Один среди Вечной Охоты

Ворота были открыты. Не просто открыты — они зияли проемом в ледяной стене, тёмным и безмолвным, как пасть. И перед ними стоял один-единственный страж. Он был похож на Сиврен, но мужского пола. Высокий, даже выше Азриэля. Пластины его доспехов были не из металла, а из полированного, голубоватого льда, сращенного в идеальную, смертоносную форму. Бледная кожа, волосы белее снега. Его лицо не выражало ничего. Абсолютного, ледяного безразличия. Я подошла, не сбавляя шага. Он поднял руку в латной перчатке, не для приветствия — как барьер. — Приглашение, — произнес он. Голос был ровным, без интонации, как скрип льда под давлением. Я остановилась, медленно, не отрывая от него взгляда, протянула руку на которой отпечаталось приглашение в виде снежинки. Он долго смотрел, потом поднял глаза на меня и молчал, долго. Я решила разорвать тишину. — Я бы сказала «приятно познакомиться», но это было бы ложью. Он отступил на шаг, пропуская. Я сделала шаг вперёд — и лёд под моими сапогами не просто хрустнул. Он треснул. Звонкий, чистый звук, как разбивающееся стекло. От места, куда я ступила, по идеальному, зеркальному полу вестибюля побежала тонкая, но отчетливая паутина трещин, уходящая вглубь зала. Страж посмотрел на трещину, потом на меня. Его безразличие дрогнуло на долю секунды, сменившись холодной оценкой. — Ты пришла не с добром. Я рассмеялась. Коротко, резко, без единой капли веселья. — Ты говоришь очевидные вещи. — Зачем ты здесь? — спросил он, его голос стал чуть тише, но от этого только весомее. Я посмотрела ему прямо в пустые светло-голубые глаза, и вся моя холодная, концентрированная ярость, всё моё желание разнести этот проклятый замок в пыль, чтобы он не достался никому, сфокусировалось в одной фразе: — Забрать долг. Он выдержал мой взгляд и медленно кивнул, как будто поставил какую-то внутреннюю галочку. Потом развернулся и пошёл вперёд, не проверяя, иду ли я. Мы вошли внутрь. Тепло ударило в лицо — удушающе комфортное, обволакивающее. Всё вокруг светилось изнутри мягким, молочным сиянием. Лёд. Всё было изо льда. И с каждым моим шагом в этом идеальном мире что-то скулило и напрягалось. Я видела это краем глаза — когда моё отражение мелькало в полированных стенах, лёд под ним мутнел. Когда я проходила мимо изящной ледяной колонны, на её поверхности появлялась сеть микротрещин, будто от внезапного мороза. Я шла, а за мной тянулся невидимый шлейф тихого разрушения. — Да я как в том дешевом фильме ужасов — злодейка, от шагов которой трескается земля. Или, нет, скорее как живое воплощение особо агрессивного кариеса для ледяных памятников. — Мысль была язвительной, почти смешной, и это нравилось. Горькая усмешка тронула губы. — Отлично! Вот теперь это именно то впечатление, которое я хочу произвести! Надеюсь, эти трещины они не залатают, и вся эта сияющая глыба похоронит их всех заживо под тоннами собственного высокомерного хрусталя! — подумала я. Мы шли по длинному, прямому коридору. Других путей не было. Слева, в конце, зиял вход в огромный зал, залитый светом. Я уже направилась туда, когда перед самым выходом, с оглушительным, рокочущим ГРОХОТОМ, из самого потолка перед моим носом обрушилась ледяная решётка. Массивные прутья толщиной в руку, украшенные шипами, врезались в пол, преграждая путь. Я не вздрогнула. Просто остановилась. Потом медленно повернула голову к стражу, который стоял справа от меня. — Проверок недостаточно? — спросила я, и в моём голосе зазвенела опасная, сладковатая усталость. — Или вы просто