Один среди Вечной Охоты

Следующие два дня прошли в золотой, томной агонии. Мы не сидели сложа руки. Ноэль оказался гением в части, где требовалось не лезть на рожон, а работать с фоном. Он не был источником слуха — он был его катализатором. Он оживлял разговоры. Вместо того чтобы исчезать, он стал заметным, почти что придворным шутом — остроумным, слегка циничным, всегда в курсе последних сплетен. Я видела, как он наливает вино лордам из Осени, закатывает глаза в ответ на какую-то пошлую шутку и, будто невзначай, бросает в пространство: «Страшно подумать, что у Хеллиона теперь есть игрушка, способная вывернуть душу наизнанку. Интересно, он её уже тестировал? На ком?» Или, обращаясь к даме из Двора Зари: «Ваш муж так впечатлился подарком Берона? Мой покойный отец всегда говорил: остерегайся даров, которые шевелятся. Особенно если они от Осени». Слух полз, как змея по теплым камням. Берон ходил по залам всё более мрачный, а его свита — всё более нервная. Хеллион же наблюдал за этим с тихим интересом, словно фиксировал социальный эксперимент. Я же держалась в тени его любопытства — появлялась на трапезах, обменивалась с ним парой острых фраз, но не настаивала на внимании. Иногда играла в шахматы с кем-нибудь из его двора. Это было моё лекарство от ярости, которая тихо кипела внутри от вынужденного бездействия. На третье утро, когда я уже была одета в платье цвета спелого персика , в дверь постучали. Не слуга с подносом. Стук был твёрдым, официальным. Я обменялась взглядом с Ноэлем. Он кивнул. — Войдите. Дверь открылась. На пороге стоял странный феец в синих одеждах и кожей в тон и, возможно мне показалось, но его лицо было неестественно матовое. — Леди Анна, лорд Ноэль. Вас ожидают на западной террасе. Леди Вирена, мать лорда Ноэля, прибыла с визитом и желает беседы. Воздух в комнате вымер. Ноэль застыл, будто его окатили ледяной водой. Я увидела, как по его лицу пробежала судорога — смесь страха, ненависти и чего-то похожего на детскую надежду, которую он тут же попытался задавить. Воздух в комнате вымер. Ноэль застыл, будто его окатили ледяной водой. Я увидела, как по его лицу пробежала судорога — смесь страха, ненависти и чего-то похожего на детскую надежду, которую он тут же попытался задавить. — Идеально, — пронеслось у меня сначала. А потом — более трезвая, ядовитая мысль. — Чёрт. Всё испортит. Она всё испортит одним своим видом. Потому что по лицу Ноэля было ясно: он видел не врага, явившегося доделать работу. Он видел мать, которая, возможно, наконец приехала поговорить. Она пришла «посмотреть в глаза». Самый опасный вид провокации. — Передайте леди Вирене, что мы скоро подойдём, — сказала я ровным тоном, не позволяя ему уловить ни секунды колебания. Феец кивнул и удалился. Как только дверь закрылась, Ноэль резко рванулся было за ним. — Я пошёл. — Нет, — моё слово прозвучало как щелчок кнута. Он остановился. — Мы пойдём вместе. И дай мне минуту. Я подошла к сумке, стоявшей в углу. Достала оттуда узкий, отточенный клинок в простых, но прочных ножнах. Я повернулась спиной к Ноэлю, ловким движением руки закрепила ножны на внутренней стороне бедра, под юбкой платья. Ткань скрыла всё бесследно. — Это зачем? — прошептал Ноэль, его глаза расширились от ужаса. — Анна, это же… она пришла поговорить. На нейтральной территории. Я поправила складки платья и повернулась к нему. Всё моё существо было собрано, как пружина. Ни страха, только холодная, кристальная готовность. — Ноэль, она пришла «посмотреть в глаза» той самой проблеме, которую сама же создала и от которой