Один среди Вечной Охоты

Следующие 4 дня превратились в томительное, вымученное ожидание. После инцидента с «нектаром» Ноэль принял решение: до получения доступа в Зиму лучше не выпускать меня на всеобщее обозрение. «Лучше пусть думают, что ты капризничаешь или нездорова, чем предоставлять им новую мишень», — заявил он с непривычной для него жёсткостью. Я не спорила. Силы тратить на эти салонные игры больше не было. Узкие пределы отведённых мне покоев стали казаться и убежищем, и новой клеткой. Ноэль исчезал с утра, появлялся лишь к вечеру, от него пахло холодным ветром и чем-то ещё — терпким, ледяным ароматом, который я начала ассоциировать с леди Сиврен, посланницей Зимы. Он «налаживал связи», как сам говорил, бледнея и отводя взгляд, когда я ловила на его манжете следы синеватого инея. По его лицу, всё более замкнутому и остро заточенному, было видно, что цена этих бесед — не просто комплименты. Он возвращался с пустым взглядом, но с упрямой, тлеющей искрой где-то в глубине. Мои редкие выходы за пределы покоев — обычно в библиотеку или на уединённую террасу — тщательно планировались. И я не могла не заметить перемен. Трио, что так настойчиво приглашало меня «поиграть», — рыжая Керис, её муж Эльрон и щеголь Дарион — будто испарились. Ни на одной прогулке по дальним аллеям, ни в одном из полупустых салонов я не натыкалась на их навязчивые улыбки. Это было молчаливое, зловещее затишье. Они не исчезли — они отступили в тень, чтобы наблюдать. Или ждать. Хеллион, истинный хозяин этого золотого лабиринта, был поглощён делами. Но его внимание, как луч прожектора, иногда выхватывало меня из укрытия. На одной из редких совместных трапез, куда Ноэль всё-таки решил меня вывести «для поддержания видимости», лорд Зари нашел минутку, чтобы задержаться у моего кресла. — Наша диковинка стала редкой гостьей на глаза, — заметил он, его золотые глаза скользнули по моему простому платью с лёгкой, почти отеческой снисходительностью. — Скрываете сокровище, Ноэль? Или оно само решило, что блеск нашего общества слишком ярок? Я опустила глаза, сделав вид, что смущена прямым обращением. Ноэль ответил за меня что-то гладкое и необязательное. Хеллион лишь улыбнулся, его палец на мгновение коснулся спинки моего кресла — жест, полный скрытого обладания. — Когда решите показаться снова, — сказал он мне напрямую, и в его голосе зазвучал тёплый, опасный полутон, — я покажу вам фрески в восточном крыле. Там есть одна… очень экспрессивная. Думаю, вы её оцените. Он усмехнулся и удалился, оставив после себя ощущение липкого, интеллектуального интереса. В тишине своих комнат, когда сгущались вечерние тени, я чувствовала другое присутствие. Не физическое, а ощущение взгляда, скользящего по краям сознания. Тени в углу казались чуть гуще, тишина — чуть более внимательной. Азриэль не появлялся. Но его молчаливое наблюдение висело в воздухе, как обещание или угроза. Он дал мне передышку. Или просто выжидал. А в груди, под слоями вынужденного бездействия и выверенной осторожности, тихо кипела ярость и копилась энергия, не находящая выхода. Я была паузой в музыке, которую вот-вот должны были сорвать. Утро. Я проснулась, но не сразу открыла глаза. Я слышала, как Ноэль шуршит в нашей комнате — скользит по паркету, шелестит тканью. — Скажи, что это всё был сон, и мы в Канзасе, ищем стаю оборотней, а не ты рыщешь в шкафу, снова выбирая для меня платье, — пробормотала я в подушку. — Я выбрал прекрасное платье, — раздался его голос, полный делового удовлетворения. — Бирюзовое. Оно будет переливаться на солнце. Я открыла один глаз, потом второй. В его руках