Один среди Вечной Охоты

Прошло два прекрасных дня. Идеальных, если закрыть глаза на пару нюансов. Во-первых, Берон. Он, словно злобный гном, при каждой возможности бросал в мой адрес ядовитые замечания о моём происхождении и вульгарности, а я возвращала ему их, обёрнутыми в такие изящные, двусмысленные колкости, что он лишь багровел и шипел угрозы, пока никто не слышал. Его ненависть стала предсказуемой, почти скучной. Игра с ним была лёгкой. Во-вторых, Ноэль. Он, видимо, решил, что опасность миновала, и с головой окунулся в свои новые «отношения». Всё своё время он проводил с той самой рыжеволосой бестией-служанкой. И, что было уже совсем странно, Берон эти дни вдруг проникся к нему нездоровой щедростью — постоянно угощал его каким-то крепким, тёмным вином. А этот дурачок был рад стараться и принимать угощения, после которых они с рыжей пропадали. Но в целом дни были прекрасны. Потому что была относительная тишина. Сегодня был третий день. Я возвращалась с очередной прогулки с Хеллионом. Он снова водил меня к пегасам. Это было волшебно, даже во второй раз. Чистая, необузданная магия в каждом взмахе крыла, в каждом блеске солнечного света на белоснежной гриве. Жаль, что в своём мире я никогда не встречала таких созданий. Они были прекрасны. В этот раз один пегас передо мной наклонил свою благородную голову и… мягко ткнул носом мне в плечо, а потом повернулся боком. Приглашение было настолько очевидным, что даже Хеллион молча поднял бровь. «Лететь? На коне? Лететь?» — я завопила, попятившись назад. — Нет уж, увольте. — Я внутренне съёжилась. Кажется, Хеллион теперь точно знал, что я боюсь высоты, и, кажется его это почему-то смешило. Ну и пусть знает. Я видела его насквозь — за этим фасадом учтивого хозяина билось что-то вроде доброго сердца. Или, по крайней мере, своеобразного кодекса чести. Я была почти уверена, что он не станет использовать мой страх против меня. Ну, уж точно не сейчас. Я погладила пегаса по шее, отказавшись от его предложения без слов, но с благодарностью. Хеллион не стал настаивать, лишь кивнул, как будто получил ещё один ценный фрагмент мозаики под названием «Анна Винчестер». Потом он проводил меня к себе. Комната встретила меня тишиной и стойким запахом дорогого, терпкого вина. Свет приглушённых ламп отбрасывал длинные тени. Ноэль сидел в кресле у холодного камина, поза безупречно прямая, неестественно собранная. В руке он держал пустой хрустальный бокал, вращая его, и наблюдал за игрой света на гранях. Он не был пьян. Он был сосредоточен. — Наконец-то, — его голос прозвучал ровно, без обычной нотки нытья или наигранности. Почти… учтиво. — Я начал думать, что ты нашла себе занятие поинтереснее. Как прошла прогулка? Нашла новых покровителей? Я закрыла дверь, медленно. Что-то было не так. Слишком тихо. Слишком спокойно. — Прогулка была познавательной. А ты? Всё развлекаешься со служанкой? Показалось, вы хорошо ладили. — О, она, — он махнул рукой, жестом полным нового, холодного пренебрежения. — Милое, пустое создание. Как и большинство здесь. Говорит только о нарядах, сплетнях и о том, как выгодно выйти замуж. Скучно до зубной боли. Он поставил бокал и поднял на меня взгляд. Его глаза были яркими, но в них не было привычного мне огня — ни страха, ни надежды, ни даже расчетливого интереса. Они были плоскими, как полированный камень. — Не то что ты. Ты никогда не бываешь скучной, Анна. Даже когда пытаешься. Твоё лицо всегда выдаёт тебя. Весь этот… внутренний диалог. Вечная готовность к бою. Это ведь твои братья так тебя натаскали? Всегда быть настороже. Всегда ждать удара в спину. Я нахмурилась. — Это называется выживание, Ноэль. Тебе стоит попробовать. — Выживание? — он усмехнулся, и это был сухой, безрадостный звук. — Я бы назвал это паранойей. Ты смотришь на каждого фейри как на угрозу. Даже на меня. Особенно на меня сейчас, верно? Ты не понимаешь, что со мной, и это тебя бесит. Ты не контролируешь ситуацию. Он встал, и его движения были плавными, лишёнными обычной суетливости. — Знаешь, что я понял, пока ты играла в свои игры? Что вся твоя сила — фарс. Она