пыталась избавиться, послав за нами наёмников. Она не пришла мириться. Она пришла оценить угрозу. Лично. И если оценка её не устроит… — я сделала паузу, глядя ему прямо в лицо, — она попробует ещё раз. И на этот раз — не наёмниками, а каким-нибудь изящным ядом в бокале или «несчастным случаем» на этой самой террасе. Не обманывайся. Ни на секунду. Он сглотнул, побледнел, но в его глазах наконец-то появилось понимание. Надежда угасла, сменившись той самой, необходимой для выживания горечью. Он кивнул. Мы вышли. Шли по сияющим коридорам молча. Моё платье цвета персика было ярким пятном на фоне мрамора, но внутри я чувствовала холодную тяжесть стали у бедра. Западная терраса оказалась уединённым, залитым утренним солнцем пространством, увитым виноградной лозой. Стол с завтраком на двоих был накрыт. И она сидела за ним. Одна. Вирена, мать Ноэля. Первое, что бросилось в глаза — сходство. Оно было разительным. Та же форма лица, тот же разрез глаз, тот же оттенок волос. Её волосы были собраны в сложную, безупречную причёску, открывающую высокую шею и серьги из зелёного камня, под цвет её глаз. Глаз, которые были точной копией глаз Ноэля. Но если в его взгляде сейчас бушевали бури неуверенности и гнева, то её глаза были спокойны. Холодно-спокойны, как поверхность глубокого, замерзшего озера. На ней было платье строгого, но безукоризненного покроя цвета морской волны, без лишних украшений. Она не выглядела ни злой, ни разгневанной. Она выглядела… оценивающе. Как хирург, рассматривающий интересный, но потенциально опасный штамм бактерий. Она сидела неподвижно, её пальцы лежали на ручке фарфоровой чашки, и её взгляд, когда мы появились, прошёл по Ноэлю быстрым, безразличным скольжением, будто проверяя, цел ли товар, а затем прилип ко мне. К каждому моему движению, к выражению моего лица, к складкам моего простого, купленного платья. Она не встала. Её пальцы слегка постучали по фарфору, и она заговорила. Голос был мелодичным, как перезвон колокольчиков, но с таким же холодком, как в её взгляде. — Сын. Как мило, что ты наконец нашёл время для матери. И привёл… свою находку. — Её зелёные глаза скользнули по мне с головы до ног. — Признаться, когда до меня дошли слухи, я не поверила. Но теперь вижу — экземпляр действительно… необычный. Она говорила со мной, глядя на меня, как будто Ноэль был лишь неудобной тенью, принёсшей диковинку на осмотр. Это было даже не унижение для него. Это было полное стирание. Ноэль замер, его челюсть напряглась. — Мать, это Анна, — он попытался вставить слово, но его голос прозвучал чуть выше, чем нужно. — Я знаю, как её зовут, — Вирена тонко улыбнулась, отпивая чай. — О, леди Вирена, — сказала я, делая шаг вперёд и занимая пространство, будто я тут хозяйка. Я подошла к столу и, не дожидаясь приглашения, взяла свободный стул. — Ваш сын, к примеру. Он вам рассказывал, как мы встретились? Нет? — Я повернулась к Ноэлю, давая ему мягкий, ободряющий взгляд. — Расскажи. Расскажи, как ты оказался в тех лесах. В том… другом месте, о котором ты мне потом рассказывал. Как ты выбрался. Я села, откинувшись на спинку стула, делая вид, что просто подаю реплику. Но мой жест был ясен: Твоя очередь. Возьми слово. Ноэль замер на секунду, глядя то на меня, то на мать. Вирена, вопреки ожиданиям, не перебила. Она отставила чашку, и её взгляд, всё ещё холодный, но теперь лишённый откровенного презрения, уставился на сына. Впервые за этот разговор она ждала, что он скажет. Не для того, чтобы уколоть, а чтобы услышать. — Я… — Ноэль сглотнул, его голос сначала сорвался, но