действительно висел «кусок ткани» — струящееся бирюзовое нечто с открытыми плечами, глубоким вырезом и разрезом до бедра. Вчерашнее белое рядом с ним казалось бы образцом пуританской скромности. — Ноэль, не помню чтобы мы договаривались идти на пляж. Судя по этому куску ткани это больше напоминает купальник. Он с достоинством повесил платье на ширму. — Это для миссии. Для того, чтобы быть милой, привлекательной. Я фыркнула, сбросила одеяло и, вырвав платье из его рук, скрылась за ширмой. Ткань оказалась на удивление приятной на ощупь и, что важнее, не сковывала движений так, как вчерашнее. Я вышла, поправляя последнюю прядь. Ноэль осмотрел меня с ног до головы. На его лице мелькнуло что-то вроде неподдельного, профессионального восхищения. — Великолепна, — констатировал он. — Прямо не верится, что ты всё последнее время толкалась в одних джинсах и заношенных футболках. Я подняла бровь, подходя к зеркалу, чтобы собрать волосы в небрежный, но элегантный узел. — Ноэль, ты что, заигрываешь со мной? — спросила я, ловя его отражение в зеркале. — Будь осторожен, у нас слишком большая разница в возрасте. Я не уверена, что моё юное сердце выдержит внимание такого… умудрённого веками кавалера. Он застыл на мгновение, затем рассмеялся — коротко, но искренне. — Тронуто. Мое древнее, дряхлое сердце трепещет. Пойдём, древность ждёт не дождётся кофе. Мы вышли в коридор. Утренний Двор был другим — не томным и золотистым, а свежим, наполненным чистыми, резкими лучами солнца. Свет играл на безупречно отполированном камне пола, рисовал длинные полосы на стенах, украшенных геометрическими фресками. Воздух пахло цветущим жасмином, чистотой и… знанием. Тишина была наполнена — тихим жужжанием невидимых механизмов, шепотом воды в фонтанах. Как только мы вышли на террасу, Ноэль поспешил меня оставить. Он бросил едва слышное «Я к Сиврен» и растворился в арке, ведущей обратно в залы. — Куда ты… — начала я, но обращалась уже к пустому месту. Я вздохнула, ощутив знакомую смесь досады и злости, и с недовольным лицом побрела вдоль резной балюстрады. Терраса была просторной, открытой небу, усыпанному тут и там редкими гостями. Гораздо привлекательнее выглядел небольшой островок спокойствия — стеклянная дверь, ведущая в закрытую часть. Туда я и направилась. Тишина обняла меня, как только дверь мягко закрылась. Воздух пах старым деревом, воском и сушеными травами. И тогда я увидела в углу, у самого высокого окна, стоял шахматный стол. Я усмехнулась, и досада начала таять. — Хоть что-то нормальное, — пробормотала себе под нос. Стол был вырезан из какого-то светлого, почти молочного камня, гладкого и прохладного на ощупь. Но фигуры… Это было нечто. Они не стояли на доске. Они парили над ней, едва касаясь резными основаниями бархатистой поверхности. Доска сама была темным лазуритом, в который были вкраплены мерцающие, как крошечные звезды, частицы. Фигуры казались выточенными из слоновой кости и черного эбенового дерева, но в их формах не было ничего человеческого. Пешки напоминали застывших в грации лесных духов с бутонами вместо голов. Кони — изящные, с развевающимися гривами, единороги с острыми, как иглы, рогами. Ладьи — не башни, а миниатюрные, причудливые деревья с кружевной листвой. Ферзи были похожи на фей в развевающихся одеждах, а короли и королевы — на величественных эльфийских владык с тонкими, острыми чертами лиц и длинными, струящимися волосами. Каждая фигура светилась изнутри мягким, призрачным сиянием. — Интересно… — прошептала я, непроизвольно тронув пальцем парящего белого единорога. Фигурка дрогнула и совершила едва заметный, плавный