Один среди Вечной Охоты

Я лежала на плаще, но теперь он не просто был подо мной. Его вторая половина, та, на которой спал он, была наброшена поверх меня, как одеяло. Мех сохранил остаточное тепло. Я приподнялась. Азриэль стоял у входа в пещеру, спиной ко мне, вглядываясь в белую мглу заснеженного утра. Его силуэт казался вырезанным из самого рассвета — неподвижный, острый, готовый к движению. — А, — сказала я, поднимаясь и разминая затекшие руки и кости, голос хриплый от сна, но отточенный издевкой. — Ты всё ещё здесь. Он не обернулся, но я увидела, как его плечи слегка напряглись. — Собирайся. Твои вещи в лагере с остальными. Сначала туда. Я встала, и тут же заметила странную тяжесть и аккуратное стягивание на бедре. Я опустила взгляд. Поверх моих порванных штанов рана на бедре была туго и профессионально перетянута широкой полосой тёмной, плотной ткани. Не бинтом. Это был кусок, аккуратно оторванный от… от его собственной тёмной рубахи. Боль притупилась. Его работа. Тишина в пещере стала ледяной. Я подняла на него взгляд, хотя он всё ещё стоял ко мне спиной. Первое чувство — оглушительная, слепая ярость. — Крысеныш трогал меня, пока я спала. Я даже не проснулась. Это был первый за… я даже не помню, за какое время, по-настоящему глубокий, спокойный сон. И я проспала его «заботу». Второе чувство — леденящее презрение. К нему. И к самой себе. — Какого хрена? — мой голос прозвучал непривычно ровно, почти бесстрастно, но каждое слово было отточено, как лезвие. Он медленно обернулся. Его лицо было спокойным, будто он ожидал этой реакции. — Это называется забота, — произнёс он так же ровно. Я посмотрела на него, и всё внутри меня замёрзло. Всё тепло от костра, от плаща, от той странной минуты молчаливого понимания прошлой ночью — испарилось. Остался только лёд. — Ясно, — сказала я тихо, и мой тон был холоднее самого рассвета за его спиной. — Значит, я делюсь едой, разрешаю лечь рядом, чтобы ты сохранил силы, а ты… лапаешь меня во сне. Самостоятельно принимаешь решения за меня. Наглая, бесцеремонная забота. Превосходно. Я наклонилась, подняла свой мачете и вонзила его обратно на за пояс. Движение было резким, окончательным. — Знаешь что? — Я подняла на него взгляд, и в моих глазах не было ни ярости, ни даже раздражения. Был лишь пустой, отстранённый холод. — Я больше не собираюсь реагировать на это. Считай, что ты добился своего. Ты выиграл. И мне все равно больше не трогает. Я поправила свой полушубок, потянула шнурки капюшона туже. — Я готова, — сказала я, глядя прямо перед собой, на выход из пещеры, сквозь него. — Веди. — Хорошо, — сказал он, и в его голосе появилась та самая, едва уловимая, опасная игривость. — Я — охрана. Ты — груз. Но помни, смертная, — он наклонился чуть ближе, и его шёпот был острым, как сталь, — даже самый бесстрастный охранник замечает, когда его подопечная… дрожит. От холода. Или от чего-то ещё. Я дождалась, пока его слова повиснут в морозном воздухе, затем медленно кивнула , смотря куда то перед собой, чуть в сторону, на смятый плащ, лежащий на камнях у потухшего костра. Мой голос был абсолютно ровным, беззвучно-деловым. — Твой плащ валяется там. Планируешь надеть или пойдёшь так? Его глаза — я видела это краем зрения — на мгновение сузились, пытаясь поймать мой взгляд, найти в нём хоть искру раздражения или вызова. Я просто продолжила смотреть прямо мимо него. Он выдержал паузу, затем развернулся. Без слов, с той же грациозной , экономией движений, прошёл мимо меня, наклонился, подхватил свой плащ с пола. Один резкий взмах — и тяжёлая ткань взметнулась, на мгновение скрыв его от меня, а затем плавно опустилась ему на плечи. Он накинул его, не застёгивая, и повернулся ко мне снова. — Теперь я готов, — сказал он, и в его тоне снова появился тот же оттенок, что был в моём — холодный, деловой, лишённый намёка на прежнюю игру. — Идём. Он вышел из пещеры первым, и я последовала за ним в ослепительную, безмолвную белую пустоту утра. Воздух был неподвижен. Ни малейшего ветерка. Снег не шёл, небо было свинцово-серым и низким. Тишина стояла абсолютная, гнетущая — не та, что после бури, а та, что бывает перед ударом. Зима затаила дыхание. Я видела, как напряглись мышцы на его спине, как его взгляд скользил не по следам, а по самому снегу, по контурам скал, как будто он читал угрозу в самой текстуре ландшафта. Он шёл медленно, с неестественной для него осторожностью. Внезапно он остановился, обернулся ко мне. Его лицо было лишено привычной усмешки или оценки. Была только плоская, железная серьёзность. — Если не хочешь тут умереть, — сказал он, и его голос резал тишину, как нож, — в этот раз держись рядом. Поняла? Он снова попытался поймать мой взгляд. Я подняла глаза и посмотрела сквозь него, на бескрайнюю белую даль за его плечом. Моё лицо было бесстрастной маской. — Поняла, — ответила я с ледяным, абсолютным спокойствием. Он замер на секунду, изучая меня. Потом резко кивнул и снова повернулся вперёд. Мы шли минут пять в этой оглушительной тишине, нарушаемой лишь хрустом снега под сапогами. Напряжение росло с каждым шагом, сжимая горло. И тогда раздался звук. Не громкий. Тонкий, чистый, как ломающееся стекло. Как трескается лёд под чьим-то невидимым весом. Наши взгляды встретились мгновенно — в его глазах вспыхнуло предупреждение, в моих, уверена, то же самое. Не было времени на слова. — Бежим! — выдохнул он, уже хватая меня за руку. Но мы не успели сделать и двух шагов. Земля — нет, не земля, а сам снег под нами — содрогнулась и взорвалась вверх. Из белой пустоты перед нами, слева и справа, с оглушительным рёвом вырвались гигантские, плотные стены слежавшегося снега и льда. Они взметнулись на высоту в несколько метров, как белые, немые волны, и обрушились друг на друга прямо перед нами, с грохотом разделяя нас с Азриэлем и отрезая путь вперёд. Я инстинктивно рванулась назад, почувствовав, как его хватка срывается с моей руки. Когда снежная пыль осела, я оказалась