потом окреп. — Я был в её мире. В мире смертных. Я искал путь назад, но все врата были закрыты. Кроме одной. Она вела… в Чистилище. Вирена не дрогнула, но её пальцы, тонкие и безупречные, слегка сжали ручку фарфоровой чашки. Слово повисло в утреннем воздухе террасы, странное и угловатое, как обломок иного мира. И полился рассказ. Я сидела неподвижно, превратившись в сосуд для его слов. Моё тело было расслаблено в кресле, но каждая мышца служила одной цели — удержать фокус. Когда его голос набирал силу, описывая кромешный мрак Чистилища, мои брови чуть приподнимались, отражая немое «Не может быть». Когда он говорил о выживании в бетонных джунглях смертных, мой взгляд смягчался пониманием — ведь я оттуда. Я ловила его взгляд, мелькавший в мою сторону в поисках опоры, и отвечала едва заметным кивком, тёплой искоркой в глазах: Да, именно так. И это было невероятно. Мой вклад был не в словах, а в тихой гармонии реакции. Лёгкий наклон головы, когда он описывал хитрость, с которой обманул стражу одного из порталов. Сжатые на мгновение губы в такт его рассказу о голоде в первые месяцы. Я была его зеркалом, отражающим не слабость, а значимость каждого пережитого им испытания. Я видела, как под воздействием этого отражения и непривычного, пьянящего внимания матери, в нём самом что-то менялось. Сгорбленные плечи распрямлялись. Голос, вначале робкий, обрёл бархатистую убедительность сказителя. В его зелёных глазах, таких похожих на её, разгорался огонь — не ярости и не отчаяния, а достоинства человека, имеющего право на свою историю. А Вирена… Вирена слушала. Её поза оставалась безупречной, королевской, но лёд в её взгляде трескался. Он не растаял, нет. Он превратился в хрустальную линзу, сквозь которую она пристально, безжалостно рассматривала сына. Но теперь она рассматривала не недостатки, а информацию. Не позор, а потенциал. Её взгляд, всегда скользивший по нему, как по бракованному товару, теперь впивался, анализировал, взвешивал. Он прошёл через немыслимое. Он выжил в чуждой реальности. Он вернулся не с пустыми руками, а со… смертной, которая сидела здесь с невозмутимостью королевы и направляла этот разговор тончайшими нитями почти незаметного участия. Она слушала. Возможно, впервые за долгие столетия слушала его, а не эхо своих собственных разочарований. И в этой новой, хрупкой тишине между ними, созданной моим молчаливым режиссёрством, зрело семя чего-то нового. Может быть, не любви. Не прощения. Но интереса. Расчетливого, холодного, но интереса. А в нашей игре это было уже больше, чем мы могли надеяться выиграть за одно утро. Разговор длился долго. Солнце сместилось, чай в изящных фарфоровых чашках давно остыл, покрываясь маслянистой плёнкой. Наконец, Вирена поднялась первой. Её движение было плавным, решительным, ставящим точку. — Мой визит сюда был проездом, — объявила она, её голос снова обрёл ту безупречную, безличную гладкость. — Я покину Двор Зари через три дня. Надеюсь, — её взгляд скользнул по Ноэлю, — за это время ты не сделаешь ничего, что могло бы добавить стыда к нашему имени. Я закатила глаза так, что, казалось, видел собственный мозг. Ноэль, однако, выпрямился и сделал почтительный, скованный кивок. — Ты можешь на меня рассчитывать, мать. Вирена не ответила. Она лишь скользнула взглядом по мне — быстрый, оценивающий скачок зрачков — и удалилась с террасы, оставив за собой шлейф холодного аромата и гнетущего недосказанного. Когда звук её шагов затих, я повернулась к Ноэлю, всё ещё стоявшему, будто на параде. — «Надеюсь, ты меня не опозоришь?» — передразнила