поворот, будто живая. Я замерла, а потом осторожно опустилась в кресло, не сводя глаз с этой зачарованной доски. Голос, тихий и бархатистый, вырвал меня из созерцания парящих фигур. — Играете? Я вздрогнула и подняла глаза. Рядом стоял фей с приятными, мягкими чертами лица, одетый в изысканный желтый комзол. Его светлые волосы были аккуратно убраны, а карие глаза смотрели на доску с живым интересом. Он казался… безопасным. Нормальным в этом море странностей. Я махнула рукой на свободный стул напротив. — Если только правила тут как у людей, то да. Он улыбнулся, сел и склонил голову набок. — А какие у вас правила? Мне всегда интересно узнавать новые интерпретации. Я вздохнула, собираясь с мыслями, и начала объяснять, указывая на соответствующие фигуры: — Цель — поставить мат. То есть атаковать короля так, чтобы у него не было ни одного безопасного хода: ни уйти, ни закрыться другой фигурой, ни взять нападающего. Белые начинают первыми, ходы делаем по очереди. Побеждает тот, кто поставит мат. Может быть ничья: пат, вечный шах, недостаток фигур для мата или правило пятидесяти ходов. Я перечислила основные ходы, водя пальцем над доской, но не касаясь фигур: — Король — на одну клетку в любую сторону. Ферзь — на любое расстояние по прямой или диагонали. Ладья — по прямой. Слон — только по диагонали своего цвета. Конь — буквой «Г»: две клетки вперед и одна вбок, может перепрыгивать. Пешка — на одну клетку вперед, со старта на две, бьет по диагонали. Есть особые ходы: рокировка, чтобы спрятать короля, и взятие на проходе для пешек. Фей внимательно слушал, его губы шевелились, будто повторяя услышанное. Наконец он мягко улыбнулся, и в его глазах мелькнуло понимание. — О, да, это… Но его слова оборвал другой голос. Низкий, как отзвук далекого грома, прозвучал прямо у меня за спиной, отчего по коже пробежали мурашки: — Я с ней сыграю. Фей в желтом мгновенно встал, и его лицо стало почтительным, даже подобострастным. Он лишь кивнул: — Я, конечно, посмотрю со стороны? Я медленно обернулась. Позади меня, заполняя собой пространство тихой комнаты, стоял Азриэль. Он не смотрел на фейца, его холодный, невыносимо внимательный взгляд был прикован ко мне. Я закатила глаза так, что чуть не увидела собственный мозг, и скрестила руки на груди в немом, но красноречивом протесте. Он же, словно не замечая ни моего раздражения, ни присутствия третьего лица, просто шагнул вперед. Его движения были беззвучными и неоспоримыми. Фей в желтом поспешно отступил в сторону, предоставив ему место. Азриэль занял стул напротив, поправил складки своего темного, неброского камзола и, наконец, поднял глаза на меня. Азриэль занял стул напротив, поправил складки своего темного, неброского камзола и, наконец, поднял на меня глаза. Взгляд был тяжелым и неотрывным. — Белые или черные? — спросил он, его голос был ровным, без интонаций. Я сделала вид, что разглядываю парящие фигурки. — Выбирай сам. Мне все равно. Уголок его губ дрогнул в чем-то, отдаленно напоминающем улыбку. — Тогда, по правилам, которые вы так четко изложили, твои белые. Начинай. Я резко, почти грубо, ткнула пальцем в одну из парящих пешек-духов. Та плавно всплыла и переместилась на два поля вперед. Казалось, воздух дрогнул от движения. Азриэль не стал раздумывать. Его палец, длинный и изящный, едва заметно повел в воздухе, и черная пешка зеркально вышла навстречу. Игра началась. Первые ходы прошли в гнетущей тишине, нарушаемой лишь легким шорохом, когда фигуры, повинуясь воле, скользили над мерцающей доской. Я атаковала по центру, он спокойно развивал слонов и коней, его оборона выстраивалась, как