. Полагаю, твой гардероб охотника не подходит для светских раутов. А нас, кстати, ждут. — Ждут? — я подняла бровь. — На обеде. Через пару часов, — он произнёс это с такой небрежной лёгкостью, будто говорил о прогулке в саду. Но в его глазах мелькнула та самая виноватая тревога, что я видела в лесу. — Тарквин, мой… двоюродный дядя, нынешний Лорд Лета, пожелал увидеть строптивого родственника и его… экзотическую спутницу. Так что, дурочка, тебе придётся отыграть свою роль в полную силу. Надеюсь, твои актёрские таланты простираются дальше сарказма. Он подошёл к столу, где стоял серебряный кувшин, и налил в хрустальный бокал воды. — Выпей. Потом позову служанок — они помогут тебя одеть и… проинструктируют, как не опозорить меня за столом. — Он протянул мне бокал, и его пальцы снова слегка коснулись моих. — И да, — добавил он тише, — «боль» я запомнил. Но сегодня постараемся обойтись без экстренных мер. Здесь это… заметят. Я взяла бокал, почувствовав прохладу хрусталя. Лёгкость в теле вдруг обрела новый, тревожный оттенок. Я была чиста, одета, и меня ждали на обед. После двух недель в Чистилище. Абсурд достиг своего апогея. Я отпила глоток чистой, холодной воды и посмотрела на Ноэля поверх края бокала. — Ладно, сиятельство. Готовьте свою дурочку к выходу. Только предупреди этих служанок: если одна из них попытается меня причесать, я могу рефлекторно сломать ей руку. Охотничьи привычки, понимаешь. Он рассмеялся — коротко, искренне. В этот момент он выглядел не лордом, не трусом и не манипулятором. Просто человеком, точнее фейри который завёл себя в невероятную передрягу и теперь пытался в ней выплыть. — Предупрежу. Держись, Анна. Самое сложное ещё впереди. Обещаю, это будет хуже, чем любая стая нечести. Я просто кивнула, глядя, как он выходит из комнаты. Хуже стаи. Он, наверное, даже не подозревал, насколько будет прав. Как только дверь за Ноэлем тихо закрылась, я устало опустила голову на подушки и закрыла глаза. Всего на минуту. Просто чтобы поймать дыхание в этой новой, пахнущей роскошью реальности. Тихий, серебристый перезвон — как колокольчик, раздавленный подушкой — заставил меня вздрогнуть. Я открыла глаза. В комнате их не было. А теперь — были. Они не вошли через дверь. Они просто проявились, словно сгустились из солнечных лучей и теней в углах. Две фигуры. Их нельзя было назвать людьми. Но они и не были чудовищами. Изящные искажения. Одна была цвета утреннего неба перед рассветом — бледно-голубая кожа, отливающая перламутром. Волосы, похожие на струящийся дым, были убраны в сложную причёску, в которую были вплетены живые, крошечные колокольчики, тихо звеневшие при каждом движении. Вторая — оттенка молодой листвы, с кожей, покрытой едва заметным бархатистым пушком, как у персика. Из её тёмно-зелёных, вьющихся волос росли настоящие мелкие белые цветы, похожие на ландыши. Их лица были тонкими, глаза огромными и чуть раскосыми — у голубой золотыми, у зелёной — цвета тёмного мёда. На них были простые, но безупречно сшитые платья серого и серебристого цветов. Они стояли, склонив головы, но их огромные глаза с нескрываемым, птичьим любопытством разглядывали меня. — Госпожа, — пропела голубая, и её голос звучал как журчание ручья. — Добро пожаловать в Солнечный Двор Лета. Нам поручено помочь вам приготовиться. — Вы… сияете, — добавила зелёная, и в её тоне было неподдельное изумление. — Ваши волосы… как спелая пшеница под луной. А кожа… она хранит следы солнца. Я села, с трудом подавив саркастический комментарий про «следы солнца и грязи Чистилища». Они были слишком искренни. И