я её ледяной, сладковатый тон и покачала головой. — Боги. И как ты с ней жил? Теперь ясно, почему ты сбежал Он выдавил короткий, хриплый смешок и наконец рухнул в кресло, скинув с себя маску почтительности, как тяжёлый плащ. — За такую дерзость в нашем доме мне бы всыпали по губам, не раздумывая. Мы помолчали. Его улыбка медленно сползла с лица. — Порой, — начал он тихо, не глядя на меня, — её слова вызывают во мне такую… чёрную, удушающую ненависть, Анна. А потом приходит мысль: «Это же моя мать. Так нельзя чувствовать». И я начинаю ненавидеть уже себя. За эти мысли. За эту… неблагодарность. Я обошла стол и села на его край рядом с ним, чтобы наши глаза были на одном уровне. — Ноэль, — сказала я мягко, но без снисхождения. — Твои чувства — это просто реакция. На холод. На пренебрежение. На постоянное унижение. Ты имеешь на них право. Все права. Даже на ненависть. Особенно на неё. Он поднял на меня взгляд, и в его зелёных глазах стояла настоящая боль. — Но она… дала мне жизнь. — Да, — согласилась я. — Это был её выбор. Её решение. Она взяла на себя ответственность за новую жизнь. А не ты попросил её об этом. Ты не вещь, которую можно получить в подарок, а потом требовать от неё вечной благодарности за сам факт существования. Ты — человек. Фейри. Личность. И если тот, кто должен был стать твоей главной защитой и опорой в этом мире, вместо этого годами причиняет тебе боль, то твоя ненависть — не грех. Это здоровая, нормальная реакция раненой души. Это знак, что в тебе ещё жива часть, которая отказывается мириться с несправедливостью. Которая знает, что заслуживает большего. Я сделала паузу, дав словам просочиться сквозь слой старых, вбитых в него установок. — Ты не обязан любить её, Ноэль. Не обязан уважать. Ты можешь, если захочешь. Но это должен быть твой свободный выбор. А не долг, навязанный чувством вины. И уж точно не цена за крохи внимания. Ты имеешь право чувствовать всё, что чувствуешь. И перестать винить себя за это — это первый шаг к тому, чтобы действительно стать свободным. От неё. И от её призрака в твоей голове. Он слушал, затаив дыхание. В тишине террасы мои слова звучали как приговор старому миру и разрешение на новую жизнь. — Это… так странно слышать, — прошептал он. — Потому что это правда, — просто сказала я. — А правда часто кажется странной, когда ты всю жизнь прожил во лжи. — И что бы сделала ты? — спросил он, и в его голосе теперь было не отчаяние, а почти детское любопытство. Сэмюэлем. Ноэль засмеялся, но в его смехе слышалось недоумение. — Ты же сломала ему нос. — Именно, — кивнула я с деланной невинностью. — Прямо в тот момент, когда он начал поучать, кого и как нам убивать, будучи уверенным, что возраст даёт ему право на истину в последней инстанции. — Анна, он был твоим дедушкой. — Ага, — рассмеялась я уже искренне. — Общая кровь — плохая причина терпеть тиранов и предателей. А сломанный нос — отличный аргумент, чтобы они перестали считать себя вправе рушить твою жизнь. В проходе на террасу раздался голос. Низкий, бархатный, пропитанный холодной, ядовитой усмешкой. — Трогательная история. Прямо семейная идиллия. — И как давно эта крыса с крыльями греет тут свои уши? — ударила в висок первая, ядовитая мысль. Я не стала вскакивать. Просто медленно, с преувеличенным спокойствием, повернулась в кресле. Он стоял в двух шагах, практически сливаясь с тенью колонны. Его крылья были плотно сложены, чёрные и безмолвные, лицо — маской вежливого любопытства. — Подслушивать — лучшее воспитание в ваших кругах, принц? — спросила я, поднимая