стена из черного стекла — прозрачная, но непреодолимая. Я чувствовала, как раздражение кипит у меня внутри, заставляя делать ходы чуть резче. Он первым нарушил молчание, сделав скучный, как ему, вероятно, казалось, ход конем. Что я сочла его ошибкой. Его голос прозвучал непринужденно, будто он спрашивал о погоде: — Так в каком лесу тебя подобрали? Я медленно подняла на него взгляд, широко раскрыв глаза в наигранном, театральном изумлении. — Подобрали? — мой голос прозвучал преувеличенно-вежливо, как у гувернантки, объясняющей очевидное нерадивому ребенку. — Боже мой, какое… оригинальное слово. «Подобрать» можно монетку на дороге, брошенный платок или бездомного щенка. — Я наклонилась чуть вперед через стол, понизив голос до интимно-сочувственного шепота, в котором звенела сталь. — Скажите, а в ваших блистательных чертогах существовало такое понятие, как школа? Обычная? Или, быть может, какая-нибудь… для особо одаренных? Просто, видите ли, обычно там в самом начале объясняют, что к разумным существам — это слово как-то… не принято применять. Это считается дико неприличным. Я сделала свой ход и откинулась на спинку стула, не сводя с него ледяного, полного презрительного сожаления взгляда. Азриэль не смутился. Напротив, из его груди вырвался низкий, искренний смех, в котором не было ни капли веселья — лишь холодное, почти хищное удовольствие. Он не спеша передвинул своего черного слона, открывая линию для ладьи. Ход был элегантным и угрожающим. — Забавно, — произнес он, и его взгляд скользнул по моему лицу, будто оценивая диковинный экспонат. — А с чего вы вдруг решили причислить себя к разумным существам? Позвольте заметить, судя по вашему поведению и этой… трогательной дерзости, с рассудком у вас явные проблемы. Разумные создания обычно ценят свою безопасность. Воздух наэлектризовался еще сильнее. Фей в желтом комзоле замер, словно боясь спугнуть момент, когда вспыхнет настоящая ссора. Я не отводила глаз от Азриэля. Внешне я оставалась спокойной, только пальцы чуть сильнее сжались на коленях. Я сделала свой ход — не защищаясь, а контратакуя, подставив под удар свою пешку, чтобы перехватить инициативу в центре. — И что же, по-вашему, не так с моим поведением? — спросила я, и мой голос прозвучал нарочито задумчиво, будто я искренне интересовалась его мнением. Азриэль усмехнулся, и в его взгляде промелькнуло что-то вроде холодного любопытства к редкой, но совершенно непрактичной птице, которая поет на краю пропасти. Он сделал изящный, почти небрежный ход, подставляя под удар мою центральную пешку. — Вы танцуете на краю обрыва, леди, — произнес он мягко, словно констатировал погодное явление. — С таким рвением привлекаете внимание, хамите не по чину и бросаете вызов не по силам. Это либо признак великой отваги, о которой история сложит саги… либо непробиваемой глупости, о которой не сложат даже эпитафию. Ибо в последнем случае следов просто не останется. Такие… нелепые наряды, как ваше поведение, здесь шьют по мерке. Он откинулся на спинку стула, его палец указал на доску, где его черный ферзь теперь нависал над моей ключевой фигурой. Ход был безупречен. Я не отводила взгляда от его ледяных глаз. — И каковы же, по-вашему, последствия этого… «нелепого наряда»? — выдохнула я. Он улыбнулся. Беззвучно. И произнес всего два слова, тихо и отчетливо, будто ставя точку в нашей беседе: — Отрезанный язык. Слова повисли в воздухе, холодные и острые, как лезвие. Я замерла, позволив глазам на мгновение расшириться от притворного, хорошо рассчитанного ужаса. Слегка отвела взгляд, будто не в силах выдержать его тяжести, и