боитесь, что я украду ледяной диван? Он молчал. Я подошла к решётке. Не пыталась её раскачать. Просто подошла очень близко, так, что могла разглядеть каждую зазубрину на шипах. Потом обернулась к стражу. Подошла к нему так же близко, нарушая все дистанции приличия, и посмотрела снизу вверх в его бесстрастное лицо. — Да, — сказала я тихим, доверительным шёпотом, который, однако, несся по всему коридору. — Мне бы очень хотелось проткнуть тебя этой решеткой. Я выдержала паузу. Потом отступила на шаг, и мой голос громко, чётко, полный презрения, ударил в стены пустого зала за решёткой: — НО Я НЕ БУДУ ЭТОГО ДЕЛАТЬ! Я ПРИШЛА ЗАБРАТЬ ДОЛГ, НЕ БОЛЕЕ! Пока что. Эхо прокатилось по коридорам, затихло. Наступила полная тишина. Даже светящийся лёд, казалось, затаил дыхание. Я повернулась к решётке, скрестила руки на груди и стала ждать. Просто ждать. Азриэль стоял сзади, в двух шагах, он был сзади все это время. Он не сделал ни звука, не двинулся с места. Его молчаливое наблюдение было хуже любых насмешек. — Охранник чертов! — пронеслось у меня в голове. Я стояла, глядя в зал сквозь прутья, чувствуя, как трещины под моими ногами медленно, но верно расползаются дальше, будто сам замок содрогался от сдержанной угрозы, которую я в себе несла. Тишина после моего крика длилась ровно до того момента, когда трещины от моих ног дотянулись до основания ледяной решетки. Тогда, с тихим, мелодичным звоном, прутья просто растворились в воздухе. В проеме стояли двое. Мужчина, будто высеченный из самой сердцевины ледника. Кожа бледнее лунного света, волосы короткие и белее свежего снега, глаза — бездонные осколки голубого льда. На нём — простая, но безупречная одежда из белого и серого меха, а на голове — корона из мерцающего, вечного хрусталя. Он излучал холод, который был не температурой, а самой сутью. Рядом — женщина с серебристо-белыми волосами и живыми, тёплыми, но не менее острыми голубыми глазами. Она смотрела на меня с пристальным, анализирующим вниманием, мгновенно считывая картину: ярость, боль, сломанный палец, готовность к взрыву. Мужчина первым перевёл ледяной взгляд на Азриэля, который стоял сзади, как тень. — Ты сопровождаешь? — его голос был тихим, но резал тишину, как лезвие. — Я следую за ней, — ответил Азриэль ровно. В этот момент в зал, соблюдая дистанцию, вошли Ризанд и Фейра. Они остановились позади, образуя вместе с Азриэлем молчаливый, напряженный треугольник. Фейра выглядела сосредоточенной, её взгляд скользил между мной и Лордом Льда. Ризанд был непроницаем, как всегда, но его фиолетовые глаза пристально изучали мужчину в ледяной короне, словно раскладывая его на составляющие в уме. Ледяной взгляд скользнул по вновь прибывшим, оценивая, а затем вернулся к Азриэлю. — И ты гарантируешь их безопасность? И нашу? — Вопрос прозвучал с той же ледяной прямотой. Откровенный намёк на бомбу замедленного действия по имени Анна Винчестер. — Он не может этого гарантировать, — выпалила я моментально, перехватывая инициативу, и сделала шаг вперёд, навстречу этому ледяному взгляду. — Потому что этот вопрос касается меня лично. — Я выдержала паузу, давая словам осесть. — И я тоже не могу вам этого гарантировать. Холод в воздухе сгустился, стал почти осязаемым. Мужчина медленно склонил голову набок, его ледяные глаза сузились. — Ты себя не контролируешь. И тут я рассмеялась. Это был не смех, а короткий, резкий, истеричный звук, полный такой чистой, невероятной иронии, что он прозвучал громче любого крика. — Есть вещи, которые контролировать невозможно. Иллюзия