построена на страхе. Страхе потерять тех, кого любишь. Страхе оказаться слабой. Ты носишь его с собой как доспехи. А моя семья… моя семья построена на чистом, беспримесном презрении. Это честнее. И когда ты принимаешь это, становится… свободно. Не нужно больше пытаться угодить. Нужно просто брать. Он подошёл ближе, и я невольно отступила на шаг. Не от страха, а от отвращения. В его словах была голая, неприкрытая правда, но произнесенная с такой ледяной, нечеловеческой отстраненностью, что становилось жутко. — Берон что, напоил тебя философией вместе с вином? — попыталась я пошутить, но шутка повисла в воздухе. — Берон? — Ноэль фыркнул. — Жалкий старый скряга, который боится потерять то, что отжал у других. Нет. Я говорю о силе, Анна. О настоящей силе. Которая не в магии или титулах. А в том, чтобы перестать бояться. В том, чтобы смотреть на таких, как этот Принц Теней, и не чувствовать ничего, кроме желания увидеть, на что он способен, когда его поставят на колени. В его голосе прозвучала странная, ликующая нотка. Его глаза блестели неестественным блеском. И тогда я увидела это: на его шее, чуть ниже линии челюсти, кожа слегка шевельнулась. Как будто под ней прополз большой червь. Ледяная волна прокатилась по моей спине. Это было не пьянство. Не стресс. Это было что-то. Он заметил куда я посмотрела. Он дотронулся до того места пальцами, и на его лице мелькнуло что-то вроде гордости. — А, это. Это напоминание. О том, что дают силу. И о том, что берут. — Его голос снова стал шипящим, ядовитым. — Они думали, что используют меня. Как и ты думаешь. Но теперь… теперь я вижу всё. Вижу, как ты строишь свои планы, как льстишь Хеллиону, как играешь глазами с Азриэлем. Ты думаешь, ты хищница? Ты — щенок, который лает на тигров. И сейчас я научу тебя разнице. Он больше не просто говорил. Он изливал из себя накопленную годами горечь, зависть и страх, но теперь всё это было окрашено в цвета мании величия и абсолютной, бесчеловечной уверенности. И это шевеление под кожей… оно становилось всё активнее, пульсируя в такт его растущей ярости. — Они впихнули в тебя того червя, да? — выдохнула я, наконец сложив пазл. Его лицо исказила гримаса торжества, лишённая всякой связи с тем Ноэлем, которого я знала. — Они дали мне ПРАВДУ! — закричал он, и его голос сорвался на визгливую, не свою тональность. — А теперь я дам её тебе! Он не побежал. Он ринулся. Фейрийская скорость, которой я у него раньше не видела, смешалась с грубой, неотёсанной силой. Его рука схватила край мраморного столика, и он швырнул его в меня, будто картонную коробку. Мне пришлось броситься на пол, чтобы тяжёлая каменная плита просвистела над головой и врезалась в стену с оглушительным грохотом. Осколки штукатурки посыпались мне на спину. — Ого, — выдохнула я, поднимаясь на колени. — А я и не знала, что у тебя талант к ремонту. Хеллион будет в восторге . Моя насмешка лишь разожгла его. Он был уже рядом, его нога взметнулась в сторону моей головы. Я кувыркнулась в сторону, чувствуя, как воздух рассекается в сантиметре от уха. Рухнув на бок, я увидела на полу рядом осколок разбитой вазы. Не идеально, но сойдёт. Я схватила его и, не вставая, швырнула ему в лицо. Он даже не отклонился. Осколок чиркнул по его щеке, оставив тонкую красную линию. Ноэль даже не моргнул. Он смотрел на меня с таким презрением, будто я запустила в него бумажным самолетиком. — Жалко, — прошипел он. — Ты всегда полагаешься на мусор. — Зато мусор всегда под рукой, золотце, — парировала я, откатываясь к большому обеденному столу, на котором ещё стояли остатки дневного чаепития. — В отличие от твоего здравого смысла. Он, я смотрю, в командировке. Моя спина упёрлась в край стола. Пути для отступления не было. Ноэль улыбнулся — широко, не по-человечески — и сделал последний шаг, его тень накрыла меня. Он был уверен, что поймал. — Кончились уловки, охотница? — О, только начинаются, — сказала я и, не сводя с него глаз, нащупала рукой на столе массивную хрустальную сахарницу. Он занёс руку для удара. В его движении не было изящества, только грубая, сокрушительная сила. Я