глубже вжалась в кресло. Пальцы, только что сжимавшиеся от гнева, теперь якобы нервно переплелись на коленях. Я не сказала больше ни слова. Всё мое внимание обратилось к доске. Каждое движение стало медленным, обдуманным, почти робким. Я позволяла себе дольше обычного раздумывать над ходами, изображая растерянность. Азриэль, увидев мою реакцию, едва заметно кивнул про себя, будто констатировал ожидаемый и правильный результат. Его внимание ослабло. Именно этого я и ждала. Постепенно, как вода, сочащаяся сквозь камни, вокруг нас начал собираться народ. Шёпот шелестел по краям комнаты. Пришли другие фейри, привлечённые слухами о том, что Принц Теней играет с дерзкой смертной. Кто-то осмелился задать Азриэлю тихий вопрос о делах двора, и он, снисходительно бросив взгляд на, как он думал, сломленную и молчаливую соперницу, на секунду отвлёкся, дав короткий, односложный ответ. Эта секунда была мне нужна. Я увидела слабину в его построении, крошечную, почти невидимую щель в стене из чёрного стекла. Игра стала молчаливой битвой нервов. Гул зрителей нарастал, превратившись в приглушённый рой комментариев и предположений. Я не поднимала глаз, делая вид, что поглощена лишь попыткой избежать позорного разгрома. Но внутри всё было спокойно и ясно. Каждый мой ход теперь вёл к одной цели, выстраивая невидимую ловушку. Азриэль, уверенный в своей победе, играл изящно, но самонадеянно. Он демонстрировал превосходство, жертвуя пешками для красивого, но не необходимого давления, позволяя моему одинокому, затерявшемуся в его тылах коню оставаться на доске как досадной мелочи. Минуты текли. Через тридцать, после тихого, элегантного перемещения моего забытого всеми коня, на доске возникла неизбежность. Его чёрный король, окружённый собственными фигурами, оказался в кольце. Мат. Тишина обрушилась на комнату. Я медленно подняла глаза. Выражение мнимого страха и растерянности стёрлось с моего лица, как дождь смывает пыль со стекла. Взгляд, который я устремила на Азриэля, был чистым, ясным и невыносимо спокойным. А потом я широко, победно улыбнулась. Улыбка была ослепительной, полной беззастенчивого торжества. Голос прозвучал громко, звонко, так, чтобы слышали все, кто столпился вокруг. — Если за ненужное внимание наказание — отрезанный язык, — произнесла я с искренним, почти детским любопытством, — то я всё никак не пойму… почему ваш до сих пор на месте? Не дожидаясь ни реакции, ни ответа я плавно поднялась со стула. И, ловко лавируя между застывшими в изумлении зрителями, выскользнула в открытую дверь, оставляя за собой нарастающий шквал: ахнувших дам, сдавленно смеющихся мужчин и гробовую тишину вокруг каменного стола, где повис в воздухе немой и совершенный мат. Мне нужно было уйти. Сейчас. Но путь к выходу преграждала рыжая тень — Керис, с лицом, выражавшим уже не скучающее любопытство, а чистую, неподдельную злобу. — О, нет, диковинка, ты не думаешь, что так просто… — начала она, протягивая руку, чтобы схватить меня за запястье. Но тут из-за неё, бесшумный возник Хеллион. — Леди Керис, — его голос был мягким, но в нём прозвучал стальной оттенок. — Я полагаю, наша гостья заслужила краткий отдых. Не лишайте её возможности насладиться утренней свежестью. Он просто встал между нами. Керис скривила губы, сверкнула на меня взглядом, полным обещаний, и отступила. Хеллион жестом пригласил меня на террасу. Бежать было некуда. Я последовала. Он остановился у перил. Ветер с моря трепал его белые волосы. — Наконец-то, — сказал он, и в его золотых глазах искрилась довольная усмешка. — Моя самая загадочная гость выходит из тени. Я начал думать, ты