слишком… другие. — Спасибо, — пробормотала я, чувствуя себя неловко. — Насчёт волос… оставьте их как есть. Распущенными. Просто… приведите в порядок. Они переглянулись, словно я попросила их не дышать. Потом кивнули почти синхронно. — Как пожелаете, госпожа, — сказала голубая. Их «приведение в порядок» не имело ничего общего с расчёской. Они встали по обе стороны от кровати, и их тонкие, длиннопалые руки зависли над моими волосами. Они не прикасались. Они водили пальцами в воздухе, на расстоянии ладони от прядей. От их движений веяло лёгким, цветочным холодком. И мои волосы… оживали. Грязь, сучки, колтуны — всё это растворялось, будто смытое невидимой водой. Волосы сами собой расправлялись, становясь мягкими, блестящими, и укладывались в идеально симметричные, тяжёлые волны, ниспадающие на спину и плечи. От них исходил слабый аромат полыни и свежескошенной травы. Потом настал черёд платья. Они сняли с меня сорочку с такой почтительной нежностью, будто раздевали хрустальную статую. Я стояла, стараясь не дёргаться, чувствуя себя абсолютно голой и уязвимой под их восхищёнными взглядами. Платье, которое они принесли, заставило меня внутренне ахнуть. Шёлк цвета незабудки, такого нежно-голубого, что он казался светом, а не тканью. Они нарядили меня в него. Оно было бесшумным, как паутина, и облегало каждую линию моего тела с неприличной точностью. Лиф с глубоким V-образным вырезом, открывающим больше кожи, чем я показывала обычно. Талия, перехваченная тончайшим серебряным поясом. И разрез. Не скромный, а дерзкий, высокий, на правом бедре, открывающий ногу при каждом шаге. Туфли на каблуке, лёгкие, как пушинки, из той же голубой ткани. Они усадили меня перед огромным, овальным зеркалом в золотой раме. Их манипуляции с моим лицом были такими же бесконтактными. Они водили пальцами, щёточками из пуха, и на моих веках появлялась дымка теней, подчёркивающая синеву глаз, на ресницах — тушь, на губах — лёгкий, натуральный розовый блеск. Они не изменили мое лицо. Они его… высветили. Подчеркнули скулы, брови, форму губ. Когда они отступили, я посмотрела в зеркало. И не узнала себя. В отражении смотрела роскошная красотка. Из тех, что томно возлежат на портретах в дворцах. Длинные, идеальные волосы цвета светлой пшеницы. Глаза, сиявшие, как два осколка летнего неба, обрамлённые тенью. Губы, будто только что расцелованные. И это платье… оно превращало моё тело — тело охотницы — в произведение искусства. Соблазнительное, хрупкое, безупречное. — Госпожа… вы подобны утренней звезде в наших краях, — прошептала зелёная служанка, и в её голосе слышалось благоговение. Я медленно поднялась. Каблуки оказались удобными, я любила их носить в те самые редкие выходные — я встала уверенно. Платье зашелестело. Я повернула голову, наблюдая, как свет играет на шёлке. Ну что ж, Анна Винчестер, — подумала я, глядя на незнакомку в зеркале. Если уж играть в куклу, то играть красиво. Посмотрим, как долго эта фарфоровая маска продержится, прежде чем треснет. — Спасибо, — сказала я своим новым, хрустальным голосом, который, казалось, идеально подходил к этому образу. — Я готова. Ведите меня к моему… благодетелю. Меня провели по бесконечным, светлым коридорам. Солнечный свет, казалось, был вплетён в сам воздух. Стены из загорелого песчаного камня то тут, то там были инкрустированы раковинами и морским стеклом. Из высоких, до самого потолка, окон открывался головокружительный вид то на полулунный залив внизу, то на бескрайнее открытое море. Всё было слишком красиво, слишком совершенно, чтобы быть настоящим. И слишком тихо. Лишь шелест