бровь. — Или просто дефицит собственных развлечений? Азриэль сделал ленивый шаг вперёд, выходя на солнечный свет. Он скользнул взглядом по моему лицу, потом по Ноэлю, который застыл с выражением, смешанным из ужаса и раздражения. — Воспитание, — произнёс он, и его голос утратил последние намёки на бархатистость, став ровным и острым, как лезвие, — начинается с понимания того, где ты находишься. Эта терраса не твоя гостиная, диковинка. Здесь бывают другие уши. И они слышат. Я медленно, с нарочитой небрежностью, откинулась на спинку кресла, не сводя с него глаз. — Виновата, — сказала я, голос ровный, без тени фальцета. — Видимо, плохо выучила местный этикет. Считала, что общественное место предполагает общественный разговор. Но раз уж мои истории так огорчают утончённый слух, мы не будем вам мешать. Наслаждайтесь террасой. В одиночестве. Я поднялась. Стул мягко скрипнул по плитке. — Ноэль. Мой тон не оставлял места для возражений. Фейри вскочил, как на пружинах, его взгляд метнулся от меня к Азриэлю и обратно. Он проскользнул мимо Принца Теней, стараясь стать как можно уже, и замер в проходе, ожидая. Я двинулась следом. Не быстро, не медленно. С тем самым выверенным, безразличным спокойствием, которое я когда-то использовала, заходя в логово демонов. Проходя мимо Азриэля, я рассчитала шаг так, чтобы моё плечо наверняка задело его. Не толчок. Не удар. Просто... контакт. Нарушение его личного пространства. Физическое напоминание о моём присутствии, которое нельзя просто игнорировать с высоты своего превосходства. Кожа под тонкой тканью его одежды была неожиданно тёплой. Мышца под ней — твёрдой, как сталь. Я не смотрела на него, проходя. Просто продолжила идти, как будто ничего не заметила. Но каждый нерв на моей спине ждал его реакции. В уголке его рта дрогнула мышца. Едва заметно. Но я поймала этот момент. Проход за террасой вёл в длинную, залитую солнцем галерею. Воздух здесь был прохладнее, пахнул камнем и далёким, сладковатым цветением. Мы с Ноэлем шли по мягкому ковру, и мои шаги были на удивление лёгкими. И тут я уловила обрывки шёпота. Он нёсся из ниши за колонной, где двое фейри в ливреях Зари, должно быть, думали, что их не слышно. «…говорит, Берон мог и впрямь просто подсунуть ему эту штуку, пустышку червя…» «…да, я тоже слышала, что может это не рабочее... Просто червяк…» «…и на что он рассчитывает? ». Я не повернула головы, не изменила выражения. Но уголки моих губ дрогнули вверх, сами по себе. Работает. Слух, запущенный начал давать обратную связь. Ноэль шёл рядом, нервно покусывая губу. Он наклонился ко мне, снизив голос до шёпота, который, впрочем, всё равно был полон тревоги. — Ты уверена, что это сработает? Что… это того стоило? — Конечно, сработает, — ответила я так же тихо, но уверенно. Оставшуюся часть дня и весь следующий всё было подозрительно спокойно. Ни визитов разгневанных лордов, ни новых провокаций. Я провела время в своих покоях, пытаясь читать одну из книг, которую Ноэль принёс из библиотеки, но слова расплывались перед глазами. Я просто лежала и смотрела в потолок, где играли блики от заходящего солнца, прислушиваясь к тихим звукам дома. Где-то вдалеке слышался мелодичный смех. Когда стемнело и в комнате зажглись мягкие шары магического света, в дверь постучали. Не настойчиво, но твёрдо. Я поднялась с кровати, неспешно подошла и открыла. На пороге стоял Хеллион. В дверном проёме он казался ещё выше. Без парадных регалий, в простых, но безупречно сидящих штанах и рубашке из тёмно-золотого шёлка. Его черные как смоль волосы были слегка