решила провести весь визит, изучая узоры на моих коврах в ваших покоях. — В коврах, лорд Хеллион, иногда можно найти больше смысла, чем в светских беседах. А тень — очень комфортное место. Там не слепит. — И не греет, — парировал он, кивнув слуге. Фейри появился с подносом, на котором стояли две чашки с дымящимся чёрным кофе. — Кофе. Надеюсь, это склонит тебя к более… солнечному настроению. Я взяла чашку. Жар приятно обжёг пальцы. — Спасибо. Он сделал глоток, изучая меня поверх края чашки. — Ты устроила небольшое представление там внутри. Азриэль редко позволяет кому-либо поставить его в такое положение. — Может, он просто редко играет с теми, кому нечего терять, — пожала я плечами, наслаждаясь вкусом настоящего, горького кофе. Он был как глоток дома. Опасная ностальгия. — «Нечего терять»… — повторил он задумчиво. — Интересная позиция. Она даёт определённую… смелость. Но также делает одинокой. Ты часто была одинока, Анна? Вопрос прозвучал не как допрос, а как любопытное наблюдение. — Одиночество — не худший спутник, — ответила я, глядя на море. — Он не предаёт, не требует и не разочаровывает. Он тихо рассмеялся. — Цинично. Но, боюсь, справедливо. А что насчёт… более тёплых спутников? Тот, кто умеет любить и быть любимым, по-твоему, счастливчик или глупец? Я повернулась к нему, прищурившись от солнца. — Счастливчик, безусловно. Глупец — только если верит, что это навсегда. Любовь, как и всё в этом мире, имеет свойство заканчиваться. Или превращаться во что-то другое. — Значит, ты не позволяешь себе влюбляться? — Его голос стал тише, интимнее. Игровая площадка сузилась до пространства между нами. — Я позволяю себе быть практичной, — поправила я. — Но если уж когда-нибудь… то только в того, кто умеет. По-настоящему. А не просто коллекционирует чувства, как редкие марки. Этому, — я позволила себе лёгкую, почти невинную улыбку, — нельзя научиться за тысячу лет, если сердце к этому не лежит. Он замер, и на мгновение в его глазах, всегда таких ясных и контролируемых, промелькнуло что-то неуловимое — не обида, а скорее удивление от точности попадания. — О, — произнёс он наконец, и его усмешка вернулась, но стала более острой, более личной. — Ты не только стратег за шахматной доской. Ты разбираешься и в более сложных играх. И предупреждаю: коллекционер, нашедший по-настоящему уникальный экземпляр, никогда не отпустит его просто так. — Тогда ему стоит убедиться, что экземпляр этого хочет, — ответила я, ставя пустую чашку на каменные перила. — А не просто терпит своё место в коллекции. Иначе однажды он может обнаружить, что его витрина разбита, а жемчужина… уплыла. Мы помолчали, глядя друг на друга. Этот разговор уже давно перестал быть о кофе или шахматах. — Ты заставляешь меня сожалеть, что у меня запланированы переговоры , — сказал он наконец, с лёгкой театральной грустью. — Но, думаю, ты и сама хочешь найти Ноэля. — Вы читаете мои мысли, Хеллион. — О, нет, — он улыбнулся, и в этой улыбке была вся опасная прелесть Двора Дня. — Я просто начинаю понимать твою логику. До скорого, диковинка. Не прячься слишком долго в тени. Солнце тоже бывает милостивым. Я кивнула и ушла с террасы, чувствуя его взгляд на своей спине. Он был заинтригован. Возможно, даже больше, чем следовало. И я только что тонко дала ему понять, что вижу его насквозь. Я прошла через зал, где ещё витало напряжение недавней игры, и вышла в длинный, залитый солнцем коридор. И сразу же увидела их. Не выходя на свет, я отступила в глубокую тень массивной мраморной колонны. Отсюда было всё прекрасно видно. Ноэль стоял у высокого окна, и с ним была она — леди