моего платья, лёгкие, неслышные шаги служанки позади и тихий перезвон люстр из морского стекла, качавшихся на тёплом сквозняке. — Куда мы идём? — спросила я тихо. — В обеденный зал, миледи, — также тихо ответила она. — Вас ждёт его светлость и его гость. Дверь в конце очередного поворота была огромной, двустворчатой, целиком сделанной из переливающегося сине-зелёного морского стекла. Её бесшумно распахнули изнутри. Зал был не таким, как я представляла. Он был сводчатым, выстроенным из белого дуба и зелёного стекла, пропускавшего внутрь мягкий, изумрудный свет. Одна стена была вовсе не стеной, а сплошной панорамой от пола до потолка, открывавшей вид на устье залива и на море, простиравшееся в вечность — его воды переливались всеми оттенками: от ярко-зелёного на мелководье через насыщенный кобальт до глубокой, таинственной синевы вдали. Золотистый свет лился сквозь стёкла, падая на длинный стол с перламутровой столешницей, ломившийся от яств: блюда с тропическими фруктами, искрящиеся, как драгоценности, жареная рыба в хрустящей корочке, хрустальные графины с вином цвета янтаря и рубинов. Воздух был густ от пряных, сладких запахов, соли и свежести журчащих где-то неподалёку ручьёв с пресной водой. Во главе стола — мужчина. В его позе читалась расслабленная, но абсолютная уверенность. Его волосы были белыми, как морская пена, а кожа — насыщенного, тёплого коричневого оттенка, словно полированное солнцем и ветром дерево. Но больше всего поражали глаза — глубокого, живого бирюзового цвета, внимательные и острые, как осколок льда. Он был одет в простой, но безупречно сидящий камзол цвета летнего неба, расшитый по краям тончайшим золотым узором, напоминающим морские волны. На его пальцах сверкали изумруды, а на волосах покоилась корона из сапфиров и белого золота, напоминавшая гребни волн, — настолько изысканная и естественная, что я на мгновение застыла, рассматривая её. Он излучал спокойную, неоспоримую власть, саму суть лета, воплощённую в одном человеке. Рядом с ним, чуть ниже, сидел Ноэль. Он вёл себя раскованно, с аристократической небрежностью, откинувшись на спинку стула и что-то говорил своему дяде с лёгкой улыбкой. Но я видела — его плечи были чуть напряжены, а пальцы бесцельно теребили край скатерти. Когда я вошла, все взгляды устремились на меня. Разговор замер. Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки — не от страха, а от острого осознания, что я на арене. И что я — главный экспонат. Я поймала взгляд Ноэля. На долю секунды его маска треснула. В его глазах мелькнуло нечто большее, чем просто удовлетворение от удачной «приобретённой» вещицы. Это было очарование, смешанное с удивлением и… гордостью? Он быстро оправился, и на его лице появилась та самая самоуверенная, снисходительная улыбка. — А вот и моя жемчужина, — провозгласил он, его голос легко нёсся по залу. — Анна, иди сюда. Не бойся, милая. Это мой дядя и Верховный Лорд Двора Лета, Тарквин. Он не кусается. Если только его не попросить. — Отличное начало, сиятельство. Сразу дал понять, что я твоя ручная зверушка, — яростно подумала я, но на моём лице расцвела робкая, восхищённая улыбка. Я сделала несколько шагов вперёд, стараясь, чтобы походка была грациозной, а не боевой. — Рада познакомиться , — произнесла я тихим, мелодичным голосом и слегка склонила голову в приветственном жесте. Тарквин улыбнулся. Его улыбка была не тёплой, а интересующейся, как у учёного, рассматривающего новый, сложный механизм. Он оценил меня одним быстрым, всеохватывающим взглядом — от причёски до туфель. — Какое… неожиданное