растрёпаны, а тёмно-коричневая кожа отливала теплом в мягком свете. Он не был похож на правителя. В этот момент он был похож на человека. — Вечер выдался чудесным, — сказал он, и в его голосе не было ни обычной насмешливой нотки, ни ледяного расчёта. Была спокойная, тёплая уверенность. — А чудесные вечера — редкость в политике. Я бы хотел провести этот с вами. Показать вам нечто настоящее, что не является частью игр этого двора. Если, конечно, вы согласитесь составить мне компанию. Он просто стоял и ждал. Его взгляд был прямым, открытым. Мы шли не по парадным залам, а по тихим, почти пустынным переходам, которые вели в глубину дворцовых садов. Хеллион шёл чуть впереди, его шаги были бесшумны. Он не пытался допрашивать меня, не выуживал информацию о моих силах или прошлом. Вместо этого он заговорил о вещах, казалось, далёких от политики и опасностей: о природе звёзд над Притианией, которые отличались от земных, о странном поведении местных лисиц, о философии времени, текущего по-разному в разных мирах. Это было... непривычно. Первый раз за все время в этом чужом, жестоком мире со мной говорили просто. Не как с угрозой, оружием, диковиной или добычей. Не как с жертвой. А как... с человеком. С собеседником. Напряжение, вечно сидевшее у меня в плечах каменной глыбой, начало потихоньку таять. Дыхание выровнялось. Я не искала подвох в каждом слове, не готовилась к удару. Я просто шла и слушала его бархатный, спокойный голос, изредка отвечая — сначала односложно, потом чуть развёрнутее, делясь наблюдением или мыслью, которая приходила в голову. Это была беседа. Та самая, простая человеческая беседа, которой мне не хватало больше всего. Мир на мгновение сузился до темноты садовой аллеи, до запаха ночных цветов и звука собственных шагов рядом с его шагами. Это было опасно своей нормальностью. Это было исцеляюще. Вскоре мы вышли на скрытую высокими живыми изгородями лужайку. В центре, на серебристой от росы траве, стояло Существо. Конь. Но такое слово было кощунством. Это было воплощение небесной чистоты и земной мощи, высеченное из лунного света и одушевлённое тихим дыханием ночи. Его шкура была белее первого зимнего снега, белее облаков в бездонной вышине — абсолютная, сияющая белизна без единого изъяна. Но грива и пышный хвост... они были подобны жидкому золоту, струившемуся по могучей шее и крупу. Каждый волосок искрился и переливался в лунном свете, будто вплетённые в него нити драгоценного металла. А по бокам, у холки, где у обычного коня была лишь мощная мускулатура, росли крылья. Огромные, величественные, сложенные сейчас, но готовые в любой мих раскрыться и унести его в звёздную высь. Перья на них казались сотканными из того же серебра и золота, что и само существо — у основания почти прозрачные, к концам темнеющие до стального отлива, каждое идеально уложенное. Он повернул к нам благородную голову. Его глаза, огромные, тёмные и влажные, как ночные озёра, отразили в себе и луну, и меня. В них не было ни страха, ни агрессии, лишь глубочайшее, всепонимающее спокойствие и тихое любопытство. — Это Меаллан, — тихо произнёс Хеллион, замирая рядом. — Он... разборчив в знакомствах. Что-то внутри меня, некая окаменевшая, вечно настороженная часть, дрогнула и рассыпалась в прах. Всё остальное — осторожность, расчёт, защитные стены — перестало существовать. Я медленно, почти благоговейно, сделала шаг вперёд, потом ещё один. Моя рука, будто движимая собственной волей, поднялась и потянулась к нему. Я не думала о том, что это Верховный Лорд и его мифический зверь. Я думала лишь о