тотального контроля — это детская сказка для тех, кто слишком долго живёт и слишком сильно боится хаоса. Тебе это нужно понять больше, чем мне. Всё, что мы можем — это сделать выбор. И ты свой уже сделал. Ты выбрал не отдавать долг. Ты выбрал играть в игры. Ледяное лицо дрогнуло. Не эмоцией, а холодным, безжалостным несогласием. — Ты не права. Долг будет отдан. После аудиенции. Согласно обычаю. — Ах, «обычай»! — я фыркнула. — Тогда зачем было пытаться нас убить? Или свести с ума? Это тоже часть милого зимнего «обычая» — заманить в ловушку и посмотреть, выживет ли он, чтобы получить своё? — Это была не моя прихоть, — ответил он, и в его голосе впервые прозвучала не защита, а констатация непреложного факта, как закон физики. — Это Зима. Сама её суть. Земля почуяла в тебе что-то… иное. Чужеродное. Мощное. Она проверяла тебя. Я лишь наблюдал. — Наблюдал? — Я почувствовала, как кровь ударяет в виски. — Ты наблюдал, смогут ли мышки в лабиринте добежать до сыра!! И ты называешь это не своей прихотью? Ты — Верховный Лорд Зимы как я поминаю! Ты здесь главный! Или твоя власть — тоже иллюзия? Ты просто марионетка у своей же магии? Холод от него усилился, но теперь в нём чувствовалась не просто мощь, а обида. Я задела что-то священное. — Я не марионетка. Я — её воплощение. И её законы выше личных долгов. Она должна была узнать, что ты такое. — Узнала? — Я развела руки, как бы демонстрируя себя. — Это не честь. Это не закон. Это — низость. Я сделала паузу, глотая горький комок ярости. — Ты говоришь, долг будет отдан. Хорошо. А если бы я умерла там? Кому бы вы тогда отдавали свой «долг жизни»? Призраку? Ведь смерть могла быть очень даже реальной. Или ваш «закон» гарантирует, что испытание не убьёт? — Путь не дал бы тебе больше, чем ты могла вынести, — произнес он с той же ледяной, непоколебимой уверенностью. Вера в непогрешимость своей системы. И это было последней каплей. Всё внутри меня закипело, и слова вырвались наружу не криком, а тихим, леденящим проклятием, которое повисло в воздухе тяжелее любого мороза. — Тогда я желаю тебе, — начала я, и каждый слог падал, как отточенный клинок, — и каждому твоему ребёнку, нынешнему и будущему… пройти ТОЧНО ТАКОЙ ЖЕ путь. Пусть ваша земля, ваш «закон» проверит и вашу суть. Пусть каждый из вас заглянет в свою самую страшную боль, останется с ней наедине, и пусть кто-то снаружи решит, «выдержали» ли вы достаточно, чтобы получить то, что вам причитается по праву. Я желаю вам прожить свой личный ад снова — я вспомнила что рассказывал Ноэль про то где был убит его отец, про их войну — под Горой. — в этот раз моя речь была ледяной, как и он сам. Я закончила. В зале стояла такая тишина, что был слышен лишь тихий, непрекращающийся треск льда — замок продолжал реагировать на злость, которую я больше не сдерживала. Каллиас, так звали Верховного Лорда Двора Зимы, смотрел на меня. Его ледяное лицо ничего не выражало. Но холод, исходивший от него, стал плотным, смертоносным. Он был уже не просто силой природы. Он был оскорбленной памятью, болью, которую я только что растормошила. Воздух звенел от напряжения, иней запрыгал по стенам, превращая светящиеся узоры в белые, мёртвые паутины. Он не двинулся с места, но казалось, что весь замок сжимается вокруг нас, готовый раздавить. Азриэль шагнул вперёд. На этот раз не просто встал между. Он развернулся ко мне боком, приняв позицию, которая закрывала меня от прямого взгляда Каллиаса, и одновременно — от любого возможного удара. Его тени зашевелились у его ног, сгущаясь в