приобретение, Ноэль, — сказал он наконец. Его голос был бархатным, спокойным, как гладь моря в штиль, но в нём чувствовалась сталь. — Человеческая красота. И воля, если я не ошибаюсь. Редкое сочетание. Прошу, садись. Не стесняйся. «Приобретение». «Не стесняйся». Вежливо, но чётко обозначил иерархию. Я была не гостьей, а предметом разговора. — Благодарю, — прошептала я, опустив глаза, и заняла указанное место рядом с Ноэлем. Обед продолжился. Это был изощрённый балет, но танцевал в нём в основном Тарквин. Он задавал вопросы. Не грубые, не похабные, а точные, умные, выверенные. О моём мире, о том, как оказался там Ноэль, о том где он встретил меня. Мы не стали говорить, что я из другого мира. Сказали, что он нашел меня в их лесах. Ноэль отвечал за меня, плетя воздушные, но правдоподобные истории о «потерянной душе», о своих «гуманитарных побуждениях». Я кивала, улыбалась, иногда вставляла наивные, глуповатые реплики, от которых у меня самой сводило скулы. Тарквин слушал. Внимательно. Его бирюзовые глаза не отрывались от Ноэля, а потом от меня. Он не смеялся, не поддакивал. Он анализировал. Ноэль держался молодцом, парируя вопросы лёгкой шуткой или уводя разговор в сторону. Но я видела, как под столом его пальцы судорожно сжимались в кулак. Как жилка на его виске пульсировала, когда Тарквин наконец перешёл к сути. — Ты давно не был дома, Ноэль, — произнёс он, откладывая вилку. Его голос стал тише, но от этого только весомее. — Многое изменилось. И многое… осталось незавершённым. Например, история с твоим отцом. Воздух в зале стал густым, как смола. Ноэль замер. Вся его бравада, всё его высокомерие исчезли, обнажив мальчика, который боится услышать то, что знает уже давно. Его лицо побелело. — Я… я уже знаю, что его не стало, — выдавил Ноэль, не поднимая глаз от бокала. Тарквин кивнул, медленно, почти с сожалением. — Его не стало под Горой, — уточнил он мягко, но неумолимо. — Во времена Амаранты. Это… это была быстрая смерть. Без мучений. Ризанд, Верховный Лорд Ночи, оказал ему эту милость, когда другого выхода не было. Он делал паузы, тщательно подбирая слова, стараясь смягчить удар. Но каждый его тихий слог впивался в Ноэля, как нож. Ноэль сидел, не двигаясь, сжав кулаки так, что костяшки побелели. Его дыхание стало прерывистым. Что-то ёкнуло у меня внутри. Движимая чистой, животной реакцией, я под столом протянула руку и накрыла его сжатый кулак своей ладонью. Он вздрогнул, будто от удара током. Его пальцы разжались под моим прикосновением. Он медленно, очень медленно повернул голову и посмотрел на меня. В его зеленых глазах бушевала буря — боль, ярость, беспомощность. А потом, в самой их глубине, когда он встретил мой взгляд — спокойный, твёрдый, без притворства, — появилось что-то хрупкое и благодарное. Он перевернул ладонь и на мгновение, крепко, почти болезненно сжал мои пальцы. Тарквин увидел этот жест. Его взгляд скользнул по нашим соединённым под столом рукам, и в его бирюзовых глазах мелькнуло нечто — понимание? Одобрение? Он не прокомментировал это. — Я хочу знать всё, — прошептал Ноэль, оборачиваясь к нему. Его голос сорвался, в нём не было ни дерзости, ни бравады, только голая, детская потребность в правде. — Как это было. Почему. Всё. Тарквин вздохнул, и в этом вздохе впервые прозвучала усталость не правителя, а человека, несущего тяжёлые воспоминания. — Хорошо, — сказал он тихо. — Я расскажу. Но не здесь. И не сейчас. Вечером. В кабинете. Ты готов это услышать? Ноэль кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Его пальцы всё ещё сжимали мою руку, и теперь я сжимала