по одну сторону снежной стены, толщиной в пару метров. А он — по другую. Тишина вернулась, теперь разорванная лишь моим учащённым дыханием и, должно быть, его — по ту сторону белого барьера. Мы были разделены. Я стояла минуту, прислушиваясь. Ни звука. Только моё сердце, стучащее в ушах. — Хорошо, новые правила. Я одна. План «А»: идти вдоль стены, искать обход или слабое место. — Я сделала шаг, затем ещё один, внимательно глядя на снежный вал. И тогда я увидела его тёмный силуэт на фоне серого неба. Его крылья расправились, чтобы одним мощным взмахом перелететь разделяющую нас преграду. — Ну уж нет! — мысль ударила, как молния, быстрее всякого анализа. — Даже не думай, местный ты голубь! Никаких геройских полётов! Я бросилась в противоположную сторону, вдоль стены, прочь от него. Сзади, откуда-то сверху, с вершины склона, раздался звук. Не треск. Не рёв. Это был грохот. Глухой, нарастающий, всепоглощающий рёв самой земли, сорвавшейся с цепи. Я обернулась на бегу и увидела то, чего не видела даже в самых дурацких катастрофических фильмах по телевизору. Весь склон над нами пришёл в движение. Это была не просто лавина. Это был белый апокалипсис. Сотни, тысячи тонн снега и льда сорвались вниз, несясь с невероятной скоростью, поднимая перед собой тучу ледяной пыли. Она не катилась — она летела, поглощая пространство, сдирая с земли всё на своём пути. И её главный поток, самая страшная, губительная волна, была направлена не на меня. Она неслась прямиком на него. У меня не осталось времени смотреть. Я добежала до камня — огромного, вполовину дома, вмёрзшего в землю — и вжалась в его подножье, закрыв голову руками, пригнувшись как можно ниже. Мир превратился в оглушительный рёв, вибрацию, в белое месиво, бьющее по камню с силой цунами. Снег хлестал по спине, забивался за воротник, слепил глаза. Камень дрожал, но выстоял. А потом пришла тяжесть. Не удар, а нарастающее, удушающее давление. Снежная масса, отражённая камнем, обрушилась на меня сбоку и сверху, засыпая, заталкивая в щель между валуном и землёй. Воздух вырвало из лёгких. Белая тьма поглотила всё. Звуки стихли, сменившись оглушительной, плотной тишиной и низким гулом в ушах. Я оказалась в ловушке, в снежном саркофаге, прижатая к холодному камню. Дышать было почти нечем — мелкий снег забивал нос и рот. Паника, острая и слепая, ударила в виски, но почти сразу её сменил холодный, ясный инстинкт выживания. Не двигаться резко. Не тратить воздух. Рот и нос прикрыть тканью. Руки перед лицом. Я прижала край капюшона ко рту, стараясь отфильтровать хоть немного воздуха через плотную ткань полушубка. Потом, медленно, сантиметр за сантиметром, начала двигать руками, которые были прижаты к груди. Снег вокруг был плотным, слежавшимся, но не смертельным настом. Я могла шевелиться. Значит, завал неглубокий. Работая локтями и ладонями, я стала раздвигать снег перед лицом, создавая крошечную воздушную полость. Потом, упираясь спиной в камень, попыталась приподнять плечи. Давление сверху было значительным, но не бесконечным. Я копала, отгребала, толкала мокрый, тяжёлый снег в стороны, делая маленькую нору. Минута. Ещё минута. Света не было, только темнота и собственное прерывистое, хриплое дыхание в ткани. И вот, наконец, моя рука, вытянутая вверх, встретила не сопротивление, а пустоту. Последний слой снега обрушился внутрь, и в лицо ударил слепящий белый свет и леденящий воздух. Я выбралась. С трудом, с хрипом, выкарабкалась из-под полуметрового слоя снега, который похоронил моё укрытие. Я стояла, опираясь на камень, отряхиваясь, выплевывая снег, жадно глотая холодный, чистый воздух. Кругом царила звенящая, абсолютная тишина. Лавина отгремела. Ландшафт был неузнаваем. Ровное поле превратилось в хаос снежных барханов и завалов. Снежная стена, разделявшая нас, исчезла, погребённая под новыми массами. Азриэля не было видно. Нигде. Только белое, безмолвное кладбище снега, уходящее до самого горизонта. Я двинулась вперёд. Не было выбора. Ориентир — направление, в котором мы шли до стены. Лагерь Ризанда и Фейры должен быть где-то там. Или уже нет. Но идти нужно. Сначала это была просто ходьба. Потом — борьба. Ноги, уже уставшие после вчерашнего, проваливались в рыхлый снег по пояс, раненая нога ныла от боли. Каждый шаг требовал невероятных усилий. Я продиралась через сугробы, обходила завалы, скользила. Холод, который сначала был просто фоном, начал проникать внутрь. Сквозь добротные сапоги, сквозь тёплые штаны и полушубок. Он залезал в легкие с каждым вдохом, сковывал пальцы, несмотря на перчатки, тугим узлом сжимал живот. День, казалось, не двигался. Серое небо было неподвижным, без солнца, без тени. Время потеряло смысл. Остались только шаги. Один. Ещё один. Ещё. Я шла часами. Может, уже целый день. Силы таяли. Мысли становились вязкими, тягучими. В голове крутились обрывки: лицо Ноэля, искаженное болью, вспышки магии Ризанда и Фейры, золотые глаза Хеллиона, полные насмешки. И его. Азриэля. Его ухмылка. Его «Я не отпущу тебя». — Где он теперь? Под тоннами снега? Или выжил, и сейчас где-то идёт за мной, как тень? Я остановилась, едва переводя дыхание. Тело дрожало от усталости и холода. Глаза застилала белая пелена от снега и слепой ярости. Я подняла голову к безликому небу и выкрикнула в ледяную пустоту, голос хриплый, сорванный: — Что вам нужно?! Чертовы фейри! Этого недостаточно?! Испытания, твари, стены, лавины?! Это же специально! Почему?! К чему такие сложности?! Мой крик поглотила та же безмолвная тишина. Ни эха, ни ответа. Только легкий шелест снега, съезжающего с какой-то далекой скалы. Ярость, беспомощная и жгучая, перехлестнула через край. Я с силой пнула ближайший сугроб, подняв облако снежной пыли. — Чёрт! Чёрт! ЧЁРТ! Потом выдохнула, и пар от дыхания повис в воздухе коротким, яростным облаком. Я стиснула зубы, вжала голову в плечи и снова пошла. Просто потому, что стоять означало замерзнуть. И потому, что сдаваться — не в моих правилах. Даже