том, чтобы прикоснуться к этой совершенной, живой красоте. Моя ладонь легла на его бархатистую морду, между тёплыми, расширяющимися от любопытства ноздрями и огромным, смотрящим прямо в душу глазом. Меаллан не дрогнул. Наоборот, он издал тихий, похожий на вздох фыркающий звук, тёплое дыхание окутало мою кожу. Затем, с невыразимой грацией, он медленно опустил длинные ресницы и закрыл глаза, полностью отдаваясь прикосновению, доверяясь ему. И тогда это случилось. От точки соприкосновения, от тепла его кожи под моей ладонью, по руке, вверх по плечу, прямо в грудину — медленно, неотвратимо, как первая волна прилива — разлилось ощущение. Оно было не похоже ни на что. Ни на адский огонь Ярости, ни на леденящий страх, ни на гнев, ни на отчаяние. Оно было… тёплым. Чистым. Ярким, как луч солнца, пробившийся сквозь толщу вековечного льда. Оно проходило сквозь меня, смывая слой за слоем всю грязь, боль и усталость, копившиеся годами, оставляя после себя лишь тихое, беззвучное, ошеломляющее… Счастье. Не ликование, не восторг. А именно счастье. Простое и ясное, как утро. Как первый глоток воды после долгой жажды, о котором даже не подозреваешь, пока не ощутишь его на губах. Оно заполнило каждую трещинку в душе, каждый закоулок, вытеснив всё остальное. На миг мне показалось, что я слышу смех Сэма, вижу ухмылку Дина, чувствую тяжесть рук отца на плече. Не как боль воспоминания, а как тихое эхо былой, настоящей жизни. Я провела ладонью по его шелковистой шкуре, от морды к мощной челюсти, и опустила руку. Но не отошла. Не могла. Я стояла, и это теплое, сияющее чувство пульсировало во мне, заставляя сердце биться ровно и спокойно, как никогда. И тогда Меаллан сам сделал шаг вперёд. Он мягко, почти неслышно, ткнулся мордой мне в грудь, а потом осторожно, с нежностью невероятной для такого могучего существа, приподнял голову и коснулся кончиком носа моего лба. Я закрыла глаза. И наклонилась, прижавшись лбом к его тёплой, бархатистой морде. Его дыхание, ровное и глубокое, окутывало моё лицо. Его присутствие было подобно тихой, нерушимой скале посреди бушующего океана. Я просто стояла, впитывая этот покой. Этот дар. Время потеряло смысл. Могли пройти секунды или часы. В этом безмолвном диалоге, в этом касании, не было прошлого с его пытками, не было будущего с его опасностями. Было только настоящее — тёплое, живое, дышащее, и наполняющая его до краёв хрустальная, невозможная тишина внутри меня. Он дарил мне минуты чистого, беспримесного покоя. И я, забыв обо всём, принимала их, как утопающий — глоток воздуха. Это был не магический акт, не иллюзия. Это было проще и сложнее. Это было признание одной одинокой души — другой. Наконец, я сделала шаг назад. Чувство отступило не сразу, а словно рассеялось, оставив после себя не пустоту, а лёгкое, тёплое свечение где-то под рёбрами и непривычную мягкость в мышцах. Я подняла взгляд и встретилась глазами с Хеллионом. И на моих губах, самих собой, дрогнули уголки, а затем расплылась настоящая, беззащитная, лёгкая улыбка. — Странно, — произнес он тихо, почти с благоговением. — Он принял тебя. По-настоящему. Он… не каждому позволяет такое. Как будто услышав эти слова, Меаллан мягко фыркнул, отступил на шаг, расправил свои великолепные крылья — они заслонили на миг луну — и, оттолкнувшись мощными задними ногами, взмыл в ночное небо. Бело-золотой силуэт растворился в темноте, оставив после себя лишь лёгкое дуновение и чувство лёгкой, сладкой потери. Я выдохнула, глядя ему вслед. — Спасибо, — сказала я, и голос мой звучал хрипловато от нахлынувших