его в ответ, пытаясь передать хоть каплю своей леденящей, практичной силы. "Держись. Ты не один." Тарквин отпил из своего бокала, его взгляд задумчиво скользнул по нам обоим, и в нём читался уже не просто интерес к диковинке, а нечто более сложное — расчёт, возможно, даже зарождающийся стратегический просчёт. — Тогда давай закончим трапезу, — произнёс Тарквин, и его голос снова приобрёл лёгкие, светские нотки, но напряжение в воздухе так и не рассеялось. — А потом… поговорим о прошлом. И, возможно, о будущем. Остаток обеда прошёл в почти полной тишине, нарушаемой лишь лёгким звоном приборов. Я не притворялась, просто сидела, ощущая под столом холодную, влажную ладонь Ноэля в своей. Он не отпускал. Я не отнимала. Когда трапеза была формально окончена, Тарквин откинулся на спинку стула. — Мой кабинет, Ноэль. Когда будешь готов. Ноэль медленно выдохнул и отпустил мою руку. Он поднялся, и я увидела, как он пытается вновь собрать на лице остатки былой дерзости. Это получалось плохо. Он выглядел сломленным. — Мне пойти с тобой? — спросила я тихо, вставая рядом с ним. Вопрос был адресован ему, но я смотрела на Тарквина. Ноэль колебался, его взгляд метался между мной и его дядей. — Так это ты охраняешь его? — спросил Тарквин, его бирюзовые глаза изучали меня с неподдельным, холодным любопытством. — Мы охраняем друг друга, — ответила я ровно, не отводя взгляда. Тарквин кивнул, как будто я только что подтвердила его теорию. — Она может пойти, если ты хочешь, Ноэль. Ноэль посмотрел на меня. В его глазах я увидела борьбу: мучительная потребность в поддержке и гордое, отчаянное желание справиться самому. Он стиснул челюсть. — Анна… я справлюсь. Спасибо. Он не хотел, чтобы я видела, как он развалится. Я поняла. Кивнула. — Хорошо. Я буду ждать. Служанка, та самая, что провожала меня, появилась у двери как по волшебству. — Проводи леди в её покои, — распорядился Тарквин. Я сделала шаг к выходу, но затем обернулась, встретив внимательный, аналитический взгляд Верховного Лорда. Он ждал, что я скажу. — Я хотела бы осмотреть замок, — сказала я спокойно. — Пока Ноэль занят. Тарквин улыбнулся. Это была не та снисходительная улыбка, которую я ожидала. В ней промелькнуло что-то вроде уважения, смешанного с предвкушением. — Разумеется. Лилия проведёт тебя. — кивнул он служанке. Их взгляды встретились на мгновение — мой, полный вызова и скрытой силы, и его, полный расчёта и понимания. Затем я развернулась и пошла за фейкой, оставляя Ноэля одного наедине с его прошлым и его умным, опасным кузеном. Лилия шла впереди бесшумными шагами. Вместо того чтобы вести меня обратно в покои, она свернула в боковую галерею, откуда открывался вид на внутренний двор с фонтаном и дальше — на густую, тёмно-зелёную чащу, упиравшуюся в скалы. — Что это за лес? Я имею ввиду тут, через который меня вёл Лорд Ноэль. Такого прекрасного и живописного леса я ещё не встречала. — спросила я, делая вид, что просто любопытствую. — Часть садов? Лилия замедлила шаг, её лицо стало серьёзным. — Это Чаща, миледи. Священное место. После… после войны туда носят подношения. — Она замолчала, и по её лицу пробежала тень. — Подношения? Молятся? — уточнила я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. Служанка тихо рассмеялась, но в смехе не было веселья. — По-вашему, по-человечески — да, молятся. Это место памяти. Для тех, кто не вернулся. И место жизни. — Войны? С кем? — я притворилась ужасно удивленной и ловила каждое слово, делая вид, что война страшит меня. Лилию будто прорвало. Страх, который она, видимо, давно держала в себе, на