если этот путь ведёт в никуда. Начало темнеть. Серое небо по краям стало густо-синим, затем чернильно-чёрным. Холод усилился, превратившись в жгучую, пронизывающую боль в каждом суставе. Я почти не видела, куда иду, просто ставила одна ногу перед другой, пока не наткнулась на тёмный провал в скале — ещё одну пещеру, меньше и уже, чем прошлая. Я едва доплелась до входа и завалилась внутрь. Влажный, пронизывающий холод встретил меня, как удар. Это было не просто отсутствие тепла. Это был холод, который шёл из самой скалы, извивался по стенам и оседал инеем на моём дыхании. И тут же мелькнула мысль: в прошлой пещере было не так. Там было... суше. Теплее. Как будто сам камень хранил остаточное тепло. Он что-то сделал... видимо. Я скисла на каменный пол, прислонившись спиной к шершавой, ледяной стене. Дрожь пробивала меня так сильно, что зубы стучали. Мысли путались, скатываясь к одному: тепло. Нужно тепло. Сейчас. Это был не призыв. Не осознанное решение. Это был животный, отчаянный порыв, вырвавшийся из самой глубины, где жили страх и инстинкт. Я просто захотела тепла так сильно, что мир на мгновение пропал. И они пришли. Не со взрывом тени или рёвом. Они материализовались из самой тьмы в углу пещеры. Двое теперь уже моих псов. Их обугленные шкуры впитали слабый свет, исходящий откуда-то из них самих — тусклое, адское свечение из пустот, где должны быть глаза. Они не рычали. Просто стояли, смотря на меня. Я не думала. Не отдавала приказы. Я просто потянулась к ним. К теплу. Тот, что побольше и спокойнее, медленно подошёл и лёг у стены, вытянувшись во всю длину. Его тело излучало сухой, ровный жар, как раскалённые камни. Тот, что поменьше и угловатее, фыркнул — — и улёгся рядом, спиной ко входу, загораживая щель от сквозняка своим телом, создавая живую, тёплую стену. Всё это произошло за несколько секунд. Я даже не успела испугаться, что их могут почуять, не успела подумать о рисках. Была только всепоглощающая потребность. Я с трудом переползла и буквально рухнула на большого пса, вжимаясь в его горячий бок. Тепло ударило в закоченевшие мышцы, проникло сквозь одежду, заставив вырваться сдавленный стон облегчения. Тот , что поменьше придвинулся ближе, и я оказалась в защитном коконе из живого огня и твердых мышц. Дрожь стала утихать. Ледяные тиски в груди ослабли. Последнее, что я почувствовала перед тем, как сознание поглотила чёрная волна истощения, — это ровное, глубокое дыхание пса под щекой и низкое, утробное ворчание другого где-то над головой, звук, больше похожий на бормотание сторожевого пса, чем на рык. И я провалилась в сон. Сон был чёрным и пустым, пока из тьмы не пополз смех от которого кровь стыла ещё в жилах. Я проснулась. Вернее, моё тело дёрнулось, вырываясь из плена сна, и я очнулась, лёжа на холодном каменном полу пещеры. Никакого тепла. Никаких псов. Я была одна. Влажный холод пробирал до костей. Но отголоски кошмара не отпускали. В ушах ещё звенел тот смех. А по лодыжкам... по лодыжкам будто всё ещё ползло леденящее прикосновение металла. Я судорожно провела руками по ногам. Ничего. Только мокрые от снега штаны и перевязанное бедро. Галлюцинация? Чистой воды галлюцинация. Нужно взять себя в руки. Дышать. Я сделала несколько глубоких, дрожащих вдохов, пытаясь унять бешеный стук сердца. — Псы. Где псы? Я их призывала или это тоже было во сне? — Я сконцентрировалась, мысленно потянувшись к пепельным кольцам на запястье. И тут же, прямо у меня за спиной, раздался рычащий смех. Тот самый. Близко. Так близко, что будто губы Азазеля коснулись моего уха. Я вскрикнула и рванулась вперёд, пытаясь вскочить на ноги. Моё движение резко оборвалось. Что-то тяжелое и холодное с силой дернуло меня за ногу назад. Я грохнулась на камень, больно ударившись локтем. Посмотрела вниз. Цепь. Тяжёлая, чёрная, с грубыми зазубринами. Она туго охватывала мою правую лодыжку, её другой конец будто вырастал из самого камня пола. Холод от неё прожигал кожу. Паника ударила новым, оглушительным витком. Я дернула ногой. Звяк металла был самым реальным звуком на свете. Рычание послышалось уже не за спиной, а прямо передо мной в темноте. Две пары багровых огоньков вспыхнули в воздухе. Мои псы. Они материализовались, но в их позах не было ничего знакомого. Головы низко опущены, зубы обнажены, а из пустых глазниц лился не свет, а яростное, голодное пламя. Они смотрели на меня. Не как на хозяйку. Как на добычу. Или на того, кого нужно загнать обратно в цепь. Большой пёс сделал шаг вперёд, его рычание перешло в низкий, обещающий вой. — Нет... — прохрипела я, отползая, натягивая цепь. — Стой... Они не слушали. Маленький пёс, тот, что всегда ворчал, приготовился к прыжку. — УБИРАЙТЕСЬ! — закричала я, отчаянно, всем существом желая, чтобы они исчезли, чтобы эта кошмарная реальность рухнула. И они схлопнулись, кольца на руке отдались вибрацией. Вместе с ними исчез и леденящий вес на моей ноге. Я посмотрела вниз — лодыжка была свободна. Только на коже осталось красное, жгущее кольцо, как от слишком тугой резинки, и тонкий след, похожий на ожог от прикосновения ржавого металла. Я осталась сидеть на холодном камне в полной, давящей тишине, тяжело дыша, чувствуя, как холодный пот скатывается по спине. Тряслись не только руки — дрожал весь мир вокруг, колеблясь на грани между ледяной пещерой и Адом. Мысли метались, как загнанные звери: — Это не здесь. Это не здесь. Это у меня в голове. Но цепь была настоящей. Боль настоящая. Кто-то роется в моей голове?... Нужно убираться. Срочно... Я встала. Ноги дрожали, но держали. Сделала шаг к выходу, к узкой полоске серого света, едва различимого в темноте. Прозвучали хлопки. Три. Чётких, медленных, как счёт палача. Один. Два. Три. Я замерла. Это был не звук льда. Это был звук... хлопка в ладоши. Или выстрела. Или лопающихся пузырьков в болоте. Я медленно обернулась. В самом дальнем углу пещеры, там, где тьма была гуще всего, стоял он. Высокий, в потрёпанном костюме. Лицо — бледная маска учтивого зла. А глаза... глаза горели тем самым больным, маслянисто-жёлтым светом, который снился мне в кошмарах. Азазель. — Куда намылилась, дорогая? — его голос был тем же бархатным ядом, что и тогда. Он сделал шаг вперёд, и свет от его глаз отбросил на стены длинные, искаженные тени. Вся кровь отхлынула от лица. Я попыталась сказать что-то, но горло сжалось. — Ты... мёртв, — выдохнула я наконец, и это прозвучало как молитва, как заклинание. Он рассмеялся — тот самый смех, что заполнял мои уши секунду назад. — Да что ты! Мёртв? Или ты просто осталась там же где и была? — Он сделал ещё шаг. Он приблизился,резко, моя спина ударилась о камень. Держал крепко. Я плюнула. Прямо в это бледное, ухмыляющееся лицо. — Ты воняешь, — сказала я хрипло, глядя прямо в его желтые глаза, — еще хуже чем реальный. Он отошёл на шаг, широко развёл руки, как демонстрируя сцену. — Проснись. Ты никуда не уходила. Я попыталась дернуться, рвануться за ним, ударить, бежать — что угодно. Моё тело не слушалось. Тяжёлый, знакомый грохот цепи. Я посмотрела вниз. Тяжёлые кандалы снова сковывали лодыжки, прикованные к ржавому кольцу в полу. Я попыталась поднять руки — они были скручены за спиной тугой пластиковой стяжкой, впившейся в запястья. Я подняла голову, и мир сдвинулся, перекосился, обрёл жуткую, до боли знакомую форму. Не пещера. Амбар. Тот самый. С прогнившими стенами, пропускающими полосы пыльного света. Воздух был густым и тяжелым — запах старого дерева, пыли, ржавчины, крови и... разложения. Запах моей крови, въевшейся в половицы подо мной. И запах их. Я медленно, с ужасом, от которого холодели внутренности, перевела взгляд вправо. Рядом с железным столбом, к которому меня обычно приковывали для «уроков», лежали они. Пара, которую я отказалась пытать. Молодые люди. Парень и девушка. Теперь это была не пара. Это была масса. Месиво из плоти, крови и сломанных костей, едва удерживающее человеческие формы. Лица были неузнаваемы — сплошные кровавые синяки, разорванная кожа, выбитые зубы. Глазницы пустые. Кисти рук... их не было. Только окровавленные культи. Груди у девушки были... изувечены, разрезаны. На теле парня зияли глубокие, неровные раны, будто его рвали не инструментом, а клыками или когтями. Одежда превратилась в лоскутья, пропитанные тёмной, уже засохшей кровью. Вокруг них, на сене, лежавшем на полу, расползались бурые, липкие лужи. Фарш. Мой мозг, отказываясь обрабатывать ужас, выдал это простое, чудовищное слово. Из них сделали фарш. Медленно. Со вкусом. Пока я, прикованная здесь же, слушала их крики, которые смолкли только к утру. Азазель наблюдал за моим лицом, наслаждаясь каждой секундой узнавания, каждого нового витка ужаса. — Видишь? — прошипел он сладко. — Ты всё ещё здесь. Со мной. И никуда не денешься. Все эти побеги, вся эта сила... просто богатая фантазия умирающего мозга. Прими это. Здесь твой дом. Здесь твоя правда. Я стояла, прикованная, не в силах отвести взгляд от кровавого месива, которое когда-то было людьми. И мир фейри, Азриэль, Ризанд, Ноэль... они казались такими далёкими, такими призрачными по сравнению с этой осязаемой, вонючей, леденящей душу реальностью. Он медленно подошёл. В его руке материализовался длинный, тонкий нож, тот самый, которым он любил «играть». Он приложил лезвие к моей щеке, чуть ниже скулы. Холод стали, затем острая, жгучая полоса боли. Он провёл лезвием, не торопясь, оставив неглубокий, но длинный порез. Тёплая кровь тут же потекла по коже, смешиваясь с грязью. Я зажмурилась, вцепившись зубами в нижнюю губу до боли, но не издала ни звука. Только резкий выдох. — Ты убиваешь, — его голос был ласковым, как у учителя, — потом противишься, потом опять убиваешь... по кругу. Зачем эти муки? Прими это. Твою природу. Твоё предназначение. — Он наклонился так близко, что его губы почти коснулись моего уха. — Ты моя. Была. И будешь. Навсегда. Потом его рука с ножом откинулась в сторону, а другая ладонь с силой вцепилась мне в лицо. Большой палец с длинным, грязным ногтем впился в кожу у виска, царапая её. А указательный и средний пальцы — прямо в свежий порез на щеке. Он не просто давил. Он выворачивал их внутрь, раздвигая края раны, пытаясь просунуть пальцы глубже, под кожу, к кости. Боль была неописуемой, огненной, рвущей. Я почувствовала, как плоть расходится, как что-то хрустнуло. И тогда я закричала. Не от боли — от ярости, от отрицания, от последнего остатка воли. — ТЫ НЕ НАСТОЯЩИЙ!!! Его лицо, искаженное наслаждением, расплылось в широкой, безумной ухмылке. — Ха-ха-ха-ха-ха! — его смех был похож на лай гиены, на хрип умирающего. — Сложно поверить, да? В этом и была вся суть! Я не в амбаре, дорогая. Я в твоей голове! С того самого дня, когда ты заключила сделку! Помнишь? И тогда оно началось. Не просто образ. Не просто воспоминание. Это было вторжение. Атака на разум, которую он проводил месяцами чтобы пробить защиту Кастиэля от демонов, которую он сделал мне , Дину и Сэму. Ощущение, будто в уши, в нос, в глазницы ввинчиваются раскалённые металлические щупы. Будто череп изнутри начинают скрести тупой ржавой пилой, слой за слоем, обнажая живое, трепещущее вещество мозга. Боль была всеобъемлющей, не локализованной, она заполняла всё сознание, вытесняя любую мысль, любое ощущение, кроме этого невыносимого, кипящего мучения. Это была пытка для души, а не для тела. Он не читал мысли — он растворял их в кислоте своего присутствия, замещая мою личность своим голодом, своей злобой, своим торжеством. Я помнила это. Помнила, как от этой боли сходила с ума, как молила о смерти. И помнила, что происходило потом. Когда я уже висела на волоске, когда сознание готово было разорваться, когда я прямом смысле умирала, он останавливался. И наступало исцеление. Волшебное, мгновенное, полное. Раны затягивались без шрамов, переломы срастались, сила возвращалась. Не из милосердия. А чтобы начать всё сначала. С чистого листа. И сейчас он делал то же