Сиврен из Двора Зимы. Та самая, чьё присутствие высасывало из воздуха не только тепло, но и звуки. Даже на расстоянии я чувствовала исходящий от неё холод. Они не разговаривали. Вернее, разговаривал один Ноэль. Она же просто смотрела на него. Ледяным, аналитическим, бездушным взглядом, который сканировал не лицо, а саму суть на предмет дефектов. А Ноэль… Что-то ёкнуло у меня под рёбрами. Раздражение. Он так старался заполучить свой пропуск в Зимний дворец, что готов был рассыпаться в прах у ног этой ледяной статуи. И в этот момент я поняла — он уже проиграл. Я скрестила руки на груди, чтобы не выдать дрожь — не от страха, от чистой, концентрированной ярости. — В переговорах, — произнёс Азриэль, — тебе и твоему фейри не так везет, как в шахматах. Слово «повезло» повисло в воздухе, колкое и намеренное. Он стирал мою победу, сводил её к простой случайности. Это была прямая провокация. Я не обернулась. Смотрела, как Ноэль кланяется, и ярость, уже кипевшая во мне, вспыхнула ярким, холодным пламенем. Я медленно повернулась к нему. — Повезло? — повторила я, и мой голос прозвучал неестественно спокойно. — О, да. Мне просто дико повезло, что вы, величайший стратег, забыли посмотреть, куда ставите своего короля. Какая нелепая случайность. Тени вокруг нас зашевелились. Азриэль сделал крошечный шаг вперёд. — Случайность, — отрезал он, и в его голосе впервые прозвучало что-то, кроме холодного бархата. Было в нём и презрение. К себе? Ко мне? — Это был ход конём на двадцать седьмой минуте игры. Я отвлёкся на вопрос лорда Эревана о сборе налогов в Приграничье. Дал тебе свободную вертикаль. Не заметил. — Он произнёс это с такой отвратительной, показной небрежностью, что у меня перехватило дыхание. — Или, вернее, позволил себя отвлечь. Чтобы посмотреть, заметишь ли ты эту щель. Ты заметила. Поздравляю. Мир вокруг накренился. Не победа. Не триумф. Подачка. Он не просто проиграл — он позволил мне выиграть, как позволяют ребёнку выиграть в первой партии, чтобы не плакал. Он был настолько гнусен, что даже в честном поединке не мог играть честно. Ему обязательно нужно было всё контролировать, даже своё поражение. — О, — выдохнула я, и голос мой дрогнул от ярости, которую я уже не могла сдержать, я обернулась к нему. — Я понимаю. Вам так необходимо быть кукловодом, что вы готовы даже на такую… жалкую игру. Не суметь обыграть смертную — стыдно. Но признать, что тебя обыграли, — для вашего хрупкого величия и вовсе невозможно. Гораздо проще считать, что это вы всё спланировали. Что ж, — я позволила себе ядовитую, кривую улыбку, — тогда я искренне восхищаюсь вашей жертвой. Ради такого… наблюдения проиграть партию принцу Теней — это сильный ход. Глупый, но сильный. — Дерзость, — сказал он тише, — иногда служит заменой уму. Но ненадолго. Твоя удача закончится, как только ты перестанешь быть диковинкой и станешь… проблемой. А с проблемами здесь разбираются быстро. И не играя в шахматы. Я скрестила руки на груди и коротко, сухо рассмеялась. — И? Это снова попытка напугать отрезанным языком? Вы знаете, вы становитесь… предсказуемы. И от этого — смешны. Он не ответил. Он просто шагнул вперёд — быстрее, чем я успела отреагировать. Его пальцы впились мне в подбородок, грубо задирая голову, чтобы я смотрела ему прямо в эти ледниковые глаза. — С этого момента, — прошипел он, наклоняясь и его губы почти коснулись моей кожи, холодное дыхание обожгло ухо, — я не спущу с тебя глаз. Ни на миг. И знаешь, что сейчас по-настоящему смешно? Я попыталась вырваться, упереться ладонями в его грудь, но он был недвижим, как скала. Мои усилия были жалкими, детскими. — То, что