мгновение исказил её черты. — С Хайберном. Королём — завоевателем. Вековая, жестокая бойня. Она началась ещё под Горой, где… — она запнулась, вспомнив, видимо, об отце Ноэля, — где многие погибли. А потом вылилась на весь континент. Король был хитёр и жесток. Готов был топить родственников и солдат ради своей цели. Говорил о мире, но в душе всегда планировал предательство. Он был чудовищно умен. Использовал отца наших… одной знатной леди, чтобы избежать расплаты. — В её голосе звучал немой ужас. Она говорила о магии, проклятиях, невероятной силе. Я слушала, мысленно составляя досье на этого Хайберна. Типичный мега — маньяк с доступом к магии. — А Тарквин? — осторожно вставила я, когда она сделала паузу. — Он тоже воевал? Лилия оживилась, её глаза заблестели совсем другим, тёплым светом. — О, его светлость! — её голос приобрёл почтительный, восторженный оттенок. — Он был великолепен. Он не просто воевал, он был адмиралом нашего флота. Защищал бухту Адриаты. Когда армии Хайберна попытались высадиться здесь, его светлость лично вёл корабли в бой. Он так искусно маневрировал, что они разбились о скалы, которые он же и заколдовал! Говорят, море в тот день слушалось только его. — Она говорила с гордостью, как о личном достижении. – Да она влюблена в него, – проскочило в моей голове. Пока она с упоением рассказывала о военных подвигах Тарквина — «…а потом он одним ударом клинка…», «…его магия была как шторм…», я аккуратно выведывала другую информацию. — Здорово, — кивала я в нужных местах. — А как сюда, в замок, обычно попадают? Только через главные ворота? Должно быть, во время осады были и другие ходы? Для снабжения или… эвакуации? — О, конечно, миледи! — Лилия, увлечённая ролью гида, не видела подвоха. — Есть старые грузовые тоннели от нижних доков прямо в цейхгауз. И потайная лестница из личных покоев его светлости ведёт к смотровой площадке на утёсе. А ещё… — она понизила голос, — говорят, в Чаще есть древний проход, но туда никто не ходит. Слишком опасно. Я запоминала каждое слово. Доки. Цейхгауз. Лестница из покоев. Проход в Чаще. — Наверное, после войны всё усиленно охраняется, — сочувственно вздохнула я. — О да! — подтвердила Лилия. — Особенно ночью. Патрули каждые два часа по всему периметру стен и в нижних галереях. Патрули. Два часа. Периметр и нижние галереи. Вскоре мы оказались у высоких резных дверей. Лилия распахнула их. — А это галерея правителей Двора Лета, миледи. Я вошла. Длинный зал, залитый светом. Портреты. Лилия, уже войдя в раж, потащила меня от одного к другому, треща без умолку. Вот суровый Нострус, отец Брутия. Вот сам Брутий — на портрете он выглядел молодым и беззаботным, совсем не как человек, который умрёт в подземельях Амаранты. — Его светлость очень ценил лорда Брутия, — шептала Лилия, и в её голосе снова появилась та искренняя нота. — Он до сих пор хранит его личные вещи в кабинете. И каждый год в день его гибели отправляется один в Чащу. С подношением. Я медленно шла вдоль стены, скользя взглядом по надменным, застывшим лицам. Лорды и леди Лета. Имена, даты, титулы. И чем дальше, тем больше меня не оставляло одно странное ощущение. Что-то было не так. Потом я поняла: среди всех этих вышитых золотом камзолов и роскошных платьев, среди всех этих юных и старых фейри с одинаково холодными глазами не было одного лица. Не было Ноэля. Я остановилась перед пустым участком стены между портретом какого-то старого лорда и современным изображением Тарквина. Место явно предназначалось для очередного полотна. — А где портрет лорда Ноэля? — спросила я как можно