самое. Кипятил мой разум в котле собственного безумия. Боль нарастала, становясь белым, ревущим шумом, светом, который выжигал глаза изнутри. Я больше не стояла. Я висела на стяжках, тело билось в конвульсиях, не контролируемое мной. Мой последний крик застрял в горле, превратившись в беззвучный, разрывающий глотку вопль. И в самый пик этого ада, в белом вихре агонии, мелькнула картинка. Яркая, живая, как вспышка молнии в кромешной тьме. Импала. Старая, чёрная, блестящая. Я за рулём. Солнечный свет падает через лобовое стекло, греет руки на баранке. Я улыбаюсь. Не той вымученной, саркастичной ухмылкой, а по-настоящему, глупо и широко, потому что... Дин сидит рядом на пассажирском сиденье, откинувшись, его рука лежит на спинке моего сиденья. Он что-то говорит, его лицо спокойное, не напряженное, и он не торопит меня. Он просто сидит. Рядом. А сзади, с заднего сиденья, доносится голос Сэма, полный преувеличенного ужаса: «О боже, она ещё даже не тронулась, а ты прочел лекции!» Простой, тёплый, кусочек жизни. Настоящий. Это воспоминание было таким реальным, таким чуждым всему, что происходило сейчас, что моё сознание инстинктивно рванулось к этому образу, как утопающий к соломинке. Я вцепилась в него. В ощущение руля под ладонями, в запах старой кожи салона и кофе из бумажного стаканчика, в звук их голосов. И этот миг отвлечения, эта крошечная брешь в его всепоглощающей атаке. Картинка держалась долю секунды, будто её кто-то нарочно кинул мне, как спасательный круг. И так же резко её вырвало. Белая вспышка сменилась тусклым, масляным светом керосиновой лампы. Я стояла. В руках у меня был тяжёлый нож. Лезвие было залито кровью до черенка. Передо мной, на коленях, сидело... что-то. Когда-то это был оборотень. Теперь это была масса рваных ран. Его морда была почти снесена ударами, один глаз вытек, из разорванной пасти свисал окровавленный клык. Грудь и живот были исполосованы глубокими, неровными порезами — следы неискусной, яростной работы. Он ещё дышал. Из горла вырывался тихий, клокочущий хрип. Его единственный уцелевший глаз смотрел на меня не с ненавистью, а с тупым, животным страданием. А за моим плечом стоял Азазель. Его рука легла мне на плечо, холодная и властная. — Молодец, моё чудовище, — прошипел он с одобрением, будто хвалил собаку за выполненную команду. Его голос был полон сладостного восторга. — Видишь? Это не так уж и сложно. — Он наклонился к моему уху. — Пока тренируемся на них. Потом... потом перейдём к настоящим игрушкам. Запах крови, страх из-за его похвалы и собственная, всепоглощающая тошнота от содеянного — всё это нахлынуло с такой силой, что я физически почувствовала спазм в желудке. Я смотрела на умирающего оборотня, на свой окровавленный нож, чувствовала ледяное прикосновение руки Азазеля. Это было реальнее любого кошмара. Это было правдой из моего прошлого, выдернутой на свет и использованной против меня. Я резко развернулась на каблуке, вырвавшись из-под его ледяной лапы. Всё тело, всё существо, каждая клетка, помнящая боль, страх и унижение, вложились в этот удар. Я вонзила окровавленный нож Азазелю. Прямо в темечко. Сталь вошла с глухим, влажным хрустом, каким ломается спелый арбуз. Моя рука ощутила сопротивление, а затем провал. Его жёлтые глаза, полные торжествующего зла, внезапно округлились от чистого, немого шока. — ВСЁ КОНЧЕНО! — мой крик вырвался из самой глубины лёгких, хриплый, разрывающий. — ЭТОГО БОЛЬШЕ НИКОГДА НЕ ПОВТОРИТСЯ!!! Он не издал ни звука. Только стоял, с ножом, торчащим из черепа, его лицо начало терять четкость. А потом его рука, быстрая, как молния, даже в предсмертной агонии, ударила. Не кулаком. Открытой ладонью. Удар пришелся мне прямо в центр груди с такой оглушающей, нечеловеческой силой, что кости затрещали, воздух вырвало из лёгких, и я отлетела назад, как тряпичная кукла. Я ударилась спиной о что-то твёрдое, мир на мгновение вспыхнул белым светом, а потом резко погрузился в тишину и темноту. Сознание покинуло меня. Не медленно, не с сопротивлением. Его просто выключило. На секунду. Потом я услышала своё имя. Голос был знакомым, но искаженным болью, далёким, как сквозь толщу воды. «Анна...» — я не узнала кто меня звал. Я резко открыла глаза. Белый свет сменился другим. Не масляным светом лампы. Холодным, голубоватым светом... Колени были мокрыми. Тёплыми и липкими. Я посмотрела вниз. Пол был залит кровью. Тёмной, почти чёрной в этом свете. И не просто залит. На нём лежали кишки. Длинные, розовато-серые петли, вывалившиеся из чьих-то разорванных животов. Они лежали повсюду, как отвратительные, скользкие украшения. Я медленно подняла голову. И увидела их. Дин. Он лежал на боку, его мощное тело было неестественно вывернуто. Грудь... её почти не было. Вместо неё зияла огромная, рваная дыра, из которой всё ещё сочилась кровь и торчали обломки рёбер. Его лицо, обычно такое уверенное и насмешливое, было бледным и пустым, глаза открыты, смотрят в никуда. Сэм. Он был в нескольких шагах, прислоненный к стене. Его длинные ноги были вытянуты, живот... был вспорот от грудины до самого низа. Внутренности вывалились наружу и лежали у него на коленях и на полу вокруг. Одна его рука была оторвана и валялась в стороне. Его голова склонилась на грудь, волосы падали на лицо. Мир сузился до этой картины. До запаха крови, кишечного содержимого и смерти. До звука моего собственного, учащенного, свистящего дыхания. «Нет... нет, нет, нет...» — мысль билась, как пойманная муха. — это уже было! Это уже закончилось!!!! Он вернул их, он вернул их… Но они лежали здесь. Разорванные. Мёртвые. Я не помнила, как начала двигаться. Я поползла. На коленях, по кровавой жиже, цепляясь руками за скользкие кишки, чтобы не упасть. Я ползла к Дину. Потом к Сэму. Мои руки, дрожащие, окровавленные, хватали эти скользкие, тёплые петли, пытаясь запихнуть их обратно в зияющие раны. — Я всё исправлю... — зашептала я, голос срывался на хрип. — Я всё исправлю... Всё будет хорошо... Просто... нужно всё вернуть на место... — Я давила кишки в их раны, но они вываливались обратно, скользя между моих пальцев. — ... пожалуйста... я всё исправлю... я обещаю... Слёзы текли по моему лицу, смешиваясь с кровью на щеках и губах. Истерика поднималась из самого нутра, всепоглощающая, дикая. Это был не крик. Это было тихое, безумное бормотание, прерываемое всхлипами и приступами рвотных спазмов от ужаса и запаха. — Просто... вставьте обратно... — я рыдала, пытаясь приставить оторванную руку Сэма к культе, но она просто падала в лужу крови. — Всё исправлю... всё… Руки дрожали, пальцы скользили по мокрым, тёплым петлям кишок, пытаясь засунуть их обратно в кровавую пустоту тела Дина. Рана была слишком большой. Слишком. Всё вываливалось наружу. — Нет, нет, нет... Это уже было... Они не в аду...