барьер из самой тьмы. Он не сказал ни слова. Но его спина, его поднятые плечи, его готовность принять удар — говорили громче любых угроз. Я посмотрела на его спину, на это немое, самоубийственное предложение стать щитом. — Пф…. Не думай, что это для меня ценно сейчас. — сказала ему в спину. — Отлично! — выкрикнула я, и голос сорвался на хрип. — Значит, сдохнем тут все вместе! Замечательный итог для вашего «долга чести»! Инстинктивно, не раздумывая, я рванула здоровой рукой к поясу. Пальцы нащупали рукоять мачете. Лёд металла был обжигающе холодным. Я вытащила его одним резким движением. Он не сверкнул — в этом светящемся зале сталь выглядела тусклой, живой, смертной. Я не занесла его для удара. Просто держала перед собой, как последний, жалкий аргумент в мире, где аргументы были ледяными коронами и древней магией. И тогда вмешалась женщина, которая стояла рядом с ним. — Каллиас. — Её голос не был громким. Он был как удар хлыста по льду — резкий, чёткий, не терпящий неповиновения. Она шагнула к своему лорду и положила руку ему на грудь. Не умоляюще. Приказывающе. — Оставь. Сейчас же. Ты выше этого. Ледяной взгляд Каллиса медленно, с невероятным усилием, оторвался от меня и перешёл на неё. В его глазах бушевала буря — ярость, боль, унижение. Но под её пристальным, требовательным взглядом шторм начал стихать, уступая место глухому, леденящему молчанию. Холод не исчез, но его убийственная концентрация рассеялась. Только тогда она обернулась. Её взгляд встретился со взглядом Азриэля. В её глазах не было страха. Было понимание. И просьба. — Я подойду к ней, — сказала она тихо, но так, чтобы все услышали. — Я не причиню ей вреда. Азриэль не двигался. Он смотрел на неё, оценивая, взвешивая риски. Потом его взгляд скользнул ко мне — на моё бледное, искажённое яростью лицо, на мачете в руке. И, сделав едва заметный, почти неохотный шаг в сторону, он открыл проход. Но не отошёл. Он остался в полушаге, готовый в любой миг снова встать между нами. Она медленно подошла ко мне и не опускала глаз, не делала резких движений. Остановилась в двух шагах, на расстоянии, которое не было ни угрожающим, ни подобострастным. — Меня зовут Вивиана, я Верховная Леди Двора Зимы и я прошу прощения, — сказала она. И эти слова прозвучали не как пустая формальность. В них была тяжесть настоящего признания. — Не за испытания. Они… часть того, кто мы есть. Но за то, как с тобой говорили. За холод, который встретил тебя здесь. И за ту боль, на которую ты только что указала. Она… не должна была быть использована как оружие в споре. Никогда. — Она сделала паузу, её голубые глаза были полны сложной, неподдельной печали. — Ты права. Долг есть долг. И он будет отдан. Не как награда. Как обязанность. Завтра. А сейчас… позволь нам дать тебе то, что тебе нужно больше всего: покой и лечение. Хотя бы на одну ночь. Я слушала её. Разум, отстраненный и холодный, уже анализировал ситуацию: продолжать конфронтацию — глупо и смертельно опасно. Её слова — не капитуляция, а разумное предложение о перемирии. Моя ярость ещё клокотала, но она начинала отступать под натиском ледяной логики. Я медленно, очень медленно, опустила мачете. Лезвие больше не было направлено в пространство между нами. Я не вложила его в ножны, просто позволила руке опуститься вдоль тела. С этим движением внутреннее напряжение тоже ослабло. И, как прямое следствие, тихий, но отчётливый треск льда вокруг моих ног прекратился. Замок перестал разрушаться. — Извинения приняты, — сказала я ровно. Мой голос звучал устало, но