швырнула ему в лицо всё содержимое сахарницы. Облако мелких белых кристаллов окутало его. Он замер на секунду, отчаянно пытаясь стереть с лица сладкую пасту. — Кончились уловки, охотница? — О, только начинаются, — сказала я и, не сводя с него глаз, нащупала рукой на столе массивную хрустальную сахарницу. Он занёс руку для удара. В его движении не было изящества, только грубая, сокрушительная сила. Я швырнула ему в лицо всё содержимое сахарницы. Облако мелких белых кристаллов окутало его. Он замер на секунду, отчаянно пытаясь стереть с лица сладкую пасту. — Ахахаха, серьезно? — он рассмеялся, надвигаясь на меня сквозь сладкую завесу. — Да, серьезно, — передразнила я его и нащупала рядом графинчик с чем-то тёмным и маслянистым. Не думая, я выплеснула содержимое прямо ему в лицо. Запах ударил в нос — едкий перец, уксус, специи. На этот раз крик был от настоящей, жгучей боли. Он отпрянул, закрывая лицо руками, слепо размахивая другой рукой. — КУСОК ГРЯЗНОЙ…! Вот он, момент. Пока он был дезориентирован, моя рука метнулась к поясной сумке. Пальцы нащупали холодный пластик шокера. Но я не успела вытащить его. Его лицо, залитое сладкой пастой и перцем, исказилось от чистой ярости. Не крича, с низким рыком, он рванулся вперёд, и его раскрытая ладонь со всей силы ударила меня в грудь. Удар был чудовищным. Не отшвырнул — отбросил. Я взлетела назад, ударилась затылком о стену и рухнула на пол. Мир на миг погрузился в молчание и звёзды. Боль пронзила голову, спутав мысли. Через туман в сознании я увидела, как он подходит, вытирая лицо рукавом, его глаза слезились и горели. Его шаги были тяжёлыми, уверенными. Он думал, что конец. Я прикрыла глаза, позволив телу обмякнуть. Дышала едва слышно. Он остановился надо мной, затем наклонился. Грубые пальцы вцепились мне в плечи, и он с силой перевернул меня на спину. Его лицо, залитое странной смесью и искажённое паразитической ненавистью, склонилось над моим. — Всё, — прошипел он, его дыхание пахло специями и чем-то чужим. — Всё кончено. И никакой твой цинизм тебя не спасёт. Его руки обхватили моё горло. Давление было немедленным, сокрушительным. Воздух перекрыло. В глазах поплыли тёмные пятна. Но где-то глубоко, под слоями боли и паники, холодный, ясный уголок моего разума всё ещё работал. Моя рука уже доставала шокер из сумки. И тогда я открыла глаза и улыбнулась ему. Криво, через боль, с окровавленными дёснами, но улыбнулась. Его глаза, полные торжества, на миг расширились от недоумения. «Почему?» Я нащупала кнопку, направила контакты вверх и с последними силами рванула руку, вонзив шипящие электроды прямо ему в шею, в то самое место под ухом, где под кожей пульсировало чёрное пятно. Аппарат взвыл, затрещал. Синие молнии буравлили его плоть. Ноэль издал звук, которого я никогда не забуду — нечеловеческий, захлёбывающийся визг. Его пальцы разжались на моём горле. Его тело затряслось в неконтролируемых конвульсиях, он откатился от меня, бьющийся в агонии на полу. И тогда оно случилось. Кожа на его шее, прямо у козелка уха, вздулась и лопнула. Неглубоко, но с лёгким, мокрым звуком. И оттуда, обливаясь чем-то тёмным и вязким, выползло оно. Чёрный, живой шнур, извивающийся, слепой. Хан. Он упал на паркет, замер на долю секунды, будто дезориентированный, и тут же, стремительно и бесшумно, рванул прочь. Под кровать. В щель между стеной и плинтусом. Я не успела проследить. Он просто исчез, оставив на ухе Ноэля лишь небольшой, сочащийся кровью разрез. Тишина, наступившая после треска разряда, была оглушительной. Я перевернулась на бок, давясь кашлем, каждый вздох обжигал разорванное горло. Вкус крови и пыли во рту. Голова раскалывалась. Я посмотрела на Ноэля. Он лежал без сознания, бледный как полотно, но грудь поднималась в неровном, хриплом ритме. Жив. — Мда , — прохрипела я в тишину, обращаясь к его бесчувственному телу. — Лучше бы ты так махал кулаками в Чистилище. Потом откинулась на спину, уставившись в узор на потолке, и позволила волне боли, истощения и леденящего ужаса наконец накрыть себя с головой. Червь на свободе. И теперь он где-то здесь.