Они не в аду больше!!!!! КААААС, ДЖЕЕЕЕК!!!!! Реальность была здесь, на моих руках, липкая и невыносимая. Я почувствовала первый толчок в самый момент, когда прижалась лбом к холодной, окровавленной рубашке Дина, рыдая в полный голос. Это было похоже на вспышку белого шума в затылке, на резкий толчок, пытающийся переключить канал в её сознании. Чужое. Чужое присутствие, холодное и неумолимое, пыталось влезть в её голову. — НЕТ! — закричала я, не открывая глаз, вжимаясь в тело брата сильнее, как будто его мертвая плоть могла стать щитом. — Отойди! Не трогай их! Не трогай меня! Это МОЁ! Плач перешел в дикий, животный рёв. Я обхватила Дина, сжимая руку Сэма и не обращая внимания на хлюпающий звук и ужасную податливость его тела. Это был мой кошмар. И тут... вспышка стала мягче. Не попыткой вырвать, а... подменой. Запах крови и смерти вдруг перебило другим. Жарким асфальтом, бензином и... специями. Я почувствовала твердый металл под спиной. Капот «Импалы». Солнце било в лицо. Я сидела, прислонившись к лобовому стеклу, а рядом, растянувшись на капоте как кот, лежал Дин. Он держал в руке огромный, сочащийся соком бургер, и с довольным видом откусывал от него. — Лучше этого Бургера не существует , — проворчал он с полным ртом. Я улыбнулась, откусывая кусок от своего. Мир был цел. Они были живы. И тут к машине подошёл Сэм. Высоченный, с серьезным, озабоченным выражением лица, которое он всегда носил, когда собирался прочитать нам лекцию о здоровом образе жизни. В каждой руке он держал по прозрачному пластиковому стакану с крышкой. Сквозь стенки было отчётливо видно кусочки льда и... нарезанные кружочками огурцы, плавающие в воде. Трубочки торчали из специальных отверстий в крышках, как антенны. Он протянул нам по стакану с видом миссионера, несущего свет истины. — Гидратация и электролиты, — произнес он веско. — Особенно после жирной пищи. Я встретилась взглядом с Дином. У него в глазах вспыхнуло то самое знакомое, озорное пламя. Он медленно перевёл взгляд с огурцов в стакане на мой, потом обратно на Сэма. — Ты серьёзно? — хором выдавили мы с ним. — Ты предлагаешь нам... пить огурцы? Сэм нахмурился, собираясь что-то возразить, но мы уже не сдерживались. Смех, громкий, беспечный и чистый, вырвался у нас одновременно. В тот момент не было Апокалипсиса, Левиафанов, Тьмы. Была только мы трое, старая машина, глупые шутки и нелепые, плавающие в воде огурцы. Воспоминание схватило и потащило на дно, сладкое и горькое одновременно. Потом картинка сменилась. Тёмная комната. Запах пыли, книг и... надежды. Я стояла, затаив дыхание, глядя на сияющий, сложный узор, нарисованный мелом на полу. Джек, с сосредоточенным лицом, закончил последнюю черту. Он был не просто Нефелимом теперь. Он был.... Новым Богом. И он сказал, что не может разорвать сделку. Не может стереть цену, которую я заплатила, за возвращения душ братьев. Но он может сделать другое. — Ад запечатан, Анна, — сказал он, и в его голосе звучала неподдельная, тихая радость. — Навсегда. Ни одна душа больше не попадет туда. И... те, кто был там... освобождены. Всё мое тело пронзило током невыразимого облегчения. Я упала на колени и зарыдала, но это были слезы не боли, а благодарности. Жгучей, всепоглощающей благодарности. И снова толчок, более мягкий, но настойчивый. Пещера с белым светом пыталась вернуться, запах крови подступал к горлу... Нет. Я не хотела туда. Я цеплялась за эти вспышки памяти, которая вдруг стала моим спасением. Дай еще. Дай хоть что-то, кроме этого ада. И сознание выбросило меня в другую реальность. Прохладные мраморные полы Дворца Дня. Я сидела на огромной кушетке, зарывшись лицом в бархатную подушку, а потом со всей злости швырнула её через всю комнату. Она прилетела прямо в Ноэля. Мерцание. Белый свет, пещера. Холодный камень под коленями. Но чужое присутствие в голове теперь было не просто вторжением. Оно стало якорем. Оно удерживало меня здесь, на грани, не давая скатиться в пучину кошмара полностью, подсовывая кусочки прошлого — моего прошлого, но как будто отфильтрованного через чужое, холодное, аналитическое восприятие. Я сопротивлялась уже не так яростно. Сквозь рыдания и спазмы я чувствовала ЕГО. Чужого. Того, кто лезет в мой разум. Но он не стирал мою боль. Он... буравил её, окружал, а потом находил слабое место и вставлял туда свою "заплатку" — моё же, но самое светлое воспоминание. Как хирург, останавливающий кровотечение. Это было странно. Злость закипала где-то в глубине, под слоем шока и отчаяния. Она пузырилась, как кислота, разъедая оцепенение. Чужой всё ещё был в моей голове. Его холодное, аналитическое присутствие, этот невыносимый инструментальный интерес к моей боли, стал последней каплей. Сознание медленно, с лязгом и скрежетом, возвращалось в тело. Белый свет меркнул, сменяясь другим белым — холодным, слепящим, рассыпчатым. Я почувствовала ледяную влагу на щеках, под ладонями. Снег. Я лежала лицом вверх в сугробе у выхода из той проклятой пещеры. Я сделала резкий, судорожный вдох. Воздух обжег легкие морозом, вытесняя призрачный запах крови и смерти. Я повернула голову. В трёх шагах от меня, невозмутимый