без прежней дрожи. — Мне нужно… Вивиана мягко перебила, и в её голосе прозвучало лёгкое, почти незаметное облегчение. — Спасибо. — Она сделала едва уловимый кивок. — Я покажу тебе твои покои. И мы окажем помощь твоей руке. — Она на мгновение замолчала, давая мне выбор, который не был приказом. — Ты примешь её? Я посмотрела на свой сломанный, посиневший мизинец, почувствовав пульсирующую боль, которая наконец-то вышла на первый план, затмив ярость. — Да, — ответила я просто. Вивиана молча проводила меня по бесконечным, сияющим коридорам. Азриэль, Ризанд и Фейра шли сзади, но на почтительной дистанции, будто понимая, что этот хрупкий мост между мной и Зимой может рухнуть от лишнего слова. Каллиас не последовал за нами. Он остался в том зале, растворившись в своём ледяном молчании. Мы остановились у высокой арки. Вивиана отодвинула створку из матового, узорчатого льда, пропуская меня в покои. Комната была... огромной. И тихой. Здесь не было ослепительного сияния коридоров. Свет струился мягко, из самих стен, окрашивая всё в глубокие, успокаивающие оттенки зимней ночи — синий, серебристый, белый. Воздух был тёплым и неподвижным. В центре стояла массивная кровать, утопающая в шкурах. В углу виднелась ниша с гладкой каменной чашей, наполненной водой, от которой поднимался легкий пар. — Здесь тебя никто не потревожит, — тихо сказала Вивиана. — Если что-то понадобится, позови. Стены… услышат. Я стояла на пороге, всё ещё чувствуя дрожь в коленях, сжав здоровой рукой ремень сумки. — Спасибо, — выдохнула я. Голос звучал хрипло и устало. Я встретилась с её взглядом. — Не только за комнату. За… понимание. Её губы тронула едва заметная, печальная улыбка. Из тени другого ответвления коридора вышли две фигуры. Они двигались бесшумно, почти сливаясь с окружающим светом. Обе были женского пола, но в них не было ни малейшего сходства с Сиврен или Вивианой. Их кожа была того же бледного, почти прозрачного оттенка и на ней, словно татуировки или природный узор, просвечивали тонкие, серебристые прожилки, похожие на морозные узоры на стекле. Волосы — белые, как иней, заплетены в сложные, но не вычурные косы, убранные назад. Они были одеты в простые, серо-голубые одежды без единого украшения. Их лица были спокойными и абсолютно сосредоточенными, а глаза — цвета зимнего неба перед снегопадом, ясными и лишенными лишних эмоций. Они несли с собой ауру тихой, безмолвной компетентности. — Они позаботятся о твоих ранах, — тихо сказала Вивиана, жестом приглашая их следовать в комнату. — И уйдут, когда ты захочешь. Я молча кивнула, чувствуя, как последние силы готовы покинуть меня. — Хорошо. Они вошли не производя ни звука и дверь за ними закрылась оставляя в комнате только нас троих. Я обвела взглядом комнату — ту самую огромную, тихую пещеру из света и льда — и повернулась к ним. — Ваши имена? Они переглянулись, быстрый, почти незаметный взгляд, полный какого-то внутреннего согласования. Потом та, что была чуть выше, ответила ровным, мелодичным голосом: — Морин. — Она кивнула на свою спутницу. — Нита. В их интонации не было ни высокомерия, ни подобострастия. Была простая констатация факта, как у солдата, называющего своё звание. — Хорошо, — сказала я просто. Нита жестом, мягким и точным, указала на низкий ледяной табурет у стены. Я подошла и села. Морин опустилась передо мной на колени, её пальцы, холодные и невероятно лёгкие, коснулись моей левой руки. Она не спросила о боли, не сделала сочувствующего лица. Её взгляд был полностью поглощён работой. Она аккуратно