ты даже отдалённо не представляешь, во что ввязываешься, — закончил он шёпотом, полным смертельной уверенности. Яростный трепет прокатился по мне, но я заставила себя не дрогнуть, глотая ком унижения. — Ты тоже не представляешь, с кем связался! — сказала я полная уверенности вспоминая о мачете в сумке. Он наконец отпустил мой подбородок, но не отступил. На его лице промелькнула тень чего-то, что в другом могло бы сойти за усмешку. — Забавно, — произнёс он с лёгкостью, от которой кровь стыла в жилах. — Всегда забавно наблюдать, как муха, жужжа, задевает лапкой паутину. Думая, что дразнит стену. Она не видит паука. Но он уже идёт. С этими словами он отступил на шаг — и будто растворился в сгустившихся у его ног тенях. Они поглотили его бесшумно, мгновенно, не оставив ни вспышки, ни звука. Я стояла, стараясь дышать ровно. Лицо всё ещё горело. — Чёрт, — пронеслось в голове. — Он не собирался меня убивать. Он собирается меня… изучать. Как насекомое под стеклом, как муху! Паучок, ты с крыльями! Я не вздрогнула. Не обернулась. Просто медленно, с ледяным спокойствием, шагнула вперёд. И пошла. Мимо Ноэля, который, наконец, заметил меня и замер с открытым ртом. Мимо леди, чей ледяной взгляд на миг скользнул по мне, оценивая не диковинку, а угрозу. Мы встретились с Ноэлем в наших покоях. Он был поникший, как подстреленная птица, что только усилило моё раздражение. — Ноэль? План не сработал? — Нет. — Ясно. Тогда план Б. — Какой? — Он поднял на меня усталый взгляд. — Ты изначально хотел попасть к ним через Хеллиона. Как? — Я знал, что они отправят кого-то сюда, чтобы проверить слухи. Вот это и был мой шанс произвести впечатление. Показать ценность. Я зажмурилась, чтобы не закричать. Вместо этого мой голос стал тихим, ровным и смертельно опасным, как лезвие бритвы. — Ты сейчас серьезно? Боже. — Я провела рукой по лицу. — Очевидно же даже по её лицу, Ноэль. Её высокомерие — это не маска, это естественная среда обитания. Она не станет иметь дело с тем, кто просит. Она будет иметь дело только с тем, кто представляет интерес или угрозу. А ты ползал. Ползал, как щенок, выпрашивающий кость. Ты сам отдал ей всю власть в этом диалоге, ещё не начав его. Он побледнел, но не стал спорить. Просто опустил голову. — Прости. Но она ясно дала понять, что будет лучше , если на глаза я попадаться ей не буду. — Ладно, — я выдохнула, отгоняя ярость. — План Б. — И какой план Б? — Импровизация. Будем искать рычаги давления. Но с сегодняшнего вечера в игру вступаю я сама. По всем фронтам. Тебе ясно? Он кивнул, не глядя: «Да». — В моей сумке, рядом с шокером, проверь, на сколько трав хватит для снадобья «сна». Хочу угостить эту надоедливую летучую крысу, чтобы он отстал пока мы тут делаем дела. — Ты с ума сошла? — Ноэль наконец поднял на меня глаза, полные ужаса. — Это Азриэль, Анна! Не какой-нибудь загулявший лорд! — Ноэль, я не знаю, что ему нужно. Но он прилип, как репей. И его интерес — угроза для тебя и для меня. Преподам ему урок. Без фанатизма. Дня на два его уберет зелье, а за это время мы уже будем во Дворе Зимы, если не хватит, то траванем его еще раз. — Мы чуть не умерли с голоду в Чистилище, — проворчал он, идя к сумке. — Лучше бы вместо шокера с травами взяла побольше еды. Соль, например. Или сало. — Да, там ещё святая вода должна быть. — Её нет. — В смысле? — я резко обернулась. — Анна, у нас закончилась вода. В тот день, когда ты отвлекла болотного духа, а я искал путь... я был изнеможён. Выпил. Всё. Я посмотрела на него несколько секунд, а затем беззвучно рассмеялась. — Мда. Ну и напарничек мне достался. Ладно. Иди готовься.