и царственный, стоял Ризанд. Его фиолетовые глаза были прикованы ко мне. Внутри что то щелкнуло и вся моя ярость вырвалась наружу единым, раскаленным потоком. Я не думала, не планировала, не анализировала. Я просто была — первобытная, всепоглощающая, справедливая. Он был тем, кто лез в мою голову. Он был тем, кто трогал мои воспоминания. — Что же ты за тварь такая? — это было последнее о чем я успела подумать. А дальше никаких мыслей. Только красная пелена перед глазами и рёв в ушах, заглушающий все. Я не помню, как вскочила. Не помню, как преодолела эти три шага. Я не кричала, не угрожала. Моё тело само выбросило вперёд сокрушительный удар — не кулаком, а всей собранной в пружину массой, движимой слепой, убийственной силой. Потом — вспышка красного. Или чёрного. Полная, тотальная пустота. Ни звуков, ни образов, ни ощущений. Просто отключение. Сознание вернулось обрывками. Сначала — звук. Частое, хриплое, свистящее дыхание. Моё. Потом — ощущение. Жёсткие, стальные обручи, сковывающие меня сзади. Не холодные. Горячие, почти обжигающие сквозь ткань. Я была закована в них, моя спина прижата к чьей-то груди, ноги беспомощно висели в воздухе. Я задыхалась, сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть через горло. Тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью, как после удара током. Медленно, с трудом, я опустила взгляд на руки, сжимающие меня. Руки в чёрных, плотных перчатках... и поверх них — мои собственные пальцы, впившиеся в них с такой силой, что когти прорвали ткань и кожу. Из-под них сочились тёмные полосы крови. Азриэль. Он не пытался оторвать мои руки. Он просто держал, принимая эти царапины как данность, его дыхание было ровным и глухим у меня над ухом. Я подняла взгляд дальше. Прямо перед нами, в пяти шагах, стоял Ризанд. На его безупречном, высокомерном лице теперь была ссадина на скуле. А из одной ноздри тонкой струйкой стекала алая кровь, падая на белый снег у его ног и растекаясь яркими, четкими каплями. С неба, бесшумно, опустилась Фейра. Её золотисто-каштановые волосы развевались на морозном ветру, а огромные, крылья сложились за её спиной. Она приземлилась между мной и Ризандом, её взгляд метнулся от мужа ко мне. Тишину разорвал не крик, а низкий, хриплый шёпот, полный такой лютой ненависти, что воздух, казалось, застыл ещё сильнее. — За что? — выдавила я, не сводя горящего взгляда с Ризанда. На его лице что-то дрогнуло. Не вина. Удивление. Быстрое, почти мимолетное, но настоящее. Его фиолетовые глаза сузились, а рядом Фейра сделала лёгкий, почти незаметный шаг вперёд, её лицо тоже отразило недоумение. — Это не он, Анна, — тихо сказала Фейра. Её голос был теплым, пытающимся успокоить бурю, но я не хотела успокоения. — Это была Зима. Испытание пещеры — оно ставит тебя лицом к лицу с самой сильной болью. Земля… она чувствует в тебе что-то чуждое, но могущественное. И хочет знать, что ты. Твоя рана… она слишком…. Поэтому оно было таким. Я проигнорировала её. Всё моё внимание было приковано к тому, кто стоял, вытирая тыльной стороной ладони кровь из носа. К тому, чьё присутствие до сих пор жгло изнутри. — Ты рылся в моей голове! — яростно бросила я ему, снова попытавшись вырваться из сковывающих рук Азриэля. Мое тело дернулось, но стальные обручи не дрогнули. — Я знаю! Я чувствовала! Чужого! Это был ТЫ! Ризанд медленно опустил руку, глядя на алую полосу на коже. Его взгляд снова стал непроницаемым. — Да. Ты была слишком глубоко в иллюзии. Слишком далеко зашла в свой кошмар, чтобы выйти самостоятельно. Ты бы просто умерла там, истекая кровью, которой на самом деле не было. — Ты уже делал это раньше? — спросила я, и мой голос прозвучал неожиданно плоским, отстраненным. — С тобой? Нет. — Как много ты видел? — каждое слово было похоже на осколок льда. Он выдержал мой взгляд, не моргнув. — Почти всё. Я засмеялась. Коротко, резко, без единой капли веселья. Просто выдохнула воздух. — Ясно. — Я снова дёрнулась, на этот раз не наружу, а глубже в сковывающие меня объятия, отчаянно пытаясь обрести хоть какую-то опору. — Ты так и будешь держать меня? ОТПУСТИ! Последнее слово сорвалось с губ рёвом. И, к моему удивлению, обручи расцепились. Азриэль плавно, без рывка, опустил меня на ноги, но не отошёл, оставаясь в полушаге позади, как тень, готовая снова сомкнуться. Я едва устояла, колени дрожали. Фейра снова попыталась заговорить, её лицо было полным искреннего сочувствия: — Он бы не стал, если бы был другой вы… — Я поняла, поняла! — я резко взмахнула рукой, отрезая её. Голос звенел от истерического раздражения. — Вынужденная мера! Стратегическая необходимость! Гениальный ход! И знаешь что? Где-то очень, ОЧЕНЬ глубоко внутри я, может быть, даже говорю спасибо! — Я сделала шаг к Ризанду, мои глаза должны были пылать чистейшей ненавистью. — Но, он поделится в ответ? Своими самыми тёмными, самыми важными воспоминаниями? Или будем довольствоваться только моими?! Тишина, которая воцарилась после этого, была густой и невыносимой. Она давила на уши, звенела в висках. Никто не отвечал. Даже Фейра смотрела на Ризанда, явно ожидая его реакции. Он же просто смотрел на меня, и в его взгляде было что-то… нечитаемое. Не гнев, не раздражение. Скорее, переоценка. Я не выдержала этого молчания. Ярость, не нашедшая выхода в драке, искала новую точку приложения. — ГДЕ НОЭЛЬ? — прогремела я, озираясь по сторонам, как будто он мог прятаться. Ответил Азриэль. Его голос прозвучал прямо у меня за спиной, низкий и ровный, без эмоций. — Он проходит свое испытание. И только тогда, медленно, как будто поворачиваясь на скрипучей оси, я развернулась к нему. К тому, кто держал меня. Кто видел меня в истерике, в ярости, в беспомощности. Его лицо было каменной маской, но в глубине тех ледяных глаз что-то тлело. — Когда я, — начала я тихо, с чёткой, леденящей артикуляцией, — схвачу эту гребаную снежную суку и устрою ей СВОИ испытания… — я сделала крошечный шаг вперед, и наше дыхание смешалось