невиннее. — Он же тоже из правящей семьи? Лилия замерла. Её оживлённое лицо вдруг стало осторожным. Она оглянулась, хотя в галерее, кроме нас, никого не было, и понизила голос до почти неслышного шёпота. — Его… никогда и не писали, миледи. Его отец, был в страшном гневе, когда молодой лорд Ноэль покинул Двор. Сказал, что у него больше нет сына. Велел убрать все его вещи и запретил даже упоминать его имя. Место на стене… так и осталось пустым. В её голосе звучала не просто сплетня, а тихая жалость. Даже влюблённая в Тарквина служанка понимала всю жестокость такого поступка. — Почему? — не удержалась я. — Почему он сбежал? Что было такого ужасного? Лилия открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент из-за колонны в дальнем конце зала раздался спокойный, бархатный голос: — Это, я думаю, тебе может рассказать только сам Ноэль. Если захочет. В галерею вошёл Тарквин. Один. Его бирюзовые глаза скользнули по бледному лицу Лилии, которая чуть не подпрыгнула от неожиданности и опустила взгляд, а затем остановились на мне. В них не было гнева за подслушанный разговор, лишь лёгкая усталость и всё то же аналитическое внимание. — Вот же... Она почти всё рассказала, — пронеслось в голове. — Этот седовласый вряд ли вывалит все с такими же подробностями. — Лилия, ты можешь идти, — сказал он мягко, но так, что спорить было невозможно. Служанка сделала быстрый, неловкий реверанс и почти выбежала из галереи, оставив нас наедине с рядом молчаливых портретов и одним живым, очень наблюдательным лордом. Тарквин подошёл к тому самому пустому месту на стене и долго смотрел на него. — Семейные драмы — самое скучное украшение для галереи, не находишь? — произнёс он наконец, и в его голосе прозвучала лёгкая, сухая ирония. — Но иногда пустота говорит громче любого портрета. — Зато в них можно со всей ясностью разглядеть, с кем имеешь дело, — ответила я, держа свой тон на грани между вежливостью и вызовом. Уголок его рта дрогнул. — Прямолинейность. Свежий ветер после веков придворных намёков. Твой спутник, должно быть, ценит это в тебе. — Он сделал паузу, и его взгляд, изучающий и чуть насмешливый, скользнул по моему лицу. — Хотя, учитывая его вкус к… экзотике, мне кажется, он просто не мог пройти мимо такой яркой диковинки. В тебе есть огонь, который трудно не заметить. Даже сквозь маску скромности. — Лорд Ноэль, кажется, человек, который ценит в вещах их истинное предназначение, а не только внешний блеск, — ответила я, твёрдо, но без агрессии, давая понять, что флирт не пройдёт. — И, как я понимаю, он ещё и однолюб. Когда находит то, что ищет. Тарквин медленно кивнул, и в его глазах мелькнуло не разочарование, а скорее одобрение. Как будто я только что прошла небольшой, но важный тест. — Честно и прямо. Что ж, он сделал интересный выбор. — Он отступил на шаг, жестом приглашая меня к выходу из галереи. — Позволь мне проводить тебя. Думаю, сейчас ему как раз нужен кто-то, кому он доверяет. Кто сможет быть рядом, не требуя лишних слов. Это не был приказ. Это была рекомендация от того, кто, возможно, лучше многих понимал, что сейчас творится в душе Ноэля. Я бросила последний взгляд на пустое место на стене — немой укор отца сыну, висящий в воздухе среди золочёных рам. — Спасибо. За экскурсию. Он ничего не ответил, лишь зашагал по коридору. Я за ним. Его шаги были бесшумными, а присутствие — удивительно ненавязчивым. — Ступай к нему. И помни, Чаща — священное место. Но не все тропы там ведут к памяти. Некоторые ведут совсем в другую сторону. Будь осторожна, куда ступаешь. Он остановился у знакомой двери в