взяла мой сломанный мизинец. От её прикосновения пошло не больное, а странное, ледяное онемение. Её ладонь засветилась мягким серебристым светом, таким же, как прожилки на её коже. Под этим светом кость в моём пальце... не хрустнула, а будто вспомнила своё правильное положение. Боль утихла, сменившись глубоким, холодным зудом внутри. Через минуту она отпустила руку, и я смогла пошевелить пальцем. Он был цел. Синяк и отек медленно таяли на глазах. Тем временем Нита разорвала штанину до конца и осторожно размотала мою пропитанную кровью повязку на бедре. Она изучала рану с безэмоциональным вниманием. Потом наложила на неё обе ладони. От неё исходил не свет, а тишина — ощущение замирания, прекращения всех процессов. Когда она убрала руки, рана была чистой, края стянулись свежим, розовым шрамом, который уже не болел. Всё это было сделано молча, с потрясающей эффективностью и полным отсутствием любопытства к тому, кто я и как получила эти травмы. Они были как идеальные, живые инструменты. Когда они закончили, обе поднялись и отступили на шаг, снова глядя на меня теми же ясными, зимними глазами. Я перевела взгляд с зажившего пальца на шрам на бедре. Дыхание стало чуть ровнее. — Спасибо, — сказала я, и в этом слове была не благодарность, а признание выполненной работы. — Оставьте меня. Одну. Они развернулись и бесшумно вышли, закрыв за собой дверь. И вот я осталась одна. Тишина, теперь уже полная и окончательная, обрушилась на меня всей своей физической тяжестью. Шум крови в ушах стих. Я поставила сумку в угол и, не в силах больше стоять, побрела к нише с водой. Теплый пар ласково касался лица. Без раздумий, всё в той же грязной, пропахшей страхом и кровью одежде, я шагнула в глубокую каменную чашу и погрузилась с головой. Тепло обняло меня, проникло сквозь ткань к замёрзшей коже. И под водой, в полной, оглушающей тишине, всё наконец вырвалось наружу. Это был беззвучный вопль. Спазмы сжимали горло, выталкивая пузыри воздуха. Слёзы текли без остановки, смешиваясь с тёплой водой, невидимые и горячие. Я свернулась калачиком на дне чаши, обхватив колени. Разваливалась на осколки стыда, ярости, невыносимой усталости и одиночества. Мысли неслись обрывками, как осколки разбитого зеркала, в каждом — обманутое доверие Ноэля, ледяные глаза Каллиаса, собственное отражение в трескающемся льду. Воздух кончился, в лёгких закололо, но даже это ощущение было лучше душевной боли. В последний момент инстинкт выживания заставил меня вынырнуть. Я схватилась за каменный край, судорожно глотая воздух, слёзы и вода стекали по лицу. Выбравшись, я, мокрая и дрожащая, поползла к кровати. Скинула с себя промокшую, тяжёлую одежду, оставив её мокрой кучей на полу, и закуталась в первую попавшуюся шкуру. Её грубый, животный запах, тепло и тяжесть были утешительны. Как будто что-то живое и простое, не требующее слов, обняло меня. Я забралась вглубь ложа, уткнулась лицом в мех и зажмурилась. Физическое истощение было тотальным. Влажные волосы холодным комком лежали на шее, но тело постепенно согревалось под шкурой. Сознание начало сползать в тёмную, мягкую пустоту, унося с собой остроту боли, оставляя лишь тяжёлое, одеревеневшее горе где-то глубоко внутри. Последним смутным ощущением перед тем, как провалиться в небытие, было тепло шкуры на щеке. И я уснула. Не потому что хотела. Потому что отключилась. Тело и разум вынесли свой вердикт, и приговором был полный, беспробудный, тяжёлый как свинец сон, в котором не было ни снов, ни кошмаров — только тёмное, тревожное забвение.