в облачках пара, — …чтобы ты у меня под ногами не путался, понял? Это ясно? Его глаза сузились едва заметно. Он молчал. — Анна… — начал он, но это было всё, что он успел. Мой кулак выстрелил вперёд с холодной, сконцентрированной злобой. Я целилась чётко. Удар пришелся ему прямо в переносицу, со всей силы, на которую были способны мои измотанные мышцы. Раздался глухой, сочный звук. Его голова дернулась назад. Но он не отшатнулся, не застонал. Он просто принял удар. Стоял, как скала, пока тонкая струйка темной крови не вытекла из его ноздри и не закапала на снег. Я отдернула онемевшую руку, сжимая и разжимая пальцы. — Как благородно, — прошипела я, и в голосе звенела горечь и презрение. — Все такие благородные. Все такие жертвенные. Ненавижу это проклятое место! Я резко отвернулась от него, от всех них, окинув взглядом заснеженный лес, бесконечный и безмолвный. — КУДА ИДТИ? — бросила я в пространство, не глядя ни на кого, просто требуя ответа, направления, хоть какого-то смысла в этом всём. Никто не ответил на мой вопрос. Я обернулась на них. Фейра взглянула на Ризанда, затем на меня, явно борясь между желанием помочь и пониманием, что сейчас любое слово будет как спичка в пороховом погребе. Азриэль просто стоял, беззвучный и неотступный, как сама тень. Тишину нарушил только хруст снега под сапогом. Ризанд, не сказав ни слова, развернулся и сделал несколько шагов вглубь леса, к скалистому склону, поросшему хвойными деревьями. Затем он остановился, оглянулся через плечо. Его фиолетовые глаза, холодные и ясные, встретились с моими. — Я покажу, — сказал он просто, без угрозы и без любезности. Просто констатация факта. Сжав зубы, я сделала шаг. И мир поплыл. Земля ушла из-под ног, небо накренилось, а в висках застучал молот. Черные точки заплясали перед глазами. Физическое истощение, адреналиновый откат и последствия той психологической бойни в пещере навалились разом. Но я не успела даже пошатнуться. Сильная рука мгновенно обхватила мой локоть, приняв на себя вес моего тела. Азриэль. Он не дернул, не привлёк, просто стал жёсткой, непоколебимой опорой, не давая упасть. Его хватка была уверенной, но не сковывающей. Будто он ожидал этого. Я медленно перевела на него взгляд. Кровь из его носа уже перестала течь, как будто бы вообще моего удара не было. — А ты? — спросила я, и голос мой звучал яростно. — Как давно тут трешься? Он не отвел взгляда. Его ледяные глаза были пристальны и… спокойны. Без тени обиды или злости за удар. — С момента, как ты напала на Риза, — ответил он ровно. Без упрека. Просто факт. Я зажмурилась на секунду, пытаясь прогнать головокружение. Потом выдохнула. — Хорошо, — тихо сказала я, почти неслышно только теперь готовая принять его помощь. Я сознательно расслабила руку в его хватке. Не вырывая её, а позволив ему помогать. Ризанд, видя, что я более-менее устойчива, снова повернулся и пошёл вперёд, не проверяя, иду ли я за ним. Он просто знал, что я пойду. Фейра бросила на нас с Азриэлем быстрый, понимающий взгляд и последовала за мужем, её крылья чуть вздрагивали на морозном ветру. Азриэль двинулся следом, и я, опираясь на его руку, шагнула за ними в белое безмолвие леса. Его присутствие рядом было таким же неоспоримым, как холод и снег. Чужое. Но в данный момент — единственная твердая точка в рушащемся мире. Мы шли несколько минут в гробовой тишине, нарушаемой лишь хрустом снега под сапогами. Вопрос созрел сам собой, вырвался наружу тихим, хриплым от усталости звуком. — Почему ты так долго? Рука под моим локтем на мгновение замерла, почти неуловимо. Он слегка замедлил шаг, склонив голову, чтобы взглянуть на меня. В его синих глазах промелькнуло искреннее удивление, будто он ожидал чего угодно, но только не этого вопроса. Потом он снова уставился вперёд. — Зима разделила нас специально. И держала меня. — Он сказал это ровно, без оправданий. Констатация факта. Но в последних словах прозвучала та самая, сдержанная ярость, которую я слышала в пещере. Я кивнула, тоже глядя в пустоту перед собой. — Ты бы тоже влез мне в голову? — спросила я так же бесстрастно, будто интересовалась прогнозом погоды. На этот раз он даже не удивился. Ответ последовал мгновенно, без раздумий. — Да. Если бы не было другого выбора. — Значит, он тоже так умеет. Или что-то похожее.— сразу решила я. — Ясно. Азриэль двинулся следом, и я, опираясь на его руку, шагнула за ними в белое безмолвие леса. Его присутствие рядом было таким же неоспоримым, как холод и снег. Чужое. Но в данный момент — единственная твердая точка в рушащемся мире. Он вдруг произнёс, всё так же глядя прямо перед собой, низким, ровным голосом, который едва пересилил шум ветра: — Я никогда не лез в твою голову. Я повернула к нему лицо, поймав резкий, чёткий профиль. — Да, — сказала я тихо, но так, чтобы он точно услышал. — Я знаю. Наступила пауза, наполненная лишь хрустом снега. И тогда его рука под моим локтем изменила хватку. Она не стала сжимать сильнее. Наоборот, его пальцы разжались на миг, лишь чтобы сместиться на пару сантиметров выше, обхватив теперь не локоть, а верхнюю часть моего предплечья. Движение было удивительно плавным и… бережным. Его ладонь, тёплая даже сквозь перчатку и мой рукав, легла на самое чувствительное место, где прощупывается кость и тонкая кожа над венами. А потом он, не меняя темпа шага, мягко, но неуклонно притянул меня чуть ближе к себе, сократив и без того маленькую дистанцию между нами так, что моё плечо касалось его груди. Это не было порывом. Не было попыткой удержать или поддержать. Это был жест. Чёткий, безмолвный и невероятно интимный в своей сдержанности. Ответ на невысказанное. Подтверждение. Я знаю, что ты знаешь. И это имеет значение. Я не отстранилась. Позволила этому жесту случиться. Позволила ему вести меня чуть ближе, чувствуя, как его тепло через ткань начинает понемногу прогонять внутреннюю дрожь, которую я так отчаянно пыталась скрыть. Он ничего больше не сказал. И я тоже.