эмоций. Я посмотрела на Хеллиона. — Пожалуй, это было первое, что мне по-настоящему понравилось тут. Мы медленно пошли обратно, но настроение между нами изменилось. Была какая-то новая, трепетная близость. — Ты могла бы остаться, знаешь ли, — заговорил он спустя несколько минут, не глядя на меня, словно размышляя вслух. — Не как пленница или диковинка. Здесь, при Дневном Дворе. У тебя был бы покой. Защита. Возможность быть собой, без необходимости постоянно бежать или драться. Я покачала головой ещё до того, как он закончил. — Это невозможно, Хеллион. У меня есть путь. И он лежит не здесь. Даже если бы я хотела… есть вещи, которые нельзя бросить. Люди. Обещания. Призраки, которые требуют ответов. Он не стал давить. Не стал спорить. Просто кивнул, как будто ожидал именно такого ответа и уважал его. — Жаль, — сказал он просто. И в этом не было манипуляции, только искреннее сожаление. Остаток пути мы прошли в лёгком, почти дружеском молчании, изредка обмениваясь замечаниями о красоте ночного сада. Он проводил меня до самой двери моих покоев. У двери он остановился. Затем, без предупреждения, наклонился и коснулся губами моей щеки. Поцелуй был лёгким, тёплым, почти невесомым, но от него по коже побежали мурашки. Я отпрянула. И на моём лице расцвела хищная, понимающая улыбка. — Я уже начинаю думать, Хеллион, — сказала я низким, чуть насмешливым голосом, — что вы целенаправленно пытаетесь влюбить меня в себя. Он отстранился ровно настолько, чтобы встретиться со мной взглядом. В его золотых глазах играли искорки. — А ты против, Анна? Я рассмеялась. Коротко, звонко, по-настоящему. — Вряд ли это сработает. И прежде чем он успел ответить я резко и, молниеносно юркнула в дверь и захлопнула её прямо перед его носом. Щёлкнул замок. Комната была пуста. Тиха. Слишком тиха. Ноэль ещё не вернулся — видимо, всё ещё был занят с матерью или своими делами. Я забралась под прохладные простыни и уставилась в потолок, где уже не было солнечных бликов, только глубокая, бархатная тьма. Лёжа в кровати, я уставилась в потолок. Красив. Неоспоримо. Но вся его игра с прогулками и диковинками — лишь изысканный флирт мастера — манипулятора. Он видел не меня, а диковинку. — Ну и хитрющий. Просчитал, что мне понравится тишина и красота, и подал это как угощение. Но в его ухаживаниях нет искренности. Только азарт охотника. Он хочет заполучить меня как трофей. Чем больше отказ — тем интереснее для него. Для меня — лишь опасное отвлечение. Рука сама потянулась под подушку. Пальцы нащупали холодную, знакомую рукоять серебряного клинка — того самого, что всегда со мной. Твёрдый металл под тканью наволочки был реальнее любых намёков и прикосновений. Хеллион — мираж. Красивый, но бесполезный. А у меня дорога, ведущая сквозь ад. По ней нужно идти. Одной. С клинком под подушкой и яростью в груди. Лёжа в кровати, я уставилась в потолок. Ловелас. Первоклассный. Всё его обаяние — отточенный инструмент для одной цели. Прогулки, пегас, душевные беседы… Красивая упаковка. Но внутри — пустота. Он видел новую диковинку и включил стандартный режим соблазнения. Как с десятками других до меня. Он хотел в постель. Интересен я была ровно до момента, пока сопротивлялась. Стоило бы сдаться — стало бы не интересно. Очередная победа в коллекции, которую ставят на полку и забывают. Рука сама нащупала под подушкой клинок. Холодная сталь была честнее его тёплых слов. Я уснула с лёгкой усмешкой на губах и рукой на рукояти. Ночь прошла без снов. Это было странно. Обычно они приходили — обрывками, лицами, криками. Сегодня — тишина.