гостевые покои. — Позаботься о нём. Он носил эту потерю в одиночку слишком долго. С этими словами он кивнул и растворился в полумраке коридора, оставив меня на пороге. Я толкнула тяжёлую дверь. В комнате было темно, если не считать холодного лунного света, лившегося из высокого окна. Ноэль стоял у стекла, спиной ко мне, совершенно неподвижный. Его фигура была тёмным, застывшим силуэтом на фоне серебристого моря. Он не обернулся. Я закрыла дверь и осталась стоять в центре комнаты, в нескольких шагах от него. Не двигаясь, не говоря ни слова. Тишина в комнате была густой, давящей, наполненной невысказанной болью, которая исходила от него волнами. Она висела в воздухе, как туман. Я просто ждала, давая ему знать, что я здесь, и не требуя ничего взамен. Минуты тянулись, отмеряемые лишь тихим биением собственного сердца. Потом его плечи дёрнулись — один раз, резко, как будто от удара. Голос, когда он наконец заговорил, был хриплым, разбитым, лишённым всякой привычной иронии или надменности. — Моя мать… она ещё жива. — Он сказал это в стекло, не оборачиваясь. — Она не была столь знатна, как отец. Но… была достаточно высокородной фейри земли. Она не пришла. Увидеть меня. В его словах была не просто обида, а что-то более глубокое и детское — недоумение. Почему та, которая должна была любить безусловно, тоже отвернулась? Я молчала. Он говорил. Фразы вырывались отрывисто, с паузами, полными невыплаканных слёз. — Я уже отправил письмо. Во Двор Дня. К Хеллиону. — Он оборвал себя, резко повернулся. В лунном свете я увидела его лицо. Оно было бледным, искажённым гримасой боли, а глаза — красными, мокрыми от слёз, которые он, видимо, уже давно перестал сдерживать. — Он снова отвернулся, сжимая кулаки, всем видом показывая яростную, беспомощную злость на себя за эту слабость. Я не думала. Просто подошла. Молча. Встала перед ним, заслонив собой холодный лунный свет из окна, и обняла его. Нежно, но крепко. Как человек, который просто понимает, что иногда всё, что нужно, — это чтобы тебя держали, пока мир внутри рушится. Он замер на мгновение, всё его тело напряглось, будто готовое оттолкнуть. Потом раздался тихий, сдавленный звук, похожий на стон, и он обрушился на меня, буквально, всем своим весом, спрятав лицо у меня в плече. Его плечи затряслись. Не рыдания, а тихие, беззвучные спазмы, от которых, казалось, содрогается всё его существо. Я просто стояла, обняв его, одной рукой прижимая к себе, другой медленно проводя по его спине. Он плакал. Долго. Об отце, который предал и забыл. О матери, которая не пришла. О пятистах годах бегства, которые вдруг обернулись не приключением, а огромной, одинокой раной. Мы так и простояли, пока луна не проплыла дальше по небу, а его рыдания не сменились глубокими, прерывистыми вздохами. Я не отпускала. Когда на востоке начало сереть, он наконец отстранился, не глядя мне в глаза, вытер лицо рукавом своего измятого бархатного камзола. — Прости, — прохрипел он. — Не за что, — так же тихо ответила я. Больше слов не было. Он, опустив голову, побрёл к дивану, скинул сапоги и улегся, повернувшись к спинке. Я забралась в огромную, холодную кровать. Мы заснули, когда за окном уже разливался первый, бледный свет зари. Он — на узком диване, измождённый, но, возможно, впервые за много веков — не одинокий. Я — в чужой роскошной постели, с тяжёлым грузом чужой боли на душе и новой, неудобной мыслью в голове: этот надменный, циничный фейри был всего лишь мальчиком, которого слишком рано и слишком